На грани

Москва встретила нас серым небом и мелким дождём — тем самым, который не льёт, а просто висит в воздухе, оседая на волосах и одежде противной влажной плёнкой. Я помню, как мы вышли с вокзала — две девушки с рюкзаками, — и Алиса поёжилась, потому что забыла взять зонт. Я отдала ей свой. Она сказала: «Ты же промокнешь». Я ответила: «Мне не холодно». Мне действительно не было холодно. Мне вообще было не до погоды. Внутри меня горел такой пожар, что, казалось, дождь должен испаряться, едва коснувшись моей кожи. Мы гуляли по городу. Красная площадь, Арбат, какие-то уютные переулки, названий которых я не запомнила. Алиса фотографировала всё подряд — витрины, голубей, свои ноги в лужах. Я фотографировала её. Тайком, когда она не видела. Её смеющийся профиль на фоне Кремля. Её длинные тёмные волосы, намокшие под дождём. Её зелёные глаза, которые в пасмурном свете казались ещё ярче, ещё глубже. — Ты опять меня снимаешь, — сказала она, оборачиваясь. — Просто проверяю камеру. — Врёшь. — Вру. Мы смеялись. Весь день мы смеялись — легко, свободно, как будто не было этих полутора месяцев напряжённых поцелуев и притворства. Как будто мы действительно были просто подругами, которые приехали в столицу на выходные. Но вечером всё изменилось. Мы сняли номер в недорогой гостинице. Маленькая комната с одной двуспальной кроватью, застеленной казённым бельём, и видом из окна на соседнюю стену. Когда мы вошли и увидели эту кровать — одну на двоих, — мы переглянулись и как-то нервно рассмеялись. Хотя что тут было смешного? Мы обе знали, зачем мы здесь. Знали с того самого момента, как она написала мне то сообщение — «если я сейчас не потрахаюсь, я трахну тебя в Москве». Знали с того самого момента, как мы впервые поцеловались на том диване, в ту новогоднюю ночь. Просто боялись признаться вслух. Мы купили шампанское — теперь уже традиция, теперь уже предлог, — и сели на кровать. Я помню, как открывала бутылку, как пена полилась через край, как Алиса засмеялась и подставила ладонь, чтобы поймать её. Я помню, как она слизала пену с пальцев, и у меня внутри всё перевернулось. Мы сделали по глотку. Прямо из горла, потому что стаканов в номере не было. Потом ещё по одному. Потом она поставила бутылку на пол, повернулась ко мне и сказала: — Теперь можно. Я не спросила, что именно «можно». Я знала. Я наклонилась к ней и поцеловала её в шею — туда, где бился пульс. Частый, неровный. Она выдохнула и запрокинула голову, и её длинные волосы рассыпались по подушке. — Ты что, мы же ещё не выпили, — сказала она, но это была шутка. Мы обе знали, что это шутка. — Уже выпили, — ответила я и снова прижалась губами к её коже. Всё, что случилось потом, я помню фрагментами. Как картинки, выхваченные из темноты вспышкой. Её платье, которое я стянула через голову. Её кожа — гладкая, горячая, пахнущая дождём и шампанским. Её дыхание — частое, сбивчивое, переходящее в тихие стоны. Мои пальцы, которые делали что-то, чего я никогда не делала раньше, но каким-то чудом знали, куда двигаться. Как будто тело помнило то, чего разум ещё не понимал. Я трахнула её в тот вечер. Я вошла в неё пальцами и одновременно мастурбировала ей — неумело, но настойчиво, — и она стонала, вжимаясь лицом в подушку, чтобы не разбудить соседей. Её тело выгибалось навстречу, её пальцы сжимали мои плечи, оставляя синяки, которые я потом рассматривала в зеркале и не могла поверить, что это всё правда. Что это происходит со мной. Что я могу вот так — довести взрослую женщину до оргазма, чувствовать, как её мышцы сжимаются вокруг моих пальцев, слышать, как она выкрикивает моё имя в подушку. Я действовала так, будто знала, что делать. Хотя не знала. Я никогда не мастурбировала до этого — ни себя, ни кого-то ещё. Никогда не трогала себя. Никогда даже не думала о том, как это — касаться другой женщины, быть внутри неё. Но с ней всё получалось само. Как будто моё тело знало то, чего не знал мой разум. Как будто все эти месяцы напряжения, взглядов, случайных касаний — всё это вело к этому моменту. После, когда она лежала на спине, всё ещё тяжело дыша, я лежала рядом и смотрела в потолок. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Я чувствовала странную смесь гордости и страха. Гордости — потому что я сделала это. Я смогла. Я дала ей то, чего она хотела. Страха — потому что теперь всё изменится. Теперь обратной дороги нет. — Это было... — начала она. — Не говори, — перебила я. — Не сейчас. Я повторила её собственные слова — те, что она сказала мне в новогоднюю ночь. Она улыбнулась в темноте. Я не видела, но знала, что улыбнулась. Я чувствовала это кожей. На следующее утро мы завтракали прямо в постели — дешёвый кофе из пакетика, бутерброды из супермаркета, крошки на простыне. Она сидела, скрестив ноги, в моей футболке, которую накинула, потому что её платье валялось где-то на полу. Волосы спутались, макияж размазался, на щеке отпечатался след от подушки. Она была прекрасна. — Это уже не спишешь на алкоголь, да? — сказала она, глядя в свою чашку. — Нет, — сказала я. — Не спишешь. — Значит, мы... вместе? Я посмотрела на неё. Она сидела на кровати, с чашкой в руках, и выглядела такой... обычной. Не роковая соблазнительница, не героиня романа. Просто Алиса. С её длинными волосами, которые она не успела расчесать. С её щёчками, которые розовели по утрам. С её зелёными глазами, которые сейчас смотрели на меня с какой-то новой, непривычной осторожностью. Как будто она тоже боялась. Как будто она тоже не знала, что будет дальше. — Вместе, — сказала я. Она кивнула. И улыбнулась — не широко, не на показ. А так, как улыбаются люди, когда не до конца верят в происходящее, но очень хотят поверить. Мы вернулись в наш город парой. Тайной парой, о которой никто не знал. Потому что у неё всё ещё был Денис. Парень, с которым она жила. Парень, который был «удобным». Парень, с которым она не собиралась расставаться. — Я не могу его бросить, — сказала она мне через неделю после Москвы. Мы лежали в постели — на этот раз у неё дома, пока Денис был в командировке. — Он не сделал ничего плохого. Он помог мне, когда мне было тяжело. Я не могу просто взять и уйти. — А как же я? — Ты — другое. Ты — для души. Для души. Я запомнила это слово. Я повторяла его снова и снова, пытаясь понять, что оно значит. Для души — значит, что я важна. Для души — значит, что меня не бросают. Для души — значит, что я должна быть терпеливой и ждать. Я стала любовницей. Мне было шестнадцать, ей — двадцать четыре. Я училась в школе, она работала тренером. Я ждала её сообщений каждую минуту, а она писала, когда могла — между тренировками, между разговорами с Денисом, между своей взрослой жизнью, в которой мне не было места. Я жила от встречи до встречи, от ночи до ночи. И каждая ночь была похожа на предыдущую: я отдавала ей всё, что у меня было, а она брала. Мы занимались сексом часами. Точнее — я её трахала. Часами. С перерывами на воду и короткий сон. Я изучала её тело, как карту — каждый изгиб, каждую родинку, каждую чувствительную точку. Я знала, где нужно надавить сильнее, а где — едва коснуться. Я знала, как довести её до оргазма за минуту и как растянуть удовольствие на час. Я стала экспертом по её телу. Но я не подпускала её к себе. Не могла. Что-то внутри меня блокировалось, сжималось в ледяной ком, когда она пыталась коснуться меня там. Я разрешала ей целовать меня — в губы, в шею, в грудь. Я разрешала ей трогать меня везде, кроме одного места. Когда её пальцы опускались ниже, я замирала. Дыхание перехватывало. И я отстраняла её руку. — Почему? — спросила она однажды. — Почему ты мне не разрешаешь? — Не знаю. Просто не могу. Я действительно не знала. Или не помнила. Сейчас, годы спустя, мой психотерапевт скажет, что это, возможно, связано с детской травмой. С тем, что, возможно, случилось со мной в раннем детстве — то, что моя память заблокировала, оставив только обрывки, вспышки, тени. Я не уверена до конца. Но моё тело помнило. И оно отказывалось доверять. Так продолжалось несколько месяцев. Я трахала её — и не давала прикоснуться к себе. Она принимала это. Сначала — с пониманием, потом — с раздражением, потом — с ультиматумом. — Если ты сейчас не позволишь мне довести тебя до оргазма, — сказала она однажды вечером, и её голос прозвучал жёстко, — я это всё закончу. Между нами больше ничего не будет. Я замерла. Мы лежали на диване. За окном был март, серый и слякотный. В комнате было темно, только уличный фонарь светил сквозь шторы. — Ты не понимаешь, — начала я. — Понимаю. — Она села и посмотрела на меня. — Ты боишься. Я знаю, что тебе страшно. Но я не могу так больше. Я чувствую себя... отвергнутой. Как будто тебе нужно только моё тело, а я тебе не нужна. — Это не так. — Тогда докажи. Я закрыла глаза. Внутри меня боролись два голоса. Один кричал: «Нет, нет, нет, это опасно, это больно, нельзя». Второй шептал: «Ты любишь её. Ты хочешь её. Доверься». Я выбрала второй голос. — Хорошо, — сказала я. — Давай. Она улыбнулась — на этот раз нежно, без вызова, — и наклонилась ко мне. Её губы коснулись моей шеи, и я заставила себя не напрягаться. Её пальцы скользнули по моему животу — медленно, успокаивающе, — и я заставила себя дышать. Она не торопилась. Она была осторожна. Она шептала мне что-то на ухо — я не помню что, просто поток тихих, успокаивающих слов, — и постепенно лёд внутри меня начал таять. Когда её пальцы наконец коснулись меня там, я вздрогнула. Но не отстранилась. Она двигалась медленно, и я чувствовала, как внутри меня что-то разжимается. Что-то, что было зажато годами. Напряжение нарастало — незнакомое, пугающее, — и я не знала, что с ним делать. — Расслабься, — прошептала она. — Я держу тебя. Всё хорошо. И я расслабилась. Оргазм накрыл меня, как волна. Я кончила — первый раз в жизни, с другим человеком, — и из моего горла вырвался звук. Не стон, не крик. Всхлип. Глубокий, рваный, полный чего-то, чему я не могла подобрать названия. Может быть, облегчения. Может быть, боли. Может быть, и того, и другого. А потом она засмеялась. — Что это за звук? — сказала она и хихикнула. — Ты издала такой странный звук! Как будто икнула, честное слово. Я замерла. Внутри меня что-то оборвалось. Только что я была обнажена — не только телом, но и душой. Только что я позволила себе быть уязвимой впервые за много лет. А она смеялась. Надо мной. Над моим первым оргазмом. Над звуком, который был для меня самым интимным, самым сокровенным. — Это не смешно, — сказала я тихо. — Ну, прости. — Она всё ещё улыбалась. — Просто это было неожиданно. Я отвернулась к стене. Она ещё что-то говорила — кажется, извинялась, — но я уже не слушала. Я смотрела на обои с выцветшими цветами и думала о том, что только что случилось. Я доверилась ей. Я позволила ей увидеть меня — настоящую, без брони. И она посмеялась надо мной. Это была шутка. Всего лишь шутка. Но я запомнила её на всю жизнь. После этого что-то изменилось. Я начала позволять ей всё, что она хотела. Я перестала сопротивляться. Я стала послушной, удобной, всегда готовой. Я трахала её, когда она хотела. Я позволяла ей трогать меня, когда она хотела. Я отдала ей всю себя — без остатка. Но я не позволяла ей лишить меня девственности. Это было что-то другое — не просто прикосновения, не просто оргазм. Это был барьер, который я не могла переступить даже ради неё. — Почему? — спрашивала она. — Ты же уже разрешаешь мне всё остальное. Почему не это? — Потому что это... другое, — отвечала я. Она не понимала. А я не могла объяснить. Может быть, я всё ещё ждала, что она выберет меня полностью. Что она бросит Дениса и скажет: «Ты — моя единственная». И тогда — только тогда — я отдам ей всё. Этого не случилось. Вместо этого я подарила ей свою девственность в её день рождения. Мы договорились заранее — я хотела, чтобы это была она. Не какой-то абстрактный мужчина, как она иногда говорила («первый раз должен быть с мужчиной, это природой заложено» — что за бред, господи). Она. Только она. Я помню тот вечер. У нас был секс — долгий, жаркий, полный той особенной близости, которая бывает только в такие моменты. А потом я сказала: — Сегодня. Я хочу, чтобы это случилось сегодня. Она посмотрела на меня — долгим, изучающим взглядом. — Ты уверена? — Да. Это было больно. Физически — остро, резко, так, что я закусила губу до крови. Но я терпела. Потому что это была она. Потому что я хотела, чтобы это была она. Потому что я думала: теперь мы связаны. Теперь она моя. Теперь она не сможет меня бросить. Наивная. Глупая. Шестнадцатилетняя девочка, которая ничего не понимала в любви. А летом мы поехали на море. На мои деньги — вернее, на деньги моих бабушек, которые они копили годами. Мы сняли комнату в частном секторе, в десяти минутах от пляжа. И целую неделю занимались сексом. Утром, днём, вечером, ночью. Просыпались, завтракали фруктами, купленными на рынке, шли на пляж, возвращались, снова занимались сексом. Это было похоже на медовый месяц. На то, как должна выглядеть настоящая любовь. Волны, солнце, её смех, её кожа, пахнущая солью и кокосовым маслом. Но даже там, на море, под солнцем, в бирюзовой воде, я не была счастлива до конца. Потому что я знала: когда мы вернёмся, она снова будет с Денисом. Снова будет врать ему, глядя в глаза. Снова будет приходить ко мне украдкой, на пару часов, пока он думает, что она на тренировке. Я была её тайной. Её любовницей. Её игрушкой. И я позволяла это. Потому что любила её. Потому что не знала, что можно иначе. Потому что думала: если я буду достаточно хорошей, достаточно удобной, достаточно любящей — она выберет меня. Бросит его. Останется со мной. Этого не случилось. Но об этом — позже. Сейчас мне нужно снова перевести дыхание. Писать это — как вскрывать старые раны. Кровь уже не идёт, но шрамы остались. И они всё ещё болят, когда к ним прикасаешься. Я продолжу. Скоро. Обещаю.