🔹Исповедь освобождённого рыцаря🔹

Тяжёлая металлическая дверь наконец поддалась и со стоном отворилась наружу. В лицо мне ударил резкий, промозглый ветер. Воздух свободы оказался на удивление холодным; он пах сырой землёй, прелой травой и скорым дождём. После пяти лет могильного тлена этот простой глоток заставил мои лёгкие болезнечно сжаться. Я зажмурился, подставляя грязное лицо под порывы ветра, пока серое, затянутое тучами небо медленно проступало сквозь пелену выступивших слёз. Стражники шли за спиной, крепко сжимая своё оружие; по скрипу кожаных перчаток на древках копий и прерывистому дыханию легко угадывался их страх. Только одно существо абсолютно не боялось. Его хищная зубастая улыбка явно жаждала крови, но в чёрных глазах не отражалось ничего, кроме меня и серого неба. Не стоило заставлять долго ждать это чудовище. Не знаю, что у него на уме, но я определённо вхожу в его планы, и, видимо, давно. Мне было всё равно. Я не ждал больше ничего, кроме новой борьбы, но жестокая усталость тяготила мои плечи. Где-то под лопатками скреблась и ворочалась тьма, желая вырваться из-под кожи — видимо, почуяла простор промозглого неба. Я нагнулся и шагнул в карету, стоявшую во дворе. Одна клетка менялась на другую. Всё то же, всё так же. Тесно. Душно. Эвалар запрыгнул следом, легко и невесомо, издевательски послав воздушный поцелуй застывшим тюремщикам. — Трогай, извозчик! — нараспев крикнул он. Карета тронулась. Бард расположил свои изящные ноги на противоположном сиденье, прямо рядом со мной. Он с упоением разглядывал меня и продолжал улыбаться, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую. Его руки были сложены крест-накрест на груди. — Ты, наверное, красавчик под всеми этими лохмотьями, — задумчиво протянул он. Мне стало тяжко под столь пристальным, пожирающим взглядом. — Можешь не пялиться, — прохрипел я. Голос прозвучал тихо и скрипуче. — Какой ты всё-таки скромный, — отмахнулся он, хихикнув. — Небось ещё и девственник? Я промолчал, отвернувшись к зашторенному окну. — Что, правда?! — подскочил он, расширив глаза, и придвинулся почти вплотную. — Это типа клятва у рыцарей такая: «честь, долг и непорочность»? Хотя больше похоже на священнослужителей. — Бард озадаченно постучал ногтем по подбородку, словно обдумывая эту мысль. — Клятва... — прохрипел я с горькой усмешкой в сторону. — О! Ты умеешь улыбаться! — расцвёл бард. Он подался ещё ближе, практически нарушая тесное пространство между сиденьями. Запах сырости, исходящий от моей робы, столкнулся с его едва уловимым, приторно-сладким ароматом — так пахнут экзотические ночные цветы, распускающиеся на костях. — Клятва, значит, — протянул он, и в его голосе зазвенели весёлые, издевательские нотки. — Надо же, тридцать лет верности выдуманным обетам! И ради чего? Чтобы те, кого ты защищал, заживо сожрали твоё имя, а «братья по оружию» воткнули нож в спину? Бард резко перевернулся на сиденье, принимая полулежачее положение, и закинул голову на мягкую кожаную обивку. Багровые пряди разметались по его лицу, открывая взгляду симметричные шрамы. — Человеческая мораль — такая забавная штука. Вы сами придумываете себе цепи, добровольно надеваете их на шею, а потом искренне удивляетесь, почему вам тяжело дышать. Но ты... ты ведь другой, Ивир. Я чувствую, как под твоей кожей ворочется нечто куда более честное, чем рыцарский кодекс. Оно голодно, верно? Он скосил на меня свои абсолютно чёрные глаза, в которых не было зрачков — лишь бездонная, затягивающая пустота. — Ну, если за столько лет ты разучился это делать, я могу тебе помочь, — не спрашивая моего разрешения, он нагло пересел прямо мне на колени и расправил опасную бритву. Холодная сталь блеснула около моего лица. Я замер. Дыхание перехватило, а чудовище под моей кожей глухо зарычало, готовое выпустить когти и переломить эту тонкую фарфоровую шею. Но Эвалар сидел на моих коленях совершенно спокойно, почти невесомо, будто весил не больше сухой ветки. От него пахло той самой приторной сладостью, а лезвие опасной бритвы застыло в паре дюймов от моего горла, отражая серый свет, пробивавшийся сквозь щели оконных штор. — Только дёрнись — и мы испортим твою чудесную шею ещё до того, как доберёмся до замка, — промурлыкал он, и его багровые пряди коснулись моего лба. — Расслабься, рыцарь. Считай это актом высочайшего королевского милосердия. Или моей личной прихотью. Мне просто не терпится увидеть, что скрывается под этой дикой зарослью. Он свободной рукой бесцеремонно запустил пальцы в мою спутанную бороду, приподнимая голову за подбородок. Его пальцы были ледяными, гладкими и пугающе сильными. Я не шевелился. Голубой огонь в моих глазах встретился с беспросветной чернотой его взгляда. Опасность, исходившая от этого существа, бодрила лучше любого вина. Лезвие коснулось щеки, с тихим, шуршащим звуком срезая первый колтун грязных волос вместе с налипшей за годы тюремной грязью. — Надо же, — тихо напевал бард, методично и ловко орудуя бритвой, словно смычком по струнам. — Под этой коркой действительно есть кожа. И шрамы... О, я люблю шрамы. Они как дорожные указатели на теле, рассказывающие, где именно тебя пытались сломать. Карету ощутимо тряхнуло на ухабе. Бритва в руке Эвалара даже не дрогнула — его координация была сверхъестественной. Он наклонил голову, заглядывая мне прямо в лицо, и его зубастая улыбка стала ещё шире. — Скажи мне, Ивир, — вкрадчиво прошептал он, срезая очередную прядь у самого моего уха, — когда я закончу, ты останешься послушным псом нового короля... или мы всё-таки устроим в этой столице пожар, достойный нашей маленькой компании? — Зависит от намерений этого нового короля, — холодно и спокойно тихо отозвался я, глядя в упор на своего «цирюльника», который уже что-то мурлыкал себе под нос. — Намерения, желания... Всё одно. Лица их меняются, но суть остаётся одна и та же, — прощебетал бард, театрально вздыхая и откидывая сбритый локон куда-то себе за спину. — Ты ненавидишь людей? — я нахмурил брови, пристально следя за каждым его движением. — Не то чтобы ненавижу, это слишком большая честь. Ты же не будешь ненавидеть куриц и мстить им? Скорее будешь раздражён, если одна насрёт на твой любимый сапог. — Он пристально уставился на меня, словно чего-то выжидая. Потом его лицо изменилось в довольной улыбке. — Я же говорил — красавчик. Он с явным самодовольством продемонстрировал мне результат, держа перед моим лицом начищенную до блеска медную крышку шкатулки. Под многолетним слоем тюремной копоти, грязи и отросшей щетины действительно скрывалось лицо, которое я почти позабыл. Острые скулы, прямой нос, бледная, иссечённая мелкими шрамами кожа и эти глаза — неестественно, лихорадочно голубые на фоне серой каретной полутьмы. Из зеркала на меня глядел призрак того, кем я был тридцать лет назад, только ставший злее и старше. — Красавчик, — повторил бард, откровенно любуясь своей работой и ничуть не смущаясь моей угрюмости. Он ловко сложил опасную бритву и спрятал её в рукав камзола. — Ну а курицы... Что ж, они хотя бы несутся. А эти только и умеют, что делить власть и гадить друг другу на головы. Он всё ещё сидел на моих коленях, бесцеремонно и легко, словно домашний любимец. Его багровые волосы щекотали мне лицо, а шрамы на фарфоровых щеках казались тонкими линиями на надтреснутой маске. — Твое лицо всё ещё слишком близко, — напомнил я, и мой голос, освободившись от зарослей бороды, зазвучал ровнее, хотя в нём по-прежнему сквозил могильный холод подземелий. — Ах, какая неблагодарность! — Эвалар картинно вздохнул, но послушно соскользнул с моих колен обратно на противоположное сиденье. Он поудобнее перехватил свою лютню, лежащую рядом, и бережно коснулся струн пальцами. Карету снова качнуло. За окном шумел дождь, смывая дорожную пыль, а мы стремительно приближались к столице — и к новой клетке, которую нам обоим приготовил новый король.