Под озером Анапчжи

      Когда я изучала брачные церемонии в королевских семьях, то поражалась, какими же они были масштабными, какими же они были пафосными, будто больше нет никаких способов продемонстрировать власть и богатство. Наверно, с высоты человека, который живёт в совершенно другой эпохе, в другое время, имеет иное социальное положение, мне это казалось смешным. У них будто не было других статей расходов, чем свадьбы, бесконечные пиры и войны, в которые вкладывался не столько денежный, сколько людской ресурс.       И вот теперь меня готовили к свадьбе: терпеливо вымывали, вычёсывали, снова, как в первый день моего прихода во дворец. Потом стали одевать в свадебную одежду, словно я очень нуждалась в муже, его внимании, его опоре. Тэхёна я не видела со вчерашнего вечера, всё как положено, Джина не видела тоже, он будто не имел права показываться мне на глаза, как и муж.       В те моменты, когда служанки расчёсывали мои волосы, я ощутила ещё большее одиночество, чем всегда. Рядом не было мамы, которой я могла позвонить. У меня не было телефона, в котором имелся номер мамы СокДжина, которая могла сойти за мою подругу в некоторых ситуациях. Я не могла пойти в любимое кафе, расслабиться под лёгкими струями душа, записаться на йогу или вообще сесть и поработать со статьями. Я могла лишь… быть куклой, которую купают, одевают, благо не кормят с палочек. Я приподнимала подбородок, но не чувствовала величия. Я давала указания несмело, не так, будто с самого детства этим занималась, а так, будто я самозванка под маской принцессы.       — Госпожа принцесса, какое счастье, — начали говорить придворные дамы, а я смотрела на себя и понимала, что не хочу быть в этой одежде, с этой причёской ни на каком празднике. — Совсем скоро вы станете замужней женщиной, у вас изменится причёска, одежда, пускай и не принцу будете женой, но господин Ким сделает всё ради вас.       — А потом вы родите детишек! Много детишек!       — И обязательно будут мальчики, много мальчишек, чтобы за вас, госпожа принцесса, могли постоять!       Под конец одевания я поняла, что мозг у меня настолько отключился, что дальше уже и некуда. Я перестала воспринимать слова, что произносили придворные дамы, я перестала отвечать на вопросы, которые и так должны быть без ответа. И со мной тоже перестали разговаривать, только редко-редко что-то между собой, прикрыв губы, будто хотели скрыть любые эмоции. Для меня их сокрытие было подобно белому шуму и одновременно с этим — молчаливой пустоте, в которой я пребывала и так со дня смерти Джина. И только разговоры с Джином, который есть здесь, который мой брат, который спокойно может меня тронуть, обнять, которого я могу поцеловать хотя бы в щёку, хоть как-то меня заземляют, хоть как-то у меня получается на мгновение забыть, что произошло там, в далёком будущем.       — Госпожа принцесса, можно с вами поговорить?       Придворные дамы одна за другой выскочили, слегка хихикая, за порог, не забыв при этом бросить взгляд на первого принца, который как раз заходил в мою комнату. Я сидела, не обращая ни на кого внимания, на полу, всё лелеяла мысль, что это просто долгий сон, как прогулка, которая долго не заканчивается, под дождём, что идёт уже восьмой час. Красный ханбок, торжественный, свадебный, стискивал мои рёбра, прятал любой изгиб тела, и я пожалела, что тогда, далеко от дворца, Джин увидел меня, а не решил затоптать, увидев, что я не в той одежде, в которой должна быть.       Шорох мужского ханбока послышался позади, я почувствовала, как слегка прогнулся пол под весом Джина, когда он сел чётко за моей спиной, а потом потянулся к моим волосам. Он не расплетал причёску, просто тронул нефритовую пинё, которую мне преподнёс Тэхён, и знал, что эта штучка, безделушка, которая стоит немало денег, для меня самой ничего не значит. Я давно уже не его сестрёнка, точнее, я не она, я не кроткая, не послушная, могу высказывать своё мнение неосторожно и ничего не понимаю в дворцовой жизни и её интригах. Но всё же стоит попытаться хотя бы осмыслить.       — Хиён… — и на краткое мгновение я подумала, что это мой Джин, мой родной, любимый жених, но я не могла позволить себе плакать, потому что иначе покажу свои чувства. Даже дрожать не могу, даже головой повести в сторону знакомого наизусть мужчины. — Я понимаю, как тебе тяжело.       — Нет, Джин, — сказала я и резко захлопнула себе рот ладонью. Он СокДжин, Джин — это для родных, для семьи в будущем, Джин совсем отличается от этого СокДжина, от принца, который сидел сейчас за моей спиной и сам, я чувствовала, задрожал из-за того, как я стала к нему обращаться. Он ведь знал, что я — это не я, чувствовал, но никак не мог доказать. — Ты не понимаешь, насколько мне тяжело.       — Почему у меня ощущение, что я совсем тебя не знаю? — выдохнул Джин, кладя руку мне на плечо. Я боялась и пошевелиться, потерять тепло его руки, испугалась, когда он двинулся ко мне вплотную. И если тогда, в будущем, эти прикосновения ощущались по-другому, то здесь к моим бабочкам в животе примешивались вина и горечь. — Почему у меня ощущение, будто бы ты — не та девочка, которую я знаю с самого детства?       — Потому что меня ты не знаешь.       Я позволила губам задрожать, когда Джин встал, напоследок неловко поцеловав меня в макушку, и покинул мои покои. Но я не позволила скатиться из глаз ни единой слезе, ни единая эмоция не вырвалась из меня, когда зашли придворные дамы и между собой стали обсуждать ханбок Джина, его походку, его взгляд. Я боялась, что женщины, умело плетущие дворцовые интриги, увидят неправильный контекст, который, несомненно, был, в наших разговорах. Я дрожала, когда шла по коридорам дворца. Я дрожала, когда стояла у зала, в котором нас должны были сделать мужем и женой.       Во время всех церемоний я принимала пассивное участие: делала что велели, мало на кого смотрела, даже на мужа, что считалось символом скромности, и только напряжённо думала о том, что мне делать. Я сидела рядом с мужчиной, который ничего не значил для меня сейчас, он был не королевских кровей, я могла лишиться титула, влияния, богатства… или же могла не уезжать и остаться здесь, во дворце. Я не знала, что получится в итоге, молча ела, пускай от нервов и кусок в горло не лез, принимала поздравления, отвечала на поклоны и посмотрела в сторону семьи лишь один раз.       И именно тот момент выбрал Джин, чтобы пересечься со мной взглядом.       Мне захотелось спрятаться, лечь на пол, прочертить нефритовой пинё круг и оказаться повёрнутой спиной к моей семье, к семье Тэхёна. Это было бы неуважение, но такая усталость налилась на плечах, такой ужас происходящего охватывал. Я должна находиться сейчас рядом с Джином, наблюдать другую свадьбу, например, своей сестры, но никак не сидеть сама невестой и женой человека, который в будущем погубил мою семью. Я не могла до сих пор простить этого Тэхёну, и боюсь, что никогда не прощу.       Музыканты создавали атмосферу веселья игрой на традиционных инструментах, и мне бы расслабиться, закрыть глаза, хоть на секунду представить, что я нахожусь в исторической дораме, а не вокруг меня творится настоящая дорама, в то время как я — человек будущего, потерянный, желающий спрятаться. Или пойти к Джину. Но я не имела права этого сделать, потому что значительно рисковала нашими статусами.       — Что же ты так хмуришься, моя жена? — спросил Тэхён, подливая мне в кубок напиток. Я лишь пила сегодня, даже не ела, и рисковала очень быстро захмелеть от рисового вина, быстро уйти вразнос, начать танцевать, вести себя неподобающе. Сознание спуталось, как и моё мироощущение, я готова была заплакать, но не могла позволить себе даже такой роскоши. — Всё же прекрасно, разве нет?       — Конечно, всё прекрасно, — сказала я и всё-таки взяла небольшой кусочек пирога Инчжольми. Его сладость вызвала тошноту, которую я успешно подавила, но глаза закрыла. Это явно не укрылось от Тэхёна, но он не стал акцентировать внимание на этом жесте. Кажется, он знал, что я была не особо довольна сегодняшним днём, но не понимал и причины. Мне следовало вести себя с ним более снисходительно, более влюблённо, словно мы действительно являемся выбором друг друга, но я не могла. — Просто я горюю, что теперь не буду принадлежать своей семье так, как раньше.       — Так может, это и хорошо? — Тэхён улыбнулся мне. — Ты же сама мне в письмах писала, что тебе во дворце плохо… что-то изменилось?       — В последнее время да, — сказала наполовину задумчиво я и прикусила язык. Я не должна была этого говорить, давать хоть малюсенькую надежду на понимание меня как человека, потому что я не собиралась уезжать куда-либо с Тэхёном, время от времени делить с ним постель, а потом и вовсе радоваться детям. — В преддверии свадьбы я о многом думала, сожалела. И самое главное, о чём я сожалею, это…       Но нас отвлекли. Я не смогла сказать, что сожалею лишь об одном — что приняла нефритовую заколку, что сейчас сияла в моих волосах. Я лишь надеялась, что этот день как можно скорее пройдёт. Только к концу праздника, который мог растянуться благодаря народу на несколько дней, я поняла, что меня ещё ждёт.       Традиция первой брачной ночи.       Нас с Тэхёном запрут в одной комнате, не станут подслушивать и потом одобрительно заговорят о том, что у нас родится мальчик. Я похолодела, спина покрылась липким потом, а нас уже вели вперёд, но раздельно.       Служанки осторожно снимали с меня ханбок и украшения, укладывая всё сразу в сундуки, которые я заберу с собой в новую жизнь. Меня мыли тщательно, хотели, чтобы от меня приятно пахло, а я же билась внутри в истерике и молчаливо просила отстать от меня. К сожалению, никто так и не перестал меня касаться, натирать маслами, а потом — причитать о том, что совсем скоро я уеду из дворца. Служанки и придворные дамы не знали, что мои слёзы не из-за того, что я расстаюсь с юностью, домом и семьёй, а из-за более глобальных проблем, которые передо мной вырисовывались.       Я не знала, смогу ли я в отдалении от Джина вернуться в своё время, да и как это сделать. Я не знала, не помру ли от тоски, не видя больше любимого. Я не знала, смогу ли зажить так, как того хочет судьба-злодейка, что позволила себе впихнуть меня в эпоху Корё. Но я понимала одно — мне надо оставаться рядом с Джином как можно дольше.       В комнату вошёл кто-то. Я сидела в это время на кровати спиной к выходу и боялась повернуться. Пусть Тэхён сядет на мою кровать, обнимет сзади, поцелует в плечо и будет любить всю ночь, но я не разомкну глаз, позволю сознанию обмануть себя в последний раз, перед тем как распрощаться с Джином навсегда. Специфика периода, в котором я находилась, состояла в том, что сестра не принадлежит больше ни брату, ни семье после замужества — она становится чужой, приходит в новую семью, а о старой, ту, в которой родилась, забывает напрочь. Но выдох прямо над ухом, когда чьи-то колени прогнули матрас, чьи-то одежды зашуршали и дали мне понять, что это не обнажённый до нижнего белья Тэхён, сказали мне об одном: я не забуду свою семью.       — Хиён…       За мной сидел Джин.       — Мне стоило многого договориться с Тэхёном, чтобы я провёл эту ночь с тобой и до конца выяснил наши отношения. Я знаю, что с недавнего времени стал чувствовать себя по отношению к тебе совсем иначе. Ты для меня будто теперь и не сестра вовсе, а единственная в мире любовь. И я не знаю, что должен сделать, чтобы либо избавиться от этого чувства, либо, наоборот, убедить себя, что и ты любишь меня в ответ. Не как брата.       Я и не знала, что сказать. Меня заполнили такие эмоции и чувства, что я резко развернулась к Джину и увидела печаль на его лице. Он думал, что я ему откажу, что скажу, что это неправильно, нереально, нехорошо по отношению к Тэхёну. Я не знаю, что чувствовал и мой муж, одно лишь знала точно: он будет обижен на меня потом, он всё сделает, чтобы я исполняла супружеский долг раз за разом, чтобы забыть, какое унижение доставил ему Джин. А мне было всё равно.       — Я расскажу тебе одну сказку, — сказала я Джину, перехватывая его ладонь и подаваясь слегка вперёд. Между нами царило напряжение, и я готовилась к тому, что оно перерастёт в сексуальное. Ну не могут два человека, влюблённых друг в друга, просто сидеть на кровати, держась за руки, и смотреть в глаза. — Расскажу сказку о будущем, в котором есть мы, но нас, что сейчас, нет.       — Опять твои загадки, сестра, — Джин покачал головой и прильнул к моему плечу, словно тогда, когда мы были счастливы. Я бы отдала всё на свете, чтобы он всегда так ко мне прислонялся, чтобы целовал плечо и ласкал руки. Но я знала, что эта ночь — последняя, и совсем скоро, как только объявят пять утра. Именно в это время мы и уедем. — Может, перейдёшь сразу к разгадке?..       Я же, поняв, что он не уловит суть всей истории, решила постепенно всё ему рассказывать, но никак не сразу. Рассказала ему историю о нас из будущего, словно это был сон, мимолётное видение, которое пришло ко мне в жаркий летний день, всё полунамёками, с придыханием, а потом — с плавным опусканием себя и его на подушки, чтобы лежать лицом к лицу и наслаждаться открывающимся передо мной видом человека, которого я любила всем сердцем.       Я так и сказала — что люблю его до неба и обратно столько раз, сколько лет нам вместе отведено. Я не заплакала лишь из-за того, что решила не травмировать ни его, ни себя, дала себе понять, что до конца останусь сильной, и что бы между нами сейчас ни произошло, это не проникнет за пределы моей спальни.       Джин поцеловал меня, обхватив за талию, так, как никогда до этого не делал, и я ощутила отчаяние в каждом его касании, каждом его действии. Я призналась уже ему в любви, он мне тоже, и кажется, даже то, что я рассказала ему о нас, правда, завуалированно, не так сильно его обескуражило. Его больше шокировало то, что я подалась вперёд, к нему, а потом и вовсе сомкнула глаза во время поцелуя. Я доверилась ему. А он всем сердцем доверился мне.       Когда я развязывала ханбок Джина, мой принц молчал. Он вдыхал и выдыхал осторожно, хотел, чтобы я не слышала, как же ему нравятся мои прикосновения, а потом повернулся, обнажённый по пояс, и прошёлся пальцами по моему белью. Я тоже вздрогнула, как и он, слегка прикрыла глаза и уложила руки на кровать, готовая упасть на подушки. В его действиях было столько всего, что я не могла описать, как и в моих было слишком много, что я хотела бы сказать. Хотелось сказать: «Я люблю тебя, Джин», но слова застревали в горле. Зачем говорить что-то, что и так подразумевается?       Джин покрывал мою шею и грудь осторожными поцелуями, словно боялся, что я сломаюсь под его напором. Он с лаской опустил меня на кровать, продолжая поцелуи, что скользили уже по освобождённой от белья кожи, и я жмурилась, выдыхая и надеясь, что у меня получится сдержаться. Каждый раз с Джином всегда был словно первый, он удивлял меня и восхищал, даже сейчас я чувствовала непроизвольную дрожь в ногах и сладкую истому в животе, пускай казалось, что не была способна на выражение таких чувств. И если мне казалось, что до этого передо мной голограмма, изображение, карикатура на Джина, то сейчас я могу сказать точно: нет, это не изображение того человека, которого я знала и любила, а личность, в которую я влюбилась.       Джин так стремительно избавился от белья, что я не успела насладиться его крепкой мускулатурой и мощной фигурой, лишь прикрыла глаза в момент, когда он проник в меня. Ни стона не сорвалось с моих губ, я приняла Джина, приняла его любовь, стала с ним единым целом, а когда приподнялась на локтях, запечатала его губы поцелуем.       Будь что будет, пускай случится всё, о чём только можно подумать. Я всегда принадлежала одному только Джину — ему и буду принадлежать всегда, даже в параллельном мире, даже там, где мне, казалось бы, никто не рад.       — Я люблю тебя, Джин, — прошептала я, когда он обхватил руками моё тело, вжимая в себя, и уткнулся лбом в плечо. Я лишь шире развела ноги, а потом и вовсе закинула ему их на поясницу, выгибаясь.       — Только я люблю тебя больше, — и он, глядя мне в глаза, сделал пару последних движений, вскоре кончая внутрь и некоторое время ещё лёжа на мне.       Мы стыдливо легли рядом, обнажённые, и я потянула на нас одеяло, накрывая. Я должна была быть со своим мужем в таком положении, ласкать его, называть хорошими словами, целовать, преклоняться, но у меня всегда был только один идол. У меня всегда был только один человек, по которому я страдала, которого я любила больше всего на свете и которого страшно уважала. Больше семьи. Больше его семьи, самой себя. Хотя, может, я саму себя любила больше, но это не умаляло того факта, что ради Джина я готова была на всё. И пускай мне было страшно в этом мире, мои знания об истории практически обнулились, потому что я изучала среду далеко не по книжкам, как в университете, а на собственной шкуре, у меня был человек, который был готов стоять рядом, если понадобится.       — И что же будет с нами? — решилась спросить я в тот момент, когда Джин уже засыпал. Его распахнутые глаза обратились ко мне, и я тоже повернулась к нему, чтобы наблюдать за его лицом, волосами и руками, что потянулись ко мне, обнимая.       — Ты уедешь и больше не вернёшься в родной дворец, но я обещаю — как смогу, буду тебя навещать, буду ездить, приглашать. Ты обязана быть рядом со мной, — я хотела уже спросить, как он себе всё это представляет, но Джин прикрыл ладонью мои губы. Этого хватило, чтобы я дослушала до конца. — А я буду рядом с тобой столько, сколько понадобится. Сегодня было идеальное время для зачатия — я это слышал от придворного звездочёта, потому ты от меня понесёшь ребёнка. Родится он или нет — решать тебе. Я не обижусь, если ты примешь отвар или же пойдёшь соревноваться в конном беге, но прошу одно — дай мне знать, если ребёнок от меня, хорошо? Я сделаю всё возможное, чтобы мой ребёнок, уж не важно, мальчик это или девочка, жил в богатстве, здравии и счастье.       — А я буду счастлива? — спросила я, смаргивая слёзы. Мне был отчаянно важен ответ на этот вопрос, и Джин это чувствовал. Именно поэтому он улыбнулся и прислонил руку к моей щеке, поглаживая и прикрывая глаза, будто наслаждаясь. — Серьёзно, Джин, пожалуйста, ответь на мой вопрос. Мне очень важно это знать.       — А ты будешь подле меня каждый день, целый день, когда Тэхён решит, что наигрался, — прошептал Джин и прислонил губы к моим губам. — Ты же знаешь, какие слухи ходят. Но ничего. Я сделаю всё, чтобы ты была счастливой. Я буду твоим покровителем. Только, пожалуйста, слушай меня, если я буду что-то говорить. Может быть, то, что я скажу, спасёт тебе жизнь.       — Как тебе будет угодно, — шепнула я на ухо засыпающему принцу.       Спи, принц, и пускай никто не тревожит твой сон. Спи, принц, и пускай мы завтра проснёмся в разных постелях, ведь ты совсем не мой супруг и не имеешь права отныне проникать в мои покои, но ты навсегда останешься в моём сердце. И пускай ты мой брат, но спасибо, что сделал моё пребывание в этом мире капельку комфортнее, капельку приятнее, капельку значимее.       Уже завтра я уеду отсюда, сундуки собраны, я сама — нет, но меня приведут в порядок и отправят со слезами на глазах в совсем другую провинцию. Уже завтра я не буду принадлежать ни тебе, ни своим родителям. Уже завтра мой супруг сделает всё возможное, чтобы я ни в чём не нуждалась.       А пока спи, мой милый принц, мой милый Джин, которого я трепетно люблю всем телом и душой. Рядом с тобой усну и я.       А уже завтра мы проснёмся, чужие друг другу, словно и не было той ночи, когда униженный Тэхён спал в гостевой, никем не замеченный.