Закатное солнце

— Время, Энди, время, — покачал головой мистер Гаррисон. — Оно сильнее всех нас. Его не остановить и не уничтожить. Оно не злое, оно не враг нам, но забывать о нем нельзя. Энди Райт молча дернула головой и подбросила булыжник в воздух. Камешек взлетел, крутанувшись вокруг своей оси, и приземлился ей обратно в руку. Медицинский халат лежал рядом, на ступеньках — Энди сняла его, потому что солнечные лучи первых августовских дней не щадили никого, даже ее, что прячется в тени большого дуба у черного выхода больницы. Его крона раскидывала тень на метры вперед, но не спасала от нагретого воздуха, пронизанного лучами. По лицу мистера Гаррисона скакали горячие солнечные зайчики. — Скоро начнется учебный год, — Жозеф прищурился. — Дети вернутся в школу. Энди опять подкинула камень. Он опять вернулся ей в ладонь. — Молчишь, — вдруг произнес мистер Гаррисон. — Значит, есть что сказать. Булыжник поднялся в воздух и, пролетев мимо руки Энди, с глухим стуком прокатился по асфальту заднего двора. Райт несколько раз моргнула, наблюдая за тем, как камень замер в нескольких метрах от ступеней черного входа. — Ты себя ругаешь, — негромко отметил Жозеф. — Что не справилась. — А вы очень хорошо разбираетесь в людях? — в тон ему ответила Энди. — Не язви, — поморщился мистер Гаррисон. — Я детей учу двадцать лет. В людях разбираюсь побольше некоторых. Райт не ответила. — Сидишь сейчас, молчишь, — продолжил он, — а сама думаешь, что плохой из тебя врач. Что не скрыла, не вылечила, не отследила. Но ты хорошая медсестра, и человек ты тоже неплохой. Просто очень привязчивый. В солнечных лучах летали пылинки раздробленного бетона. На втором этаже больницы делали ремонт, из окон на задний двор время от времени планировала известка, обрывки бумаги и пыль. Иногда оттуда же вылетала ругань бригады ремонта, но сейчас было тихо — рабочий день кончился, работники бросили инструменты и поехали домой. Жозеф поправил очки. Очки были круглые, странные и с толстыми линзами. Солнечные зайчики скакали по ним и по желтой коже мистера Гаррисона, перепрыгивали на руки Энди, танцевали на битом асфальте двора. Лучи собирались вместе, а солнце медленно пряталось за небоскребы, словно сомневаясь, стоит ли ему уходить, или лучше задержаться. Оно сверкало сквозь густую изумрудно-зеленую листву раскидистого дуба, по-августовски горячее и яркое. — Жаль только, не успею к учебному году, — немного помолчав, произнес мистер Гаррисон. Задний двор был завален материалами для ремонта, ведрами, балками и горшками с цветами. Энди не знала, кому принадлежат эти горшки. Кажется, последние пять лет они не принадлежали никому — но все пять лет каждый день находился кто-то, кто выходил с лейкой через черный вход, чтобы полить цветы. Иногда и сама Райт брала с собой бутылку с водой и дарила откровенно уродливым растениям немного влаги, если замечала, что сегодня никто к ним не выходил. Энди наконец глянула на прямо на мистера Гаррисона. Даже за толстыми стеклами очков неестественно желтели белки его глаз. — Чего бы хотели сейчас больше всего? Жозеф на секунду задумался. — На работу. Я хотел в этом году с детьми съездить в Массачусетс, показать Тропу Свободы. Они любят путешествия. Райт молча кивнула и вновь глянула на камень, укатившийся вперед. Несколько мгновений спустя она негромко спросила: — Вам не страшно? — Страшно — это когда твой ребенок во время экскурсии перелез через ограждение и висит на балконе третьего этажа, — флегматично ответил Жозеф и потер лысину. — Когда человек уходит, плохо не ему, а его близким. Мне переживать не о чем. Уходить страшно, когда ты знаешь, что причиняешь этим кому-то боль. Энди не ответила. Последний раз ей было по-настоящему страшно, когда она увидела первый труп своего пациента. Потом привыкла. Со временем отношение ко смерти стачивалось, отуплялось, пока не стало одним из череды происшествий на работе. — Я думаю, мисс Райт, вы скрасили жизнь многих людей, — вдруг заметил мистер Гаррисон. — Глупости, — скривилась Райт. — Я медсестра, а не ангел-хранитель. Что-то мне подсказывает, что большая часть моих пациентов и имени моего не запомнила. Много чести. Жозеф молча покачал головой. Тень дуба все удлинялась и удлинялась, потихоньку захватывая и ступени черного входа, и ведра, и балки, и горшки с цветами. Лучи жались по углам. — Ну, ничего. Я хорошую жизнь прожил, мисс Райт, много хороших детей учил. Жозеф снял очки. Аккуратно сложил дужки друг на друга и сощурился, глядя на закатное солнце. — Очень август я люблю, очень. Он вдруг громко рассмеялся. — Хорошо, что хоть на него успел, да? — Да, — осипше подтвердила Энди, потянулась и подняла халат. Мистер Гаррисон хлопнул в ладоши, легко встал и произнес: — Время — вот ответ на все вопросы. Не надо с ним бороться, не надо пытаться его останавливать. Оно — наш друг. Мистер Гаррисон широко улыбнулся. Солнце почти полностью спряталось за небоскребами. — Спасибо тебе большое, Энди, — он сжал ее пальцы худыми желтыми ладонями. — Ты отличная медсестра. Если бы не ты, мне было бы куда грустнее. А теперь мне пора слушать новости от врача. Спасибо, хоть знаю теперь, чего ожидать. Он развернулся, и, посвистывая, поднялся по ступеням черного входа. Энди глядела на его заостренные плечи и запястья с выступающими костями и думала, что, наверное, дети очень любили мистера Гаррисона. Энди Райт накинула халат себе на плечи. Ночь обещала быть тяжелой.

***

Ночью Жозеф Гаррисон умер. Он покинул мир тихо, без боли, во сне. Слишком рано и неожиданно — врачи давали неделю, может, две. Энди узнала, что у Жозефа не было ни семьи, ни родных. К нему не приехал никто, кроме одной его ученицы, давно закончившей школу. В больницу он взял совсем немного вещей — телефон, старый плеер, планы уроков и маленький альбом с цветными карандашами. На плеере был старый джаз, а в альбоме криво нарисованный закат под раскидистым дубом. Энди добавила старый джаз себе в плейлист.