Дом там, где вы

Вылет в первом же круге. До сих пор не верится. В голове до сих пор скрежет карбонового крошева об асфальт и собственное сдавленное проклятие в эфир. Нет, у Льюиса действительно не было выбора в том повороте – Джордж понимал это даже сквозь пелену адреналина и разочарования, он слишком хорошо знал гоночную математику, чтобы винить Хэмилтона. Но всё же… Вылет. Бельгия! Проклятая, великолепная, знакомая до каждой кочки Бельгия! Я знаю эту трассу с закрытыми глазами. Я мог бы проехать её наизусть, даже если бы меня разбудили посреди ночи. Но что толку от этого знания теперь? Кими забрал первое место – и он молодец, правда, невозможно злиться на этого вундеркинда с его искренней улыбкой. Макс и Шарль – мои Макс и Шарль – забрали подиум. Они стояли там, на этих чёртовых ступеньках, под дождём из конфетти, и я должен был стоять между ними. Я хотел смотреть снизу вверх, как они улыбаются сверху, хотел, чтобы мои пальцы сжали холодное горлышко бутылки, хотел поливать их шампанским – не со злостью, а с любовью, чтобы липкие струи текли по их счастливым лицам, по их комбинезонам. А потом мы бы втроём, мокрые, пахнущие алкоголем и победой, поехали домой. В наш дом. Отмечать победу, заказать какую-нибудь дурацкую еду, смеяться и целоваться, забыв о времени. А по итогу? Я здесь. Сижу на нашей кровати, поджав колени к груди, как брошенный щенок. Я дома, в этой гулкой тишине, а они ещё где-то там – дают бесконечные интервью, позируют для фото, говорят правильные слова в микрофоны. Они вернутся под вечер, уставшие до полусмерти, выжатые как лимоны, завалятся в кровать, даже не поужинав. И я не смогу на них злиться за это, потому что они будут рядом, но… это будет уже не та ночь. Не та победа. Не тот праздник, который я так отчаянно представлял. Джордж так глубоко погрузился в эту чёрную воронку из жалости к себе и тоски, что не услышал, как внизу повернулся ключ в замке. Не услышал мягких шагов по лестнице. Мир за пределами его горькой обиды на судьбу просто перестал существовать. Он даже не заметил, как прогнулся матрас под чужим весом. Из тягучей темноты мыслей его вытянули руки. Тёплые, знакомые до последней родинки руки, скользнувшие по плечам и сомкнувшиеся на груди в крепкий, удушающе-родной замок. Затылком он почувствовал горячее дыхание, а потом влажный после быстрого душа нос Шарля уткнулся ему в шею, прямо за ухом. Шарль обнимал его со спины, прижимаясь всем телом, словно пытался стать для Джорджа второй кожей, коконом, в котором можно спрятаться от всего мира. Сидя на кровати, где Джордж сгорбился в позе вселенской скорби, он почти растаял в этих объятиях. — Джорджи, — голос Шарля прозвучал тихо, надтреснуто, в нём слышалась настоящая, глубинная усталость. Он промурлыкал это имя, растягивая звуки, как всегда делал, когда хотел успокоить. — Я так устал на этих интервью, ты не представляешь… Бесконечные вопросы про подиум, про стратегию, и все как один спрашивали, что я думаю о победной серии… Будто не понимают, что голова другим занята. Он замолчал, сильнее сжимая руки, его пальцы гладили ткань домашней футболки Джорджа, вырисовывая бессмысленные узоры. — А ещё твой вылет. — голос Шарля дрогнул, став совсем интимным, полным сочувствия. — Это вообще ужас. Я как увидел машину в гравии, так сердце и ухнуло. Еле доехал круг, постоянно по радио спрашивал, как ты. Ты как, солнце? Джордж вынырнул из своего оцепенения. Слова застряли в горле, поэтому он просто моргнул, чувствуя, как глаза начинает противно щипать. Он не ожидал их так рано. — Я думал, вы ещё два часа будете заняты, — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, скрипучим. В нём не было благодарности, только искреннее, обнажённое удивление. — У меня парень вылетел на первом круге, — раздался от дверей спальни чеканный, ровный голос с едва уловимым голландским акцентом. — Я не собираюсь давать интервью до посинения, пока не удостоверюсь, что с тобой всё хорошо. Джордж поднял взгляд. В дверном проёме стоял Макс, переступив порог, он как раз стягивал через голову мокрую от пота командную футболку. Мышцы на спине перекатились под загорелой кожей, пока он отбрасывал ненужную вещь в сторону и тянулся за мягкой, домашней толстовкой. Каждое его движение было чётким, лишённым спешки. Он говорил так же – ровно, без лишних эмоций, словно констатировал факт. Но в его голосе, пропитавшем каждый звук, была такая искренняя, глубокая, спокойная любовь, что у Джорджа перехватило дыхание. И именно в этот момент Джордж сделал это. Чуть закатил глаза. Прямо сейчас, когда сердце пару минут назад разрывалось от чёрной, липкой безысходности, а теперь по швам трещало от переизбытка чувств, его внутренняя Дива не смогла промолчать. Это был жест чистой, абсурдной любви и лёгкого раздражения: «Ну конечно, два моих бестолковых, невыносимых придурка. Бросили прессу, подиум, всё, ради меня». Он их безумно любил, но сейчас особенно, до скрежета зубов, сильно. За то, что они есть. За то, что они здесь. Они переместились по кровати естественно, словно единый организм. Через минуту они уже сидели так: Макс сидел, широкой спиной опираясь на изголовье кровати, его надёжное тело было стеной, защитой от всего мира. К его груди спиной прижимался Джордж, наконец-то позволивший себе расслабиться, чувствуя затылком размеренное тук-тук чужого сердца. А на груди у самого Джорджа, устроив голову так, чтобы смотреть ему прямо в глаза, улёгся Шарль. Он лежал, почти невесомый, но такой тёплый. Влажные после душа волосы завивались колечками, и он смотрел на своего Диву снизу вверх с чистой любовью и теми самыми чертиками в глубине зелёных глаз, обещавшими, что вечер ещё не закончен и праздник обязательно будет – их собственный, на троих. Рука Макса, лежавшая на боку у Джорджа, переместилась на плечо Шарля, соединяя их в неразрывную цепь. И именно в этот момент – в тишине их спальни, под весом любимых тел, пропитанный запахом геля для душа и домашнего уюта – Джордж наконец-то выдохнул. Гонка, вылет, гравий, потерянные очки, упущенный подиум – всё это растворилось, стало неважным, далёким. Потому что настоящая победа была здесь. Прямо сейчас. Рядом с его любимыми людьми. — Ты знал, — вдруг лениво протянул Шарль, не сводя взгляда с лица Джорджа, но явно обращаясь к Максу, — что медузы бессмертны? Ну, один вид. Turritopsis dohrnii. Они могут обращать свой жизненный цикл вспять. — Знаю, — флегматично отозвался Макс, чуть поглаживая плечо Шарля. — Когда им некомфортно, они превращаются обратно в полип. Джордж хмыкнул, даже не пытаясь скрыть улыбку. Ходячая энциклопедия. Конечно, Макс знал про медуз. Он знал всё. — Мне некомфортно, когда мой парень выбрасывает мою толстовку на пол, чтобы освободить стул, — проворчал Макс, но беззлобно, кивая на валяющуюся у шкафа вещь. — Это была моя толстовка, — капризно, уже совершенно по-дивному фыркнул Джордж. — И ты опять взял её без спроса. А я, между прочим, хотел в ней грустить в одиночестве. Шарль захихикал, утыкаясь носом в грудь Джорджа. — Я ужасно хочу есть. И чтобы вы оба слушали меня и мои жалобы на эту безумную гонку. И, может быть, посмотрим что-нибудь с грозой? За окном безопасно, а экранный гром я почти не боюсь. — Почти, — хором, с разной интонацией, повторили Джордж и Макс. — Зато я готов ради вас сидеть в три ночи не спать, а слушать, — парировал Шарль. — И, в отличие от некоторых, я не звоню с вопросами «Спишь?», чтобы начать разбирать траектории в Красной воде! — Один раз, Шарль, это было один раз, — в притворном ужасе протянул Макс. — И я правда уважаю твой гоночный интеллект! Джордж рассмеялся. Настоящим, живым смехом. Он лежал, словно драгоценный камень в оправе из их тел, его Дива-сердце мурлыкало от удовольствия. Даже в самых неприятных ситуациях он всегда оставался собой. Но только с ними – Максом с его энциклопедическими фактами и странными ночными звонками, и Шарлем, боящимся грома, который всегда готов слушать – он чувствовал, что дом – это не место. Это люди. Его люди.