Кто боится меня? (тебе стоит бояться меня)

Воскресенье, 10 января Том решил сначала вернуть свои крестражи. Его дневник всё ещё находился в Хогвартсе, вне его досягаемости, а кольцо хранило следующую по величине часть его души. Кроме того, как бы ему ни было больно это признавать, это был самый очевидный из его крестражей, и поэтому Дамблдор первым бы его поискал, если бы всё выяснил. Пробиваясь сквозь густые заросли деревьев, он почувствовал, как на его губах появилось отвращение при мысли о том, каким высокомерным он был в подростковом возрасте. Семейные реликвии, очевидно, были бы первым выбором для крестража, и он ненавидел то, что опустился до уровня всех. Воздух был пропитан запахом влажной земли и гниющей растительности, а темная, обветшалая хижина возвышалась перед ним, словно памятник забытому прошлому. Он оставил Квиррелла в доме Риддлов, сказав, что просто выходит на прогулку. Для него это было обычным делом — заново учиться пользоваться своим телом ему потребовалось больше времени, чем он хотел бы признать, — поэтому мужчина нисколько не заподозрил неладного. Ветхий дом был таким же затхлым и грязным, каким он его помнил: старая деревянная дверь висела на петлях, а внутри валялись ржавые горшки и осколки стекла. Он не стал задерживаться у входа в дом своих некогда гордых предков; вместо этого он направился прямо в угол комнаты к изношенным половицам, которые скрывали часть его души. Том чувствовал могущественные чары, которые он наложил на крестраж, защитные обереги, которые отпугнули бы любого обычного волшебника. Но он был не обычным волшебником. Он был лордом Волан-де-мортом. Взмахом руки он начал снимать защитные заклинания одно за другим, бормоча себе под нос заклинания. Воздух искрился магией, и он чувствовал сопротивление заклинаний, когда они снимались. Это требовало времени и усилий, но он был терпелив. В конце концов, награда того стоила. Внезапно из кольца вырвался туман, окутав его холодной, темной пеленой. Он почувствовал присутствие крестража, части его души, заточенной в нем и пытающейся вырваться на свободу. Боль пронзила его тело, острая и обжигающая, поскольку фрагмент души сопротивлялся поглощению, но он был к этому готов — он даже приветствовал это. Боль была лишь небольшой ценой за власть, которая его ожидала. Он крепче сжал кольцо, сосредоточив всю свою волю на поставленной задаче. Заклинание усилилось, его голос эхом отражался от стен хижины. Это был жестокий процесс, две части его души сталкивались и сливались, вызывая волны агонии, обрушивавшиеся на него, — но среди боли присутствовало и чувство завершенности, ощущение того, что он… ну, не совсем целостный, но менее пустой, чем прежде. Он чувствовал, как растет его сила, как проясняется его разум. Пот струился по лицу Тома, но он не дрогнул. Он контролировал ситуацию, направляя магию, заставляя фрагмент души подчиняться, и наконец, кольцо дернулось в его руках, когда туман полностью исчез, поглотив его тело. Боль утихла, и он споткнулся, тяжело дыша, остаточные ощущения от ритуала все еще пронизывали его. Он посмотрел на кольцо, теперь уже простое украшение, чья магия иссякла. Крестраж исчез, он вновь поглотил его существо. Он чувствовал себя увереннее, контролировал ситуацию, был в здравом уме, как никогда за последние годы. Он молча надел кольцо на средний палец. Это была довольно вычурная вещь, должен был признать он, сделанная несколько неуклюже из золота, этот странный камень был слишком большим для его оправы. И… теперь, когда он рассматривал его, уделяя время изучению так, как никогда раньше, казалось, что на этой блестящей черной поверхности есть… резьба. Но нет. Нет, это была не резьба, это был символ, выгравированный в самом центре камня. И это был очень знакомый символ… Суббота, 16 января В течение следующих нескольких дней Том наслаждался ясностью ума и озарением — иначе и не скажешь; его сущность стала легче, чище, лучше. Ему даже удалось пропустить запланированную дозу эликсира, хотя он уже начал чувствовать первые признаки того, что он снова в нем нуждается. Похоже, что возвращения четверти души все еще было недостаточно, чтобы полностью сохранить рассудок, и он начал планировать возвращение оставшихся крестражей. Он также начал задумываться о своем… будущем. Насилие явно не было лучшим выходом, и он был бы дураком, если бы отказался от своего нового человеческого облика теперь, когда он его вернул, как бы неприятно это ни казалось ему поначалу. Квиррелл хорошо реагировал на его фальшивые улыбки, и даже Фрэнк Брайс расслабился рядом с ним, когда впервые рассмеялся в присутствии старика. Том когда-то считал его выше этих ничтожных людей, этих смертных, чьи жизни можно было оборвать вспышкой зеленого света. Он был лучше них, во всем превосходил их, даже сверхчеловек. И теперь, после всего, что произошло за последние двадцать лет, он всё ещё верил в это — несмотря на свою, по общему признанию, позорную гибель, его прежняя сущность всё ещё совершала магические подвиги, недостижимые для любого другого существа. Так что да, он всё ещё был намного выше этих простых существ во всех смыслах, но теперь, оглядываясь назад, он понимал, что его менее человеческая внешность была не совсем тем, к чему следовало стремиться. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как его прежний облик вселял страх в сердца как его последователей, так и врагов, но, как он убедился на собственном горьком опыте, чрезмерный страх мог быть очень вреден. Хотя его репутация достигла невообразимых высот, волшебному миру не потребовалось много времени, чтобы переступить ту грань, которая отделяет человека от чудовища. Возможно, на этот раз ему стоит выбрать более… доступный подход. Все еще могущественный, все еще умнее, все еще превосходящий, но… дружелюбный. Достижимый — или так они подумают. Идеальная сказка о превращении из нищего в богача, которой так одержимы простые люди. Он все еще может превратить себя в икону, символ, бога, которому будут поклоняться массы, оставаясь при этом человеком. Широкой публике не нужно было знать, что это ложь. Да, теперь он это понимал. Он мог создать себе новую личность — герцога Линкольна, приятного полукровку, сочувствующего обеим сторонам конфликта, — и занять как можно более центральное положение. Это стало бы настоящим испытанием его хитрости, его слизеринской крови. Он был бы волком в овечьей шкуре — или, возможно, змеей. В конце концов, гоблины уже придумали для него вымышленную предысторию. На Рождество он сам посетил Гринготтс, чтобы выяснить все детали — разумеется, под видом другого человека. Его менеджер по работе с клиентами сразу узнал его, независимо от того, был ли он в маскировке или нет, но ни ему, ни его коллегам было совершенно все равно, кто он на самом деле. На самом деле, они даже выглядели почти довольными его появлением, но было ли это связано с тем, что из-за войны многие крупные счета остались невостребованными, или с тем, что они помнили, что его первоначальная цель заключалась в предоставлении им больших прав, он не был уверен. В конце концов, у гоблинов была потрясающая память, но если и было что-то, что они любили больше, чем магию, так это деньги. Итак, теперь он официально был Томасом Слизерином, герцогом Линкольном, молодым человеком, который лишь недавно узнал о своем наследстве, поскольку получал домашнее образование от своей недавно умершей матери. Поскольку она не могла унаследовать титул, и его бабушка тоже, он не знал о герцогском титуле, пока не отправился в Гринготтс, — но он все равно был прямым потомком самого Салазара Слизерина, из женской линии, отделившейся и переселившейся в Албанию триста лет назад. Опровергнуть это утверждение было бы практически невозможно, учитывая древность рода Слизеринцев и то, насколько плохо он был задокументирован до середины 1700-х годов. Происхождение из Албании тоже вполне возможно, учитывая его бледную кожу и темные черты лица, а поскольку он провел там столько лет в качестве призрака, ему казалось, что он и так хорошо знает это место. Давно потерянный герцог, возвращающийся в Англию сиротой после трагической смерти матери… «Ежедневный пророк» просто с удовольствием бы это прочитал, представив его как байронического героя и с легкостью обеспечив его возвращение в мир волшебников. А оказавшись там… Том помнил свои первоначальные цели, до того как потерял рассудок вместе с частичками души, до того как утратил уважение и благоговение своих последователей, до того как потерял самого себя. Он знал, какова его конечная цель, знал, как и почему хочет изменить мир, но не знал, как именно собирается это сделать. В конце концов, его цели могли остаться прежними, но нужно быть полным идиотом, чтобы не понимать, что его прежние методы достижения этих целей привели к весьма нежелательным результатам. Возможно, ему был нужен новый путь. Насилие не сработало, война лишь пролила магическую кровь, но какие еще были методы? Способов осуществить смену режима, встряхнуть все правительство и улучшить мир, в котором они живут, заставить самодовольных политиков взяться за дело и наконец-то выполнять свою чертову работу, было немного. Революция не сработала, как и гражданская война. Но единственный другой способ получить контроль над правительством, над самим министерством, заключался в том, чтобы… в буквальном смысле получить контроль над самим министерством. Пробормотав быстрое заклинание тишины, чтобы отпугнуть подслушивающих, он повернулся к своему собеседнику за обедом, в то время как строители продолжали работать снаружи. Реставрация дома шла хорошо, но до ее полного завершения оставалось еще несколько месяцев. — Квиринус. Мужчина поперхнулся чаем, закашлялся, захлебнулся и быстро опустил чашку. — Э-э, д-да, мой господин? Он едва сдержал закатывание глаз, глядя на этого человека. — Скажи, кто сейчас занимает пост министра магии? — Корнелиус Фадж, милорд. Насколько я понимаю, это его второй год пребывания в должности. Том медленно кивнул. Фадж. Это имя ему было незнакомо. — Он популярен? Бровь Квиррелла нахмурилась. — Популярен, милорд? — Да, Квирин, популярен. Его любят? Поддерживает ли его широкая публика или презирает? Его приветствуют или осуждают? — О! Э-э, нет, не… не совсем, не настолько… насколько мне известно, милорд, — быстро объяснил он. — Насколько я помню, Альбус Дамблдор был самым, э-э, популярным кандидатом на замену предыдущему министру, и только после того, как он отказался от этой должности, Фадж получил работу. Конечно, учитывая количество писем, которые этот человек отправляет Дамблдору, спрашивая совета и все такое, они могли бы с таким же успехом делить эту должность! Он, конечно, из лучших побуждений, но… боюсь, он довольно глупец, милорд. Идеально. — Значит, он не будет баллотироваться на второй срок? — Я… ну, я недостаточно хорошо его знаю, чтобы сказать наверняка, но… — Квиррелл замолчал, но Том промолчал, поскольку мужчина, похоже, искренне обдумывал свой вопрос, а не пытался найти способ избежать проклятия. — Я верю, что он будет баллотироваться на переизбрание, — наконец сказал он, — но я очень сомневаюсь, что он победит. Во-первых, он явно отдает предпочтение чистокровным волшебникам и проявляет мало уважения к тем, кто… имеет более низкий статус. Он хорошо умеет поддерживать мир, пока это служит его же интересам, но… я думаю, люди хотят перемен, поэтому маловероятно, что его переизберут. Тогда, возможно… Том понимал, что о его прежнем облике и речи быть не может. Возвращение в мир волшебников в образе лорда Волан-де-Морта лишь вновь вселило бы в него страх, а он уже порядком устал от ненужного кровопролития. Кровь, пролитая во время последней войны, никому не принесла пользы, и уж тем более ему самому, а многие могущественные и талантливые ведьмы и волшебники погибли преждевременно. Но если война не была выходом, то, возможно, политика была бы лучшим вариантом. — У тебя есть скрытый талант, Квирин, — неохотно похвалил он. — Ты сказал, что министр работает здесь второй год? — Да, милорд, — охотно ответил Квиррелл, улыбаясь и слегка покраснев. — Он был избран в ноябре 1990 года, лишь немного обогнав Бартемиуса Крауча по результатам опросов общественного мнения. Если не будет вотума недоверия или серьезного скандала, он должен оставаться министром до следующих всеобщих выборов в 1997 году. Это дало ему всего пять лет, чтобы привести все в движение. Пять лет, чтобы решить, действительно ли это тот путь, по которому он хочет идти. Пять лет ушло на то, чтобы смириться с тем фактом, что теперь это был единственный оставшийся для него путь. Понедельник, 25 января Джинни Уизли бежала по коридорам Хогвартса, сердце бешено колотилось в груди. Она крепко сжимала дневник, впиваясь пальцами в потертую кожаную обложку. Страх и растерянность затуманивали ее мысли, смешиваясь с нарастающим чувством ужаса. Она была невероятно благодарна, когда впервые написала в дневнике, невероятно благодарна за то, что у нее есть кто-то, кто слушает ее, как… как друг. Том был таким терпеливым, таким сочувствующим, таким добрым, и с ним было так легко разговаривать, рассказывать ему обо всем, как ее братья дразнили ее, как некоторые другие девушки на ее курсе насмехались над ней из-за того, что у нее были подержанные мантии и книги, как она в последнее время начала смотреть на одного мальчика — и, если этого было недостаточно, это был мальчик из Слизерина! Джинни любила дневник, в каком-то смысле. Никто никогда не понимал ее так, как Том, и она была так рада каждый день делиться с ним своими переживаниями… но потом начались провалы в памяти. Сначала она думала, что сходит с ума. Она постоянно просыпалась в странных местах, не помня, как туда попала и что делала в эти потерянные часы. Однажды она даже проснулась с петушиными перьями на одежде, а в другой раз, в ночь на Хэллоуин, пришла в себя вся в красной краске. По крайней мере, она надеялась, что это краска… Нападения продолжались. Миссис Норрис, Колин Криви, Джастин Финч-Флетчли, Почти Безголовый Ник… кто будет следующим? И что еще хуже — она даже не помнила, где была во время каждого из них! Перси постоянно говорил ей, что она бледная и больше не похожа на себя, и часть ее задавалась вопросом, не считает ли он, что именно она стоит за нападениями. Часть ее задавалась вопросом, может быть, он прав. Шепот в ее голове, провалы в памяти, ужасающие сцены, где она видела окаменевших от страха учеников, — все это восходит к дневнику Тома Риддла. Она ворвалась в женский туалет на втором этаже, дверь захлопнулась за ней. Комната была тускло освещена, жуткую тишину нарушал лишь отдаленный звук протекающего крана. Треснувшее зеркало отражало ее бледное лицо и измученные глаза, резко контрастируя с той жизнерадостной юной девушкой, какой она была всего несколько месяцев назад. Джинни опустила взгляд на дневник, пальцы дрожали. Сначала он казался таким безобидным, доверенным лицом для ее самых сокровенных страхов и секретов. Она изливала душу Тому Риддлу, находя утешение в его понимающих ответах. Но теперь она поняла ужасную цену этого доверия. Кем бы ни был Том Риддл, кем бы он ни был, ему удалось получить над ней контроль — и она не могла позволить этому продолжаться. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, прежде чем подойти к одной из кабинок, открыть дверь и опуститься на колени у унитаза. Вид темной воды вызвал у нее дрожь, но она заставила себя сосредоточиться. Она должна была избавиться от дневника, во что бы то ни стало — Я не могу допустить, чтобы это повторилось, — прошептала она едва слышным голосом, — я не могу позволить тебе причинить боль кому-либо еще. С приливом решимости она попыталась запихнуть дневник в унитаз. Он был слишком большим, чтобы поместиться, и внутри нее закипело разочарование. Слезы навернулись на глаза, когда она сильнее надавила, желая, чтобы дневник исчез, чтобы он унес с собой всю боль и страх. Но он не сдвинулся с места. Дневник, казалось, насмехался над ее усилиями, его темная сила сопротивлялась ее попыткам изгнать его. — Пожалуйста, просто уходи! — кричала она, ее голос эхом отражался от кафельных стен. Она сделала последнюю отчаянную попытку, но дневник так и не прилип. Слезы текли ручьем, смешиваясь с холодным потом на лбу. Джинни рухнула обратно на пол, силы ее иссякли. Она чувствовала себя побежденной, подавленной Темной Магией, которая ее околдовала. Но она не могла сдаться. Она должна была найти другой путь! Собравшись с духом, она встала и оглядела ванную. Тусклый свет свечей отбрасывал зловещие тени, и тишина была почти гнетущей. Она взглянула на раковины, затем снова на унитаз. Глубоко вдохнув, Джинни потянулась к унитазу, ее пальцы коснулись обложки дневника. Она вытащила его, вода капала на пол. Она смотрела на него мгновение, испытывая смесь отвращения и страха. Эта маленькая, безобидная на вид книжка причинила столько боли… — Мне нужно попробовать что-нибудь другое» — пробормотала она дрожащим голосом. Она повернулась к раковинам и бросила дневник в одну из них. Может, если она наполнит раковину водой, дневник испортится. Стоило попробовать. Джинни открыла кран и наблюдала, как вода хлынула и наполнила раковину. Дневник на мгновение поплавал, а затем медленно опустился на дно. Она надеялась, что, утопив его, она как-то ослабит его силу, но в глубине души понимала, что этого недостаточно. Вода начала подниматься и переливаться через край раковины, обрушиваясь на пол и промочив её туфли. Джинни отступила назад, её дыхание прерывистое. Ванная комната быстро затоплялась, но дневник упорно оставался целым. Внутри неё нарастало разочарование и отчаяние, и она издала сдавленный рыдание. Она так старалась от этого избавиться! Но под этим разочарованием и отчаянием скрывалась яростная злость. Она, конечно, была в ярости на Тома за то, что он воспользовался ею, но она также была в ярости на себя, потому что, если быть совершенно честной, она позволила этим воспользоваться себе. Сколько раз отец предупреждал её о подобных вещах? Сколько историй она слышала о заколдованных книгах, которые выжигали глаза, или проклинали, заставляя говорить только лимериками, или не давали отложить книгу, как только её взяли в руки? Сколько раз родители внушали ей, что нельзя доверять ничему, что может думать самостоятельно, если не видно, где у него находится мозг? Но нет. Она их не слушала, правда? Вместо этого она была достаточно одинока, достаточно отчаяна, достаточно глупа, чтобы написать в книге, которая могла с ней разговаривать. Поддавшись ярости и страху, она вытащила дневник из раковины и направилась обратно к туалетной кабинке. В порыве гнева она швырнула его в унитаз, изо всех сил наступила на него ногой, а затем нажала на кнопку слива. Дневник ненадолго поднялся, когда вода начала закручиваться, но, хотя он и крутился, и крутился, он все еще был слишком большим, чтобы пройти через трубу, и через несколько секунд вода начала подниматься. Джинни едва успела отскочить назад, чтобы избежать брызг, когда унитаз переполнился. С опозданием она поняла, что оставила кран открытым, и что уровень воды на полу в ванной начал подниматься. Ей нужно было избавиться от дневника, и она это сделала — хотя он и не исчез навсегда. Быстро пробираясь сквозь затопленную плитку, она пыталась убедить себя, что это не имеет значения. Эта ванная комната всё равно была неисправна, поэтому она и выбрала её. Никто не собирался туда заходить, поэтому никто не найдёт дневник. Никто не собирался узнать, что она сделала. Сердце у нее все еще бешено колотилось, она распахнула дверь ванной и побежала. Воскресенье, 31 января Сделав глоток сладкого чая, Дамблдор оглядел тёплую комнату, посмотрев на своих коллег-профессоров. Это было их ежемесячное собрание персонала, которое обычно включало краткий обзор проблемных учеников, за которым быстро следовала неформальная беседа за печеньем и смехом. Но в последнее время атмосфера на их собраниях была довольно мрачной — что, конечно, вполне объяснимо, учитывая недавние события, и все же… — Вы действительно верите, что у виновника этих нападений просто изменились взгляды во время школьных каникул? Если бы Альбусу удалось собрать в бутылку столько презрения, сколько сейчас источает Северус, он был уверен, что разбогател бы. — Ну, я не вижу причин, почему бы и нет, мой добрый друг! — весело ответил Локхарт. — Сейчас как раз рождественский сезон и все такое! Может, он немного прониксч рождественским духом, пока был дома, и осознал свои ошибки. — Даже если бы „рождественский дух“ был реальным явлением… — О боже, Снейп уже и не пытался скрывать своего презрения. — …то вы понимаете, что обвиняете ученика в том, что он успешно применил одно из самых сложных заклинаний Темной магии не один, а четыре раза, и ни один сотрудник не заметил ни этого, ни того факта, что у нас, по-видимому, есть вундеркинд, более могущественный, чем сам Темный Лорд? Уверенная улыбка Локхарта несколько померкла. — О... я имею в виду... Если так посмотреть... Возможно, кто-то из старшеклассников...? — Что ж, вы же профессор Защиты от темных искусств, Гилдерой, — плавно произнесла Минерва, — так что вы должны знать лучше всех, на что способны наши нынешние студенты. Дамблдор был уверен, что только он знал её достаточно хорошо, чтобы заметить этот самодовольный блеск в её глазах — ну, разве что он и Северус. Словно почувствовав его мысли, на уголке рта Снейпа дернулась крошечная, но ужасно забавная ухмылка. — Да, Гилдерой, пожалуйста, скажите нам, кого именно вы подозреваете. Возможно, это Седрик Диггори с четвёртого курса? В конце концов, этот парень довольно талантливый дуэлист, и мы все знаем, насколько опасными могут быть хаффлпаффцы. — Северус! — тут же рявкнула профессор Спраут. — Прошу прощения!? Если кто-то из моих барсуков нападает на своих однокурсников, то это, несомненно, Линдерина Крейн! Мне всё равно, сколько ей лет, у этой девчонки ужасный характер! — Прошу прощения, Помона. — Снейп кивнул в её сторону. — Конечно, пятнадцатилетняя девушка — гораздо более вероятная подозреваемая в этом деле о покушении на массовое убийство. Локхарт всё ещё не понимал, что над ним издеваются, и Дамблдор с едва заметным виноватым весельем наблюдал, как тот широко раскрытыми глазами переводил взгляд с одного на другого. — Вы… вы ведь не думаете, что мисс Крейн за всем этим стоит, правда? — прошептал он. — Пятнадцатилетняя хаффлпаффка, вот это да! Хотя, если подумать, с этой девушкой всегда что-то было не так. Напоминает мне старуху, которую я встретил в России несколько лет назад. Боже мой … Дамблдор перестал его слушать. По правде говоря, он был обеспокоен — даже больше, чем ожидал. Двое студентов, один призрак и миссис Норрис уже окаменели, и он понятия не имел, кто или что за этим стоит. И всё же… казалось, нападения прекратились. Между первыми двумя была всего одна неделя, между третьей и четвёртой — чуть больше, но к настоящему моменту прошло уже больше месяца с момента последнего окаменения, и он с осторожным оптимизмом — и надеждой, что всё прекратилось навсегда. —Возможно, их отпугнула даже моя собственная репутация! Да, именно так! Когда они услышали, что я, Гилдерой Локхарт, преподаю в Хогвартсе, они испугались и убежали! Должно быть, они слышали о моем дуэльном клубе. Каким-то образом, вопреки всему, он превращал эту трагическую череду событий в историю о себе. Дамблдору хотелось бы сказать, что он удивлен. Конечно, он слышал об этом злополучном дуэльном клубе; именно он его и одобрил. Он знал, что это всего лишь очередная грандиозная затея Локхарта, которая вряд ли продержится и недели, но в самой идее были свои достоинства — поэтому он и назначил Северуса вторым профессором, ответственным за клуб. Насколько он понял, Локхарт столкнул Драко Малфоя и Рона Уизли, и всё закончилось разъяренной змеей, неудачным выбором заклинания со стороны Локхарта и испуганным первокурсником в лазарете, где ему лечили укус королевской кобры. Но Дамблдор также слышал, что вечер начался с того, что Локхарт и Северус «продемонстрировали», как нужно дуэлировать, и последний тут же напомнил глупцу, почему тот был левой рукой Волан-де-Морта — хотя, конечно, это было мало кому известно. В любом случае, Локхарта поставили на место, но Северус, абсолютный предатель, отказался рассказать об этом событии ни ему, ни Минерве. — Это произошло всего за несколько дней до рождественских каникул, и тогда же прекратились атаки. Не может быть, чтобы это было совпадением! — Локхарт заговорщически подмигнул Северусу. — Наверное, слухи распространились, да, Сев? У него дернулся левый глаз. — Ваш невероятный талант обезоруживать противника в первые три секунды? Несомненно. Улыбка Локхарта произвела странное впечатление. Казалось, он понял, что его только что оскорбили, но не совсем осознавал, как именно. Тем не менее, это его не остановило. — Честно говоря, я бы не удивился, если бы в следующем году мне предложили место в более престижном учебном заведении, таком как Илверморнт. — Ага, как же, — пробормотал Северус, а Минерва фыркнула в свою чашку. Мерлин, как же Дамблдор любил этих двоих. — Конечно, я не хотел никого обидеть, директор. За время обучения здесь я многому научился и навсегда буду рассматривать Хогвартс как ступеньку к лучшему и более светлому будущему. — Я рад, — ответил он с безразличной улыбкой, — но теперь перейдём к более важным делам… На этот раз Минерве так и не удалось сдержать смех. — А именно, первокурсники. Как у всех дела после рождественских каникул? — спросил он. — Я понимаю, что именно в это время многие студенты снова начинают скучать по дому. — В Равенкло всего один или два таких студента, — начал Филиус. — Но я поговорил с ними об этом и велел старостам внимательнее за ними следить, и, кажется, они снова успокоились. К сожалению, мисс Лавгуд по-прежнему постоянно дразнят из-за ее… э-э… своеобразных манер, но мы работаем над этим. — Боюсь, у меня в доме их гораздо больше двух, — сказала Помона. — Но вы же знаете, какие у меня барсуки; они держатся вместе и помогают друг другу, так что сейчас у меня нет никаких серьезных опасений. — Мне нечего сообщить о Слизерине, — просто сказал Северус и тут же проигнорировал укоризненный взгляд Дамблдора. Несомненно, в Слизерине был как минимум один ребенок, тоскующий по дому — это просто статистика, — но Северус был известен своей чрезмерной заботой о своих змеях и категорически отказывался назвать имя хотя бы одной из них, проявлявшей в данный момент какие-либо признаки «слабости». — Честно говоря, в этом году меня больше всего беспокоил мистер Криви, но, учитывая его нынешнее состояние… — Минерва замолчала, и атмосфера снова накалилась, когда все вспомнили о жизнерадостном одиннадцатилетнем мальчике, который сейчас лежал в лазарете, окаменев от страха. — Но помимо него, я внимательно слежу за Джиневрой Уизли, — продолжила она после небольшой паузы. — Как вы знаете, она довольно тихая девушка, которая держится особняком. Кажется, она неплохо учится в классе и выше среднего на уроках полетов, но в остальном старается не привлекать к себе внимания и не попадать в неприятности. Северус усмехнулся. — Как же он не похож на Уизли. — Я думаю точно так же, — ответила она с иронией. — Поэтому я и поговорила с ее старшим братом Перси во время рождественских каникул — все дети Уизли в этом году оставались в замке, пока их родители навещали старшего сына в Египте. Но, по словам мистера Уизли, Джиневра обычно гораздо бодрее и, кажется, совсем замкнулась в себе с тех пор, как поступила в Хогвартс. Дамблдор нахмурился, обеспокоенно глядя на себя, и наклонился вперед в кресле. — Издевательства? — Я этого не видел и не слышал. — Стоит ли привлечь к делу родителей девочки? — обеспокоенно спросила Помона. — Наверное, бедной девочке тяжело, что она не поехала домой на Рождество. — Учитывая, что в том же доме с ней живут еще четверо братьев и сестер, я сильно сомневаюсь, что причина в тоске по дому, — протянул Северус. — А чем же она занимается в свободное время, если не общается с другими? — По словам её брата, она постоянно что-то записывает в какой-то дневник, — ответила Минерва. — Но самое интересное, что я ни разу не видела, чтобы она им пользовалась на прошлой неделе, и, похоже, она счастливее, чем когда-либо. — В последнее время она, кажется, стала более спокойной, — согласился Филиус. — На самом деле, мне кажется, на этой неделе она впервые ответила на вопрос вслух на моем уроке. — Ну тогда, очевидно, ты делаешь что-то не так, Флитвик, дружище, — громко перебил Локхарт. — Ученики на моих уроках никогда не перестают болтать, а эта Дженнифер Уэйзелби — самая громкая из них всех! Буквально на днях я сказал… Дамблдор в очередной раз проигнорировал его. Пока мисс Уизли становилось лучше, ситуация выходила из-под его контроля — и у него были гораздо более важные дела, чем очередная интерпретация Гилдероем фразы «все, что вы можете сделать, я могу сделать лучше». Почему нападения прекратились? Конечно, он был невероятно благодарен за это, но всё равно это его беспокоило. Должна же быть какая-то причина, и уж точно не этот белокурый дурак спугнул преступника. Но что же? Насколько он мог судить, ничто даже не связывало эти нападения. Кот, призрак, первокурсник Гриффиндора и второкурсник Хаффлпаффа… оба маглорожденные… «Тайная комната открыта. Враги наследника, берегитесь!» Неужели…? Возможно ли это…? Но нет, конечно же, нет. Это просто нелепо! Лорд Волан-де-морт не мог стоять за этими нападениями; просто не мог! Хотя после того, как Квиррелл успешно украл Философский камень в прошлом году, вокруг царило подозрительное затишье… Дамблдор предполагал, что Квиринус в той или иной степени работал на Волан-де-морта, и эта возможность не выходила у него из головы, хотя всем своим существом он надеялся, что Квиррелл просто взял камень для собственных нужд. Но если это действительно был Волан-де-морт, и он успешно создал с его помощью Эликсир жизни, а затем вернул себе тело… Зачем ему было превращать кошку в камень?! Это не имело никакого смысла. С другой стороны, если эта «Тайная комната» действительно была давно утраченным владением Слизерина, то все остальные теории тоже не имели смысла. На двух студентов-маглорожденных было совершено нападение, что не могло быть совпадением, если бы не нападение на кошку и призрака. Была ли этому какая-то причина? Или миссис Норрис и сэр Ник просто оказались не в том месте и не в то время? Не стали ли они сопутствующими жертвами в стремлении преступника убить всех маглорожденных? Дамблдор отчетливо помнил, когда подобные нападения происходили в последний раз чуть более пятидесяти лет назад. Тогда окаменели многие студенты, гораздо больше, чем сейчас, но те нападения случались реже, и не все пострадавшие были маглорожденными или даже просто полукровками. Был и чистокровный маг, он был уверен; мальчик из Слизерина… Крочет? Кроули? Крокетт? Что-то вроде того. Возможно, мистер Криви и мистер Финч-Флетчли не были целью из-за своего происхождения, и так называемое чудовище Слизерина вовсе не существовало. Возможно, это была какая-то злая шутка, которую кто-то разыгрывал, используя легенду о Тайной комнате. Но кто бы стал так поступать? Слишком много обстоятельств указывало на то, что это не связано с Тайной комнатой, но в то же время, кроме Волан-де-морта, в Британии не было других змееустов, и если он действительно вернул себе телесную форму, то зачем, ради всего святого, ему тратить время на проникновение в Хогвартс, чтобы окаменять детей и домашних животных? Нет. Это было недостаточно масштабно, недостаточно драматично, недостаточно кроваво, чтобы это было делом рук Тома, а значит, виноват был кто-то другой… но, возможно, может быть, просто возможно, нападения действительно закончились. Пройдет еще несколько недель, прежде чем Северус сможет приготовить восстанавливающее зелье из мандрагоры, которое, как он надеялся, вернет окаменевших в их обычное состояние, но Помона заверила его, что мандрагоры готовятся хорошо. К экзаменам все их заботы должны закончиться. Допив остатки чая, он приготовился закончить совещание. Гилдерой продолжал читать Филиусу лекции о том, как преподавать, несмотря на то, что у старшего мужчины было почти на тридцать лет больше опыта, чем у него. Минерва и Северус что-то бормотали между собой, и, похоже, остальные сотрудники тоже отвлеклись на несколько более мелких разговоров. — Что ж, — сказал он, стараясь придать своему голосу нотку бодрости. — Спасибо всем за ваши новости. Давайте и дальше будем поддерживать друг друга и наших студентов, насколько это возможно. И, как обычно, если кто-то из вас заметит что-нибудь странное или если кто-то из наших студентов покажется особенно встревоженным, пожалуйста, немедленно сообщите мне об этом. Раздался общий ропот согласия, когда профессора один за другим встали, чтобы вернуться к своим обязанностям. Дамблдор же остался, налив себе еще одну чашку чая и погрузившись в размышления. Загадка нападений не давала ему покоя, отсутствие ответов постоянно вызывало у него разочарование. За свою долгую жизнь он пережил много испытаний, но это казалось… другим. В нем чувствовалось что-то более темное, что-то, что он не мог точно определить. И он не мог отделаться от ощущения, что этот короткий миг передышки продлится недолго.