🔹Исповедь освобождённого рыцаря🔹

Однажды скрип огромной ржавой двери разорвал привычную какофонию безумия в моей голове. Тяжёлый засов снаружи сдвинулся с надрывным звуком, который эхом раскатился по каменному мешку. Следом взвыли несмазанные петли, и в камеру ворвался свет — настолько яркий и яростный, что я инстинктивно вжался в угол, закрывая лицо грязной, покрытой шрамами ладонью. Сквозь щели между пальцами, сквозь набежавшие от резкой боли слёзы, я едва мог различить силуэт, замерший в дверном проёме. Там стоял человек. На нём не было стражнического доспеха — лишь дорожный плащ, из-под которого виднелся изящный, хотя и изрядно припыленный камзол. На плече покойно покоился ремень лютни. Бард слегка повёл головой, осматривая этот кошмарный вертеп, и на мгновение его ноздри брезгливо дрогнули. Даже для него здешний запах человеческого разложения был малоприятен. Однако к нему быстро вернулась привычная, чуть меланхоличная полуулыбка. Эвалар сделал шаг вперёд, аккуратно обходя лужу непонятного происхождения, и остановился, разглядывая закованное в цепи существо. — Ну и ну, — негромко, но поразительно надтреснуто и певуче произнёс бард. Голос его, привыкший заполнять таверны и площади, здесь казался чужеродным, слишком живым. — Признаться, я думал, что трибунал оставил от лорда Ивира лишь легенду для устрашения молодых рекрутов. Рад видеть, что слухи о твоей кончине преувеличены. Хотя... насчёт «радости» я, пожалуй, погорячился. Я молчал. Пересохшее горло могло издать сейчас разве что хрип. Чудовище внутри меня, убаюканное годами изоляции, лениво шевельнулось, реагируя на чужака, но я заставил себя вглядываться в свет. Я смотрел в чёрные глаза барда — они были привычнее, чем яркое сияние из-за двери. В них покоилась нечеловеческая тьма пещер, где копошатся сотни маленьких насекомых. Его кожа была слишком идеальной, больше похожей на покрытие фарфоровых кукол. Меж багровых прядей, ниспадающих на безупречное лицо, подобно трещинам расходились симметричные шрамы. — Твоё лицо слишком близко, — прохрипел я. За эти многие годы я, кажется, забыл, как пользоваться голосовыми связками. Говорить оказалось больно, почти так же, как смотреть на свет. Эвалар не вздрогнул и не отшатнулся. Напротив, его бездонные угольно-чёрные зрачки едва заметно расширились. Существо, скрывающееся под личиной барда, слишком хорошо знало, как звучит истинная жажда жизни. С тихим, почти кошачьим изяществом он медленно отклонился назад, разрывая опасную близость. Симметричные шрамы на его неестественно гладком лице дрогнули, когда губы вновь растянулись в вежливой, пустой улыбке. — Моя оплошность, — мягко, почти шёпотом отозвался бард, и в его голосе проскользнула странная, едва уловимая вибрация, похожая на шорох сухих листьев. — Забываю, что после долгих лет в темноте даже чужое дыхание кажется угрозой. Но согласись: раз ты всё ещё способен оценивать дистанцию и замечать детали, твоя душа не окончательно сгнила в этом углу. Эвалар выпрямился во весь рост, и его тень, длинная и неестественно угловатая в колеблющемся свете факелов, накрыла меня. Бард плавно опустил руку на рукоять висящего на поясе кинжала — скорее проверяя, насколько быстро я отреагирую на жест. — Говорить больно, я знаю, — продолжил он, и в его чёрных глазах на мгновение промелькнуло нечто похожее на мрачное понимание. — Но тебе придётся вспомнить, как это делается. Королю не нужен немой палач, ему нужен тот, кто сможет вынести приговор. Он сделал шаг назад, освобождая проход к двери, откуда струился свежий, пусть и резкий воздух свободы. Из коридора послышался глухой стук кандалов: стражники, приведшие барда, ждали снаружи, не решаясь подходить ближе к камере «чудовища». — Идти сможешь? — Эвалар чуть склонил голову набок, и багровые пряди скользнули по его идеальной скуле. — Или мне попросить этих трусов снаружи донести тебя на носилках? Предупреждаю сразу: зрелище будет жалкое, а у нас впереди слишком великие дела, чтобы начинать их с позора.