Торатау

Исмаил! Скажи ты своему иштяку! Смотри, что он вытворяет! Я вздрогнул от разъяренного голоса, раздавшегося за спиной, когда уже стоял по пояс в теплом озере и хотел было нырнуть. Я увидел, как вся ногайская семья смотрит на меня, и не понимал, что происходит. Даже Атыуль, сидевшая на седле перед отцом, сжалась от крика Эдигея-бия. Исмаил уже бежал в мою сторону. Я едва мог разглядеть силуэты ногайцев из-за солнца, бьющего в глаза, на фоне голых холмов. — Байрас! Ты что делаешь?! — зашипел Исмаил, остановившись на берегу, едва не споткнувшись и не полетев лицом в воду. — Вылазь! Быстрее! Я уже бросился на берег, испугавшись реакции ногайцев, вытирая мокрую кожу. — В озере змеи? Зараза? Что там? — Ты совсем голову потерял?! — набросился на меня ногаец, хотел было встряхнуть за плечи, но побрезговал трогать. — Хочешь хворь в нашу семью притащить?! — Нет, зачем ты так? — совсем растерялся я, стряхивая с себя воду. — Вода тут ядовита? — Ты зачем в стоячую воду лезешь? — не переставал ругать меня Исмаил. — Да что такого? — запаниковал я. — Как что? — Исмаил ударил себя ладонью по лбу. — Ну не объяснять же тебе такие очевидные вещи! В стоячих водах ены живут, которые болезни насылают. — Да, я знаю. Но я же бросил монетку һыу ейәһе, чтобы он позволил мне окунуться. — Ты ещё что-то в озеро бросаешь?! Акмак! — ещё больше завёлся Исмаил, сверкнув янтарными глазам.— Задабриваешь духов?! За тобой глаз да глаз нужен. — Я тебе не беспомощный телёнок, чтобы за мной следить! — вырвалось у меня, а потом я смягчился и опустил глаза. — Чистое же озеро, можно купаться. Солёная вода полезная. — Нельзя вообще в воду заходить, это осквернение, — раздражённо выдохнул ногаец. — Какое осквернение?! Вон животные же купаются, а кто-то вообще живёт в воде. — Животные глупы, у них нет души, их осквернение не касается. А ты человек, за свои действия должен отвечать! — Но я ничего не сделал! — Ай, хватит. Одевайся, читай молитву и идём наверх. Ты заставляешь меня краснеть перед отцом. — Я сам за свои действия отвечаю, — я накинул на себя рубашку и верхние штаны. Нижние уже прилипли к телу и приятно холодили кожу. — Нет, я за тебя отвечаю. — С чего это вдруг? — Я тебя притащил к нам, ты моя ответственность. Да и не по статусу тебе лично к Эдигею обращаться, он и так к тебе относится с недоверием. — Нурадин… — потрясённо произнёс я. — Серьёзно, Байрас, не нервируй моего отца. Он не терпит ослушания. — Ярай, — вздохнул я. Я начал споласкивать ноги в воде, чтобы надеть сапоги. — Байрас! — отчаянно взревел ногаец. — Ты меня вообще слушаешь? — Он схватил меня за рубашку и вытянул на берег. — У меня ноги в грязи! Как я сапоги надену? — едва удержал равновесие я. — Иди босиком! Нас отец ждёт! Мы начали подниматься по глиняному берегу. Я понуро шёл за Исмаилом, глядя на его спину в белой рубашке и чёрном коротком камзоле с золотой вышивкой, и думал о том, что даже не знал, что чувствовать: досаду за то, что мне не дали искупаться, стыд и страх перед Эдигеем, передавшийся мне от Исмаила. Даже на расстоянии я чувствовал тяжесть пронзительных монгольских глаз. Исмаил сжал плечи, как и всегда, когда оказывался близко с отцом. — Но вы же сами сказали, что мы на озеро пойдём, просто меня первым отпустили! — не выдержал я. — На озеро имелось в виду — на берегу посидеть, а не лезть в воду, — буркнул ногаец. — Откуда мне было знать, что у вас озёр боятся! — Странный ты, это все знают, — тихо ответил Исмаил, сбивая со лба прилипшие пряди волос. Я должен придерживаться обычаев этой семьи, какими бы они странными ни были. А для них, возможно, я странный. Прошёл Йәйге Нардуған, у башкир уже можно было купаться. Неловко получилось, ещё и Исмаилу из-за меня попадёт. — У вас даже в речках нельзя купаться? — прошептал я. — Берёшь таз, набираешь воду, отходишь от берега — и на здоровье. Нечего лезть в воду. Особенно в озёрную — запрещено. Это гнилые глаза земли. — Гнилые глаза земли? Озёра? — Да! — рявкнул он. — Нурадин, вы хоть плавать умеете? — Конечно умею! — неожиданно возмущённо воскликнул Исмаил, бросив взгляд за спину. — Мы реки переплываем. Отец первым делом всех плавать научил. Но в озеро — ни ногой! Эдигей ждал нас неподвижно и лошадь его как будто была статуей, лишь изредка взмахивала черным хвостом. Даже в окружении детей, без доспехов, в обычной белой длинной рубашке и лёгком кафтане из тёмно-красного шёлка с серебряной вышивкой, с простым кожаным ремнём, было видно, что перед нами был не просто знатный ногаец. Его крепкое тело, словно отлитое из чугуна, крепкий коренастый торс, взгляд неподвижных горящих чёрным углём глаз, от которого хотелось убежать. Эдигей-бий смерил нас холодным взглядом. Сзади него на своей лошади сидел младший сын Казый и с любопытством ждал, что будет. Черноглазая Атыуль ещё сильнее спряталась в белый платок, ей было не по себе от напряжения в воздухе. Девочке было десять лет, она могла ехать самостоятельно, но отец держал её подле себя — возможно, потому что на внешность она была копией отца, а может, к девочке отношение было мягче, чем к сыновьям. На ней было красное платье с золотой вышивкой и белый платок. — Стой тихо, — прошептал мне Исмаил и сам как-то сник, когда мы приблизились к ногайской семье. Перед отцом Исмаил становился другим. — Ата… — начал было Исмаил, но предводитель Ногайской Орды перебил его: — Исмаил, проведи беседу. Ещё раз такое увижу — высеку обоих, — рявкнул Эдигей и стегнул коня. — Живо по лошадям и не рыпаться больше никуда! Даже слушать не стал. --- В этом году было раннее лето. Или это я только сейчас заметил, что в ногайских степях лето приходит быстрее, чем в горах Урала? А лето совсем уж не щадило всё живое на полупустынной земле. Хотя могу ли я судить о климате, если ногайцы не стояли на месте? А я шёл за ними. Мы шли на север под предводительством Эдигея, лошади ступали по мёртвой сухой траве, поднимая пыль с потрескавшейся земли. И тут вокруг была полупустыня и солончаки. Мы долго шли по этой полумёртвой земле, мне казалось — вечность, я уже сгибался к гриве лошади, как цветок, высыхающий под палящим солнцем. Голова кружилась от жары. Я отвлёкся от своих тяжёлых, как эта жара, мыслей, когда Исмаил подкрался сзади к лошади задумчивого Казыя и стегнул его. Мальчишка чуть не выпал из седла, рассвирепел и бросился на брата, замахнувшись на старшего плеткой. — Прекратите оба! — рявкнул на них Эдигей, резко развернувшись, так что тёмная коса взметнулась в воздухе. Казый стиснул зубы и сверкнул глазами на брата, понуро продолжил дорогу. Исмаил не мог сдержать улыбки, когда отец отвернулся, и бросал ехидные взгляды на братишку, тем самым ещё больше его дразня. «Благо Исмаил отвлёкся на младшего, я не в силах терпеть жару, а Исмаила не выдержу». А теперь с тоской оглядывался на оставшееся позади озеро, которое так и манило к себе, обещая прохладу и отдых. Белой вспышкой сверкнула озерная гладь, словно рыбка с серебристой чешуёй. Так хотелось охладиться и смыть с себя пот. Как оно могло быть гнилым глазом земли? Как же тяжело здесь найти воду! Наше кочевье пошло дальше, под фырканье лошадей, скрип телег, блеяние овец. Стояла духота, от которой я задыхался. Этот жаркий месяц — майай. Солнце на ногайских степях было безжалостным. Невыносимо припекало. После заготовки сена я обычно был в лесу, скрыт от жгучих солнечных лучей, ближе к холодным водоёмам. Мы опустились в овраг — сухое русло реки, где жалкий родник едва сочился из-под земли. Тут и Эдигей решил наконец сделать передышку. Мы с Исмаилом перегоняли скот. От топота копыт поднималась пыль, она забивалась в нос, глаза. В горле сохло, уже потеплевшая вода из бурдюка не приносила удовлетворения. А вокруг — бескрайняя степь, видно, как дрожит воздух от жары. На ярко-синем небосводе ни облачка. Слёзы наворачивались, когда я смотрел на лошадей, душа ныла от тоски по своей Агидель. Она полудикая, наверное, пасётся сейчас где-нибудь в чаще леса, возле озера, и ест сочную траву. Кожу жгло, рубашка быстро становилась мокрой. Я не знал, куда себя деть, как остыть. Мне казалось, что даже родник стал тёплым. Это не те башкирские источники, чья прозрачная вода сводила зубы от холода даже в самые жаркие дни. Либо тут действительно было непривычно жарко, либо я ещё не окреп телом. Много пил воды, много отдыхал, хотя злился из-за этого. Даже на коне я едва держал спину, от резвых скачков внутри словно тянулись зажившие органы, ныли тупой болью — я боялся, что затянувшаяся рана снова вскроется внутри тела. Завидую ногайскому здоровью. Что Исмаил, что Казый, что сам Эдигей ходили в одних хлопковых штанах. Они словно не чувствовали жару. Исмаил чуть ли не джигитовал, когда просто скакал на лошади, словно был одним целым со своим конём. Ему было некуда деть свою энергию, он горячил и так разгорячённого коня. И так смуглая кожа Исмаила дошла до цвета перьев степного орла, тёмные волосы выгорели, и макушка у Исмаила была почти рыжей. Я видел бескрайнюю желтую степь, закрывал глаза и передо мной была река, с зелеными берегами на фоне скалистых гор. Снова открывал глаза, стараясь оставить в памяти подольше это наваждение. Тыуған яҡ минең. Я не знал, как мне поехать домой. Не мог же просто подойти и сказать: «Я домой, спасибо за всё, һау булығыҙ». Я был в составе Ногайской Орды, теперь я был вассалом ногайской семьи. А точнее — подданным старшего сына ногайского бия, ибо он меня выходил и поставил на ноги. Часть моих людей шла за мной, тоже кочуя, однако мне было непривычно зиму проводить в юрте. Я хотел домой. Мне нужно было домой, чтобы набраться сил. Но разве ногайцам объяснишь, что мне лучше сидеть на своей земле? Да и с чего это вдруг их должно волновать то, где мне комфортнее? Я ещё не восстановился от раны, нанесённой Тамерланом, тем более меня оторвали от родной земли — силы не возвращались в моё тело. Поэтому ногайский темп жизни я выдерживал, стиснув зубы, стараясь не показать слабость. Исмаил делал короткие передышки, возможно, из-за того, что замечал моё состояние. Исмаил остановился в тени единственного кривого дерева с редкими ветвями, мы сели отдохнуть и погрызть вяленое мясо, курут, запить остатками воды. Исмаил раскинул на пыльную землю халат и улёгся на него, как довольный кот, наблюдая, как я допиваю остатки воды и тоже падаю рядом на свой халат, раскинув руки, наслаждённо вдыхая жаркий воздух в попытках охладиться. Я носил ту же одежду, что и ногайцы. У Исмаила и Казыя не было разделения в одежде — у них всё было общим. Исмаил и мне мог отдать любую вещь из своего сундука, однако такой щедростью я пользоваться не мог. Принял пару простеньких штанов, рубашек, остальное брал временно у ногайцев. На рубашках я по вечерам вышивал, ибо края, рукава, воротники должны быть закрыты оберегающими знаками. Исмаил, увидев вышитые рубашки, смеялся надо мной, что я лучше девочек вышиваю, сам же присвоил рубашки себе. Даже Казыю запретил брать. Я начал рассказывать о скалах, о прозрачных озёрах, о реках, прохладных тёмных пещерах с целебным воздухом, сладких холодных родниках, цветущих лугах. Я и до того рассказывал, но сейчас был особый случай — мы были совсем рядом с моими землями. И от этого моя речь больше наполнялась тоской. Исмаил сидел с показательно-скучающим видом, но я видел, как загорались глаза у Исмаила, и надеялся, что он захочет увидеть. --- Когда солнце наконец потеряло силу и утонуло в горизонте, оставив красную каёмку, я чистил копыта и менял подковы ездовым лошадям, украдкой наблюдая, как Исмаил стоит возле сидящего у кибитки на траве, подобрав ноги, Эдигея. Не было слышно, о чём они говорят. Но, вероятно, Исмаил его упрашивал. Бий был раздражителен, он срывался на нём, гнал от себя. Исмаил осторожно положил руку ему на колено, вся его поза была истинно покорно-сыновьей, даже трогательной. Но бий не растаял, наоборот, Эдигей ещё больше разозлился, и Исмаила ветром сдуло с поля зрения покрасневшего отца. Эдигей бросил на меня тяжёлый взгляд, отчего мне стало не по себе. Он догадался, что я подбрасывал дрова в разгорающееся желание Исмаила поехать в башкирские земли. И это желание Исмаила было сильнее страха перед отцом. После ужина, когда Эдигей заходил в юрту, Исмаил исчез следом, а не сидел по привычке с младшими, дразня Казыя, рассказывая жуткие истории о джиннах, енах, албасты, пугая Алсу. Исмаил часто пытался поговорить с Эдигеем наедине, ждал, когда у того будет хорошее настроение. Я уже перестал наблюдать за этим, решив, что, как волны не могут проломить каменный утёс, так и Исмаил не сломит волю отца. Уже все собирали кочевье, скоро в путь. Но однажды я набирал воду в бурдюк под внимательным взглядом Казыя, который ждал очереди. Исмаил подскочил к нам внезапно, словно рысь, надвинул шапку Казыя ему на глаза, заставив того недовольно вскрикнуть, и сжал мой камзол. — Едем! Мы поедем! — Куда? — я едва удержал равновесие на скользких камнях. Вот упаду в родник — опять скажут, что я воду оскверняю. — Как куда?! К тебе! — удивлённо произнёс Исмаил. — Все? — А? Нет, только я и ты. Вместе поедем. В горы! — Вы куда? А я? Я тоже хочу! Вы куда? — тут взволновался Казый. — Мал ты ещё, — отмахнулся Исмаил. — Сопли ещё не высохли. — Ты не намного старше меня! — воскликнул Казый. Я удивился тому, что эдигейский грозный рёв чувствовался ещё в детском голосе мальчишки. — Не ной, мелкий. Ещё слаб отдаляться от отца, а я уже достаточно сильный, чтобы уезжать. — Тоже мне сильный. Сильный, но тупой. — Я сейчас тебя тресну! — рявкнул Исмаил, налетел коршуном и вцепился в Казыя за рубашку и ударил, свалив его на землю. Казый взревел диким зверем и бросился на ноги Исмаила, сбив его с ног. Мне нельзя было влезать в разборки биевских детей. Но и видеть это я не мог. — Вот сестра ваша идёт! — воскликнул я, указав пальцем в сторону юрт. Исмаил и Казый отпрыгнули друг от друга, как коты, на которых плеснули водой. — Ты перечишь воле отца? — прошипел Исмаил, не отрывая взгляда от Казыя. Никто не искал взглядом Алсу, ибо боялись отвести глаза и пропустить атаку. — Вот иди и у отца сам спроси! Почему он решил, что я способен самостоятельно уходить, а ты нет. Казый бросил взгляд на меня: — Но почему вы двое? Он-то при чём? — указал он на меня. — Я поеду проведать иштякские земли, — ответил Исмаил.- а он душа иштяков. Казый сжал грязные руки в кулаки, развернулся и ушёл, потирая щёку, где уже появлялся синяк. — Долго он обижается, дурак, — проворчал Исмаил. — Салага, права качает. Я ничего не ответил. Я был рад, что никто из братьев не задал вопрос, где я увидел их скрытную и осторожную сестру. Все же, Эдигей своего наследника отпустил ко мне. Интересно, как Исмаил смог его уговорить? Вероятно из-за того, что я подданный Исмаила, а значит, и моя земля — нурадин должен объехать землю. Это уж лучше, чем шататься за кочевьем, как бездомная собака. Теперь он будет у меня в гостях. Исмаил гордился тем, кто у него в руках было воплощение целого народа, это придавало ему статус. Мы собрались быстро. Взяли с собой еды, Исмаил набирал много воды, но я остановил его: по пути будут родники. Он доверился мне. Взяли тёплые одежды на всякий случай, зацепили тканевые мешки на седло. Нас провожала вся семья. Эдигей похлопал по плечу сына и повернулся ко мне: — Иштяк, головой за нураддина отвечаешь. Если к сроку не вернётесь — вырежу всё твоё население. Мы пока останемся тут. — Ата! Не волнуйтесь, за меня, я не по зубам никому, кроме Всевышнего, — улыбнулся Исмаил, запрыгивая на лошадь. — Ты что такой довольный? Не развлекаться едешь! — прорычал Эдигей-бий. — Не теряй бдительности, ты едешь в непроходимые горные земли. Только попробуй не вернуться в целости и сохранности! — Ярар, ата! Даст Всевышний, буду скоро дома. Казый, Алсу, пока! Атыуль помахала рукой. Какая же она была милая. Красивая, как красный тюльпан, с тёмными щёчками, чёрными глазами. Обиженный Казый отвернулся. Исмаила это не задело, он прыснул: — Ты что обижаешься, как ребёнок? Казый скривился, но так и не посмотрел на старшего брата. — Казый! — строго осадил младшего сына Эдигей. — Пожелай брату счастливого пути. — Счастливого пути! — послушно бросил Казый, сникший под строгим взглядом отца. — Аминь, — поднял ладошки Исмаил. Мы все сделали так же. Эдигей зачитал молитву, и мы все сделали һәпәр. — Эх, хорошо, — вздохнул Исмаил, когда ногайское кочевье скрылось за нами в горизонте. — Ну, посмотрим, как там иштяки живут. — Домой, я еду домой! — произнёс я, закрывая глаза от предвкушения. Перед глазами промелькнули зелёные горы, скалы, сверкнули синей змеёй реки, озёра, запах сладкой медуницы и тьмина. Я взглянул на Исмаила и увидел, что он как-то сник, задумался о чём-то. Наверное, тяжело было оторваться от семьи, или из-за ссоры с братишкой переживал — кто знает. Я решил его отвлечь: — У нас есть озеро без дна, оно прозрачное, как стекло. Называется Йылҡыссыкан күл. — Оттуда лошади вышли? — нахмурился Исмаил. — Да, сейчас расскажу историю…