Скоморошьи байки

Самая мерзкая тишина — не та, где лес молчит, потому что волка учуял. И не та, где болото затаилось, потому что водяной из глубины глядит. Самая мерзкая — когда ты один. И некому слово молвить. И даже эха нет, потому что эху тоже нужен кто-то, кто слушает. Я на своей кочке сижу. Курю. Дым в небо — а там ни души. Туман здесь — как молоко. Густой, белый, он наползает с востока каждую ночь и отступает каждое утро. Я знаю его повадки лучше, чем повадки людей. Туман не врёт. Он просто приходит и уходит. Я сижу здесь давно. Не скажу сколько — сам сбился со счёта. Дни, годы, десятилетия — на болоте это не имеет значения. Здесь нет календаря. Есть только свет и тьма, тепло и холод, дым и тишина. И тут — ты. Открываешь книгу. Читаешь. Я не слышу твоего дыхания, но знаю, что ты есть. Страницы шуршат — живой. Замираешь — слушаешь. Выдыхаешь — задело. Я — скоморох. Моё дело — смеяться и ждать. А пока — ты. Ты слушаешь. Байки будут. Много. Про соль. Про болото. Про домового Ерёму. Про мальчика, что смотрел в чёрную воду слишком долго. Про женщину, что застыла от счастья. Про деревню, которая застыла целиком. Про палача. Про семью, что нашла пустую избу. Про того, кто хотел стать богом. Про Ладу. И про меня. Самая длинная — про меня. Только дыши. Смех — броня. Я свою надел давно. И знаешь, что самое страшное? Я уже привык. Теперь слушай.

***

Байка первая. Соль на донышке

1

Была в одном селе старуха. Меланья. Все её ведуньей звали, а она не колдовала — жила по правилам. Соль горкой. Травы на растущую луну. В лес — с поклоном. А когда-то была другой. Молодой, смешливой, с тяжёлой косой до пояса. Её звали Меланья — тогда это имя было светлым, как берёзовая кора на солнце. У неё был муж Елисей, плотник. Они построили дом вместе — он рубил стены, она конопатила мох. Дом стоял на краю деревни, у самого леса. Меланья говорила: «Чтобы ветер слышать». У них было двое детей. Зоряна — девочка со светлыми волосами, похожая на отца. И Свет — мальчик с тёмными глазами, похожий на мать. Зоряна любила петь. Свет любил вырезать из дерева. Однажды — Зоряне было семь, а Свету пять — Меланья пекла хлеб. Зоряна крутилась рядом, мешала муку с водой, испачкалась по локти. Свет сидел на полу и строгал щепку. Елисей вошёл, стряхнул снег с шапки, сказал: «Пахнет на всю деревню». Меланья засмеялась: «Это чтобы ты дорогу домой нашёл». Он подошёл, обнял её сзади, прижался носом к затылку. Она пахла мукой и дымом. Это было счастье. Простое, без затей. Как хлеб. Как вода. Как воздух, который не замечаешь, пока он есть.

2

А потом Свет полез на старую яблоню. Ветка треснула. Он упал — неловко, спиной. Сломал шею. Сразу. Меланья не кричала. Она сидела над ним три дня. Гладила по голове, поправляла рубашку, что-то шептала. Соседи приходили, уходили — она не замечала. Елисей стоял у двери и смотрел на жену — и не узнавал. На четвёртый день он взял тело и отнёс на погост. Меланья пошла за ним. Молча. Она не плакала — слёзы кончились, не начавшись. Через год слегла Зоряна. Пожелтела лицом, живот вздулся. Знахарка из соседней деревни сказала — порча. Елисей продал корову, занял у соседей, возил дочь к ведуньям за три деревни. Не помогло. Зоряна умерла в сенокос. Меланья стояла у окна и смотрела на небо. Потом пошла в лес. Вернулась через неделю — похудевшая, с белыми волосами. Ей было двадцать восемь. Волосы стали белыми за неделю. — Где ты была? — спросил Елисей. — Искала, как вернуть их. — Нашла? — Нет. Она села на лавку. Елисей принёс поесть — не взяла. Пить — отпила глоток и отставила. На следующий день он ушёл. Сказал «по грибы» и не вернулся. Меланья не искала.

3

Она стала ведуньей сама. Никто не учил. Просто знала, где растёт полынь, как заговорить воду, как сыпать соль, чтобы отвести беду. Люди шли к ней. Сначала тайком, потом открыто. Годы шли. Меланья старела. Морщины покрыли лицо, как трещины — сухую землю. Руки скрючило. Но глаза оставались ясными. А потом правила начали забываться. Сначала мелочи. Положит полынь под подушку — утром не помнит зачем. Поклонится берёзе — дерево молчит. Потом — хуже. Соль на поясе стала серой. Она заметила — и не поменяла. Забыла, что надо менять. Потом соль стала чёрной. Соседи заметили: Меланья больше не выходит за травами. Не сидит на завалинке. Не отвечает на поклоны. Однажды кузнец заглянул в избу — она сидела на лавке, смотрела в стену. Глаза пустые, как колодцы без воды. Позвали Ярину. Та пришла, посмотрела, покачала головой: «Застывает. Я не смогу помочь. Она не просит». Я пришёл через неделю. Сел рядом. Закурил. Она не шелохнулась. Я сидел долго — может, час, может, два. Молчал. Она тоже молчала. Но я знал — она слышит. — Вставай. Молчание. — Вставай, Меланья. Я знаю, ты слышишь. Ты не застыла. Ты просто забыла, как двигаться. Но тело помнит. Её пальцы дрогнули. Чуть-чуть. Как будто ветер тронул сухую траву. — Вставай. Она встала. Медленно, страшно — кости трещали, как сучья под ногой. Тело не слушалось, но помнило. Она стояла, покачиваясь, и смотрела на меня. — Пойдём. Я взял её за руку. Рука была холодная, лёгкая, как птичья кость. Мы вышли во двор. Луна висела над лесом — круглая, белая, как соляной круг. Тени от деревьев лежали на земле — длинные, чёрные. — Танцуй. Она посмотрела на меня. В пустых глазах что-то мелькнуло — не мысль, скорее тень мысли. Искра. — Я не помню как. — Тело помнит. Не думай. Просто двигайся. Она сделала шаг. Один. Потом второй. Неуклюже, как журавль с перебитым крылом. Потом ещё. Потом руки поднялись сами — медленно, неверяще, как будто она забыла, что они у неё есть. Я сидел на крыльце, курил, смотрел. А потом она закружилась. Медленно сначала, потом быстрее. Пятки застучали по утоптанной земле. Руки взлетели. Голова запрокинулась. Она танцевала, и лицо её — впервые за долгие месяцы — ожило. Не улыбка — что-то другое. Как будто свет зажёгся внутри. Соль на её поясе чернела, серела, белела. Я смотрел, не отрываясь. Она кружилась долго. Потом упала — не споткнулась, просто кончились силы. Я подхватил её, уложил на траву. Она дышала тяжело, но глаза были прозрачные, как лёд на роднике. — Хватит? — спросил я. — Хватит. — Что ты видела? — Детей. Елисея. Они там. Ждут. — Ты хочешь к ним? — Да. — Тогда иди. Она улыбнулась. Закрыла глаза. Дышать перестала. Я сидел рядом до рассвета. Курил. Думал о том, что танец — это та же молитва, только телом. Думал о том, что застыть можно даже в движении. Думал о том, что соль на её поясе стала белой в последний миг — и это, наверное, самое важное из всего, что я видел. Когда рассвело, я забрал мешочек с солью. На донышке — белая. Искристая. Высыпал на свою кочку. Пусть земля помнит.

***

Интерлюдия первая — Ну как? — спрашиваю. — Зацепило? Или ты уже забыл, пока до сюда дошёл? Я вижу. Ты краем глаза на телефон посмотрел. Да-да, я знаю. Ты думаешь, я не вижу? Я всё вижу. Я скоморох. Моя работа — замечать тех, кто не замечает. Ладно. Не буду ворчать. Старуха Меланья плясала до смерти. Ты же плясать не будешь. Ты книжку читаешь. Уже хорошо. А знаешь, почему я это рассказал? Не чтобы тебя разжалобить. Чтобы ты знал: застыть можно даже в танце. Даже когда кажется, что ты движешься. И ещё — чтобы ты запомнил: соль на донышке всегда белая. Даже если сверху — пепел. Дальше. Про моего друга. Только не реви. Мне потом отмывать.