Дождь обнажает истину

Отель «Блэквуд-Холл» возник перед ними словно призрак викторианской эпохи — величественное трёхэтажное здание из тёмного камня, окружённое вековыми соснами, которые сейчас яростно раскачивались под порывами ветра. Здесь всё дышало дороговизной и старыми деньгами: от кованых фонарей у ворот до тяжёлых дубовых дверей, которые перед ними услужливо распахнул швейцар в ливрее, прячась под огромным чёрным зонтом. Войдя в просторный, отделанный тёмным деревом холл, Уилл почувствовал себя максимально неуютно. Буквально так же «уместно», как и Ганнибал чувствовал себя в той забегаловке. «Что ж. 1/1, Док» — внутренне усмехнулся Уилл. С его кудрей на дорогой паркет стекали капли воды, потрёпанная куртка промокла насквозь и пахла сыростью, а ботинки оставляли грязные влажные следы на идеальном дубовом паркете. Ганнибал же, напротив, выглядел безупречно. Он лишь слегка встряхнул воротник своего кашемирового пальто, и ни одна складка на его костюме не выдавала того, что они только что пробирались сквозь бурю. За стойкой ресепшена их встретила зрелая, элегантная молодая женщина-менеджер в строгом тёмном жакете. Её профессиональная, дежурная улыбка мгновенно потеплела, когда её взгляд скользнул по фигуре Ганнибала, безошибочно считывая его статус по крою костюма и часам на запястье. Затем она посмотрела на Уилла — взъерошенного, бледного, с лихорадочно блестящими глазами и нервно поджатыми губами. — Доброй ночи, господа, — её голос лился мягким, успокаивающим бархатом. — Рада приветствовать вас в «Блэквуд-Холле». Боюсь, стихия застала врасплох многих наших гостей. Из свободных номеров у нас остались только президентские пентхаусы на верхнем этаже. Женщина на секунду замолчала, её профессиональный, цепкий взгляд ещё раз скользнул по фигуре Лектера, подчёркивая то, что она не заметила раньше: бриллиантовые запанки, Отсутствие кольца, а затем взгляд вновь перевёлся на Уилла — мокрого, дикого, но такого притягательного в своей уязвимости. В глубине её глаз промелькнула едва заметная, но отчётливая искра зависти. Она слишком часто видела высокопоставленных персон, притаскивающих в уединённые номера свои грязные, дорогие секреты. И сейчас она безошибочно записала Уилла в эту категорию — смазливый, промокший мальчишка, которого богатый «папик» увёз подальше от чужих глаз. Уилл готов был дать руку на отсечение, что и эта женщина подумала о них абсолютно так же, как и та, что была в «клоповнике», — с той единственной разницей, что она умела оставаться в рамках профессиональной вежливости и, похоже, неплохо за это получала. Он видел, как её глаза мельком скользнули по Ганнибалу: по идеально сшитому пиджаку, по запястьям, галстуку, и по тому безупречному, чуть надменному жесту, с которым доктор подал их документы. Эта женщина знала цену таким посетителям — знала, как ценят она и её коллеги не редкие тихие «подарки» от состоятельных господ: исчезнувшие из виду и, как правило, оплаченные молчаливыми купюрами, оставленными на столике у кровати. В голове у Уилла автоматически промелькнули самые мерзкие мысли. Он представил, как часто тут появлялись такие пары «папик + мальчик или девушка, годящаяся ему в дочери», как на этих серых простынях, в мрачном тёмном свете ламп, заканчивались чьи-то тайные истории. И в тысячу раз омерзительнее было осознание того, что теперь, в глазах этих наблюдателей, он сам рискует превратиться в один из тех дорогих секретов — в удобную и симпатичную вещицу, купленную на ночь богатым покровителем. Его статус — «мужчина, чуть моложе и явно дешевле» — уже писал на нём приговор в глазах толпы: красиво выглядеть, вовремя послушно усмирять шевеление собственных желаний и получать за это жалкие, но ощутимые привилегии. И тут сработала ревность — уродливая, холодная, почти животная. Которую Уилл хотел бы отрицать до конца своих дней. И нет, это была не глупая ревность к женщинам за внимание к Ганнибалу, которые сейчас кокетливо улыбались ему из-за столика ресепшена. Уилл вдруг до боли под рёбрами задумался: а не притаскивал ли Лектер действительно кого-то в подобные уединённые места до него? Не заставлял ли какого-нибудь юнца покорно принимать себя на всю глубину и ширину, принуждая того томно смотреть на себя снизу вверх, из-под дрожащих, влажных от слёз ресниц, усердно обрабатывая его член губами? Ревность возникла именно к этому грязному, детальному образу, заклубившемуся в его голове, и от него же Уиллу мгновенно стало невыносимо, порочно горячо. Он почти физически почувствовал, как постыдная, пульсирующая волна возбуждения концентрируется внизу живота от одной только мысли о чужой покорности перед его хищником. И ещё какая‑то, более болезненная часть — почти сладкая и одновременно свирепая в своей жестокости — держала Уилла в тисках. Ему было непроизвольно приятно ощущать, как реакция Ганнибала на эту вульгарную сцену выдавала не только вежливую снисходительность эстета, но и ту особую, едва скрываемую наслаждающуюся реакцию, когда хозяин положения видит, как мир вокруг него обращается в хаос, а он остаётся единственным, кто способен это понять и управлять. Это вызвало в Уилле взрыв противоречивых эмоций: смесь стыда, злобы и горького возбуждения от мысли, что он — центр такой игры. Он и сам не хотел признаться в том, что часть его была заинтригована этой мыслию о «папике»: не той стороной, где берутся деньги или удобства, а как идея чего‑то запретного, выставленного напоказ. Уилл бы солгал, если бы сказал, что это не будоражило древние, почти первобытные струны его подсознания. Но, с другой стороны, он дико ненавидел саму эту тень от образа «дешёвой игрушки» — и именно эта ненависть подстёгивала его решимость доказать всем (но прежде всего себе), что он не просто товар. Держась в рамках абсолютной вежливости, как того требовал регламент, менеджер с ресепшена вежливо спросила: — Вы с вашим спутником будете оформлять два люкса или один? Ганнибал плавно повернулся к Уиллу. Его лицо оставалось маской светского приличия, но в глубине янтарных глаз зажёгся опасный, позабавленный огонёк. — Уилл, тебе потребуется отдельный пентхаус, или мы сможем комфортно разместиться в одном? — спросил он, создавая изящную иллюзию выбора. Уилл мысленно застонал, чувствуя, как под оценивающим взглядом администраторши уши снова начинает припекать от смущения. Два президентских люкса в «Блэквуд-Холле»? Он почти физически представил себе чек с таким количеством нулей, от которого у бухгалтеров финансового отдела ФБР случился бы инфаркт. Бюро ни за что на свете не возместило бы ему эти безумные расходы, даже если бы он лично раскрыл все висяки Кроуфорда за последние пять лет. А платить самому, учитывая его безработицу в течение отсидки и до сих пор действующего ареста на большинстве его счетов, пока не утрясутся бюрократические вопросы, было просто нечем. — Бюро ни за что не возместит мне эту роскошь, Ганнибал, — вполоборота, сквозь зубы процедил Уилл, стараясь говорить так, чтобы его услышал только Лектер. — У меня нет лишних органов, чтобы расплатиться за два люкса. Да даже за один. — О финансовых вопросах тебе беспокоиться не стоит, Уилл, — мягко, почти интимно парировал доктор, даже не моргнув. — Но если вопрос лишь в твоём комфорте… И снова Уилл почувствовал ком в горле. Всё это — смешение унижения и желания, презрения и тайного упоения — проскальзывало в нём за доли секунды, пока женщина, наконец, распечатывала какую-то квитанцию и продолжала щуриться на их документы. Уилл чувствовал, как Ганнибал взглядом почти с самого начала, стоило менеджеру их поприветствовать, невидимо фиксировал каждую ниточку этой пикантной сцены, реакцию профайлера, будто собирая материал для тончайшей, хладнокровной оценки. И это знание, что Лектер видит и понимает весь этот внутренний бардак в его мыслях — вызывало в Грэме одновременно и страх, и запретное облегчение. — Оформляйте один, — резко перебил его Уилл, поворачиваясь к стойке. Ему невыносимо хотелось поскорее закончить этот фарс. Он вскинул подбородок и ядовито добавил, глядя прямо на Ганнибала: — Площадь президентского люкса наверняка огромная. Я всё равно найду вариант спрятаться от твоего навязчивого психоанализа, Доктор. Ганнибал лишь вежливо улыбнулся ставя подписи и протягивая менеджеру платиновую карту. Её взгляд, задержавшийся на Уилле, стал ещё более завистливым. Она словно явно не понимала, почему на его месте не может быть она. После того, как всё было оформлено, а документы возвращены владельцам, Ганнибал забрал ключ. Проходя мимо Уилла к лифту, он на долю секунды наклонился к его уху. Его тёплое, пахнущее кедром и дорогим вином дыхание обдало влажную кожу шеи профайлера: — Ты уже не сможешь спрятаться от меня, Уилл. Грэм вздрогнул, чувствуя, как по спине пробежала горячая волна дрожи. Он практически вырвал свою мокрую куртку из рук подошедшего портье, не позволяя к себе прикоснуться, и быстрым, нервным шагом направился к лифту, стараясь унять бешеный стук сердца… Ганнибал шёл следом — его шаги были бесшумными, а лицо выражало абсолютное, безмятежное спокойствие хозяина положения. Двери лифта бесшумно разошлись, открывая доступ на верхний этаж, и Уилл практически заставил себя сделать шаг вперёд. Едва они переступили порог пентхауса, тяжёлая дубовая дверь захлонулась за ними с глухим, солидным щелчком, отрезая любые звуки извне. В ту же секунду Уилл замер, непроизвольно затаив дыхание. Он буквально охренел от масштабов и давящей, монументальной роскоши этого места. Первым порывом было содрать с себя промокшие ботинки, что он и сделал, как и Ганнибал, чтобы не пачкать этот нереальный, пушистый ковёр цвета топлёного молока, в котором ноги утопали чуть ли не по щиколотку. Уилл мысленно принёс горячую благодарность всем известным богам за то, что на ресепшене он так и не сподобился заглянуть в квитанцию и узнать точную сумму этого безумия. Наверное, одна только ночь здесь стоила больше, чем его скромный домик в Вулфтрапе со всем его нехитрым скарбом. Финансовый отдел ФБР после такого отчёта точно признал бы Грэма окончательно сумасшедшим и упрятал бы обратно под замок без права на обжалование решения. Уилл раздражённо, с силой бросил свою грязную дорожную сумку прямо на паркет у входа — этот жест прозвучал вызовом в стерильной, изысканной тишине номера. Не зная, куда девать свои вечно подрагивающие руки, он медленно побрёл вглубь пентхауса, невольно подмечая и каталогизируя каждый элемент этой вызывающей роскоши. Здесь было слишком просторно. Потолки уходили куда-то в темноту, подпираемые массивными балками из тёмного дерева. Стены, обитые плотным шёлком глубокого винного оттенка, были украшены подлинниками старинных гравюр в тяжёлых багетных рамах. В огромной гостиной зоне высился камин, выложенный грубым диким камнем, у которого уже были аккуратно сложены сосновые дрова. Панорамные окна во всю стену открывали потрясающий и пугающий вид на бушующую ночную стихию: верхушки сосен яростно гнулись под порывами ветра, а потоки воды хлестали по стеклу, но внутри номера не было слышно ни звука — звукоизоляция здесь была абсолютной, создавая удушливое ощущение вакуума. Блуждая как неприкаянный призрак, Уилл толкнул тяжёлую раздвижную дверь и оказался в ванной комнате, которая больше напоминала языческий храм воды. Он замер на пороге, разглядывая интерьер, который словно сошёл с самых смелых дизайнерских эскизов. Всё здесь было выложено крупной, матовой плиткой глубокого графитового цвета, а мягкий, рассеянный свет латунных бра создавал густые, интимные тени. Пространство было разделено на несколько зон. Прямо у огромного панорамного окна, выходящего на темнеющий лес, располагалась круглая чаша джакузи, утопленная прямо в подиум из тёмного мрамора. Чуть дальше темнела классическая чугунная ванна на гнутых медных ножках, отливающая благородной патиной. В углу, отделённая толстым тонированным стеклом, находилась зона «тропического ливня» — с огромной, матово-чёрной и пиздец какой претенциозной лейкой, свисающей прямо из потолка. Но больше всего Уилла поразила глубокая, пахнущая кедром деревянная бочка-офуро с аккуратной цифровой панелью автоподогрева на бортике. Всё это великолепие выглядело настолько чуждым для измотанного профайлера, что у него закружилась голова. Уилл спешно вышел из ванной, чувствуя, как влажная одежда начинает неприятно липнуть к телу, вызывая озноб. Он прошёл по короткому коридору и толкнул дверь спальни. Центральное место здесь занимала поистине королевская кровать формата king-size, застеленная тяжёлым шёлковым покрывалом цвета грозового неба. Возле неё, у раскрытого кожаного саквояжа, уже стоял Ганнибал. Доктор успел снять своё кашемировое пальто и теперь с привычной, пугающей грацией и методичностью раскладывал свои вещи. Он аккуратно, плечиком к плечику, вешал в шкаф свои безупречные рубашки, словно находился не в случайном отеле посреди ночной бури, а в собственной спальне. Уилл замер у притолоки, прислонившись плечом к косяку спальни и скрестив руки на груди, чтобы унять внутреннюю дрожь. Влажная ткань рубашки неприятно холодила кожу, но он упорно игнорировал этот дискомфорт, заворожённо наблюдая за тем, как Ганнибал вешает на плечики очередную безупречно выглаженную вещь. — Я закончу раскладывать вещи и уступлю тебе спальню, Уилл, — не оборачиваясь, ровным и мягким смысловым тоном произнёс Лектер. — Диваны в гостиной достаточно просторны, я с комфортом устроюсь на одном из них. Уилл ядовито усмехнулся, хотя поджатые губы едва заметно дрогнули от озноба. — Оставь своё благородство для светских раутов, Ганнибал. Я прекрасно перетопчусь в гостиной. В конце концов, ты оставлял меня и в гораздо более худших условиях. Намёк на лечебницу, на холодный бетон одиночной камеры и унизительные допросы повис в воздухе тяжёлым, удушливым облаком. Ганнибал плавно повернулся к нему. В полумраке спальни его силуэт казался огромным, монументальным и пугающе притягательным. Он сделал медленный, бесшумный шаг вперёд. — Ты ведь прекрасно понимаешь, для чего это было нужно, Уилл, — тихо ответил он, и в его голосе проскользнули те самые бархатные, обволакивающие интонации, от которых у профайлера внутри всё болезненно сжималось. — Тебе необходимо было пройти этот путь. Сбросить старую, фальшивую кожу, осознать свою истинную силу. Те условия были лишь временной необходимостью, коконом, из которого ты должен был выйти перерождённым. — Ох, Доктор, мы что, неужели и правда говорим об этом прямо? — Уилл глухо, невесело усмехнулся, хотя в груди всё болезненно заныло от этой внезапной, невыносимой прямоты. Он качнул головой, пытаясь защититься от обволакивающего бархата чужого голоса. — В таком случае тебе тоже нужно было хорошенько подумать и наконец осознать, по какой именно причине убить меня у тебя так и не поднялась рука. Знаешь, Док… А ведь мог бы просто позвать меня на свидание. Без всего этого кровавого перформанса. Ганнибал мягко улыбнулся, и его взгляд, потемневший от удовольствия, медленно скользнул по лицу Уилла, фиксируя каждую микрореакцию, каждое колебание воздуха между ними. — Свидание, Уилл, требует банальных условностей, притворства и вежливых границ, которые мы оба переросли ещё в нашу первую встречу, — тихо отозвался Лектер. — Разве то, что происходило между нами за решёткой Балтимора, не было куда более честным и глубоким? Интимным? Я не хотел тратить время на фальшь. А что касается того, почему ты всё ещё дышишь… Ты ведь сам давно знаешь ответ. Зеркало не разбивает своё отражение, Уилл. Оно лишь жаждет сохранить его целостность. Уилл сильнее сжал руки на груди, защищаясь от этого убаюкивающего влияния, но Ганнибал не планировал это заканчивать. Не так быстро. Он подошёл ещё ближе, останавливаясь на самой грани его личного пространства. — Но давай вернёмся к более насущным вещам, — Лектер чуть склонил голову набок, и его глаза опасно блеснули янтарным огнём. — Я заметил, как пристально ты сканировал женщину на ресепшене. Ты ведь тоже понял направление её мыслей, не так ли? Ты считал каждый её безмолвный, завистливый вывод о нас двоих. Я это видел. Уилл почувствовал, как внутри вскипает глухая, раздражённая злость — единственная броня, которая у него осталась перед лицом этого человека. — А тебе-то что? — огрызнулся он, вскидывая подбородок и сверля доктора яростным взглядом. — Какого чёрта ты тогда у неё визитку не попросил, как у предыдущей? Понравилась? Ганнибал замер. На его лице медленно расцвела та самая, сводящая с ума улыбка, но в ней больше не было светской вежливости. Он перестал прятаться за двусмысленным флиртом, делая шаг вплотную, заставляя Уилла вжаться спиной в дверной косяк — Какая милая, маленькая ревность, Уилл, — негромко, почти ласково произнёс он. — Это не ревность! — Грэм буквально вспыхнул до корней волос, чувствуя, как лицо обдаёт яростным, постыдным жаром. — Это брезгливость от твоих дешёвых провокаций! — Ты лжец, мой хитрый мальчик, — Ганнибал наклонился к нему, и его голос упал до интимного, удушающего шёпота. Его ноздри едва заметно дрогнули, считывая воздух между ними. — Я чувствую твой запах, если ты забыл, Уилл. Я слышу отчаянный, загнанный ритм твоего сердца. Твой пульс скакал слишком часто за последние пару часов, чтобы я мог трактовать его как-то иначе, чем желание. Твоё тело предаёт тебя, буквально кричит о том, что твой разум так боится признать. Уилл затаил дыхание, чувствуя, как его прижимает к стене этим невидимым, но осязаемым давлением лектеровского присутствия. Он хотел оттолкнуть его, ударить, сбежать, но ноги словно налились свинцом, намертво привязав профайлера к месту. Ганнибал заглянул в самую глубину его расширенных, потемневших зрачков и нанёс свой главный, сокрушительный удар: — Так скажи мне, Уилл… Что тебя больше злит? То, что они все думают, будто ты — моя маленькая сучка? То, что тебя до безумия взбудоражила эта мысль? Или то, что все эти обвинения беспочвенны, и на самом деле между нами ничего этого нет? Слова упали между ними, как раскалённый металл, выжигая последние крохи уилловского самообладания. Воздух в лёгких мгновенно испарился. Правда, обнажённая, грязная и безумно желанная, хлестнула его по лицу. Возбуждение, стыд, ярость и дикое, капитулирующее влечение смешались внутри него в один взрывоопасный коктейль. Не отвечая ни слова, Уилл порывисто рванулся с места, буквально протискиваясь в узкое пространство между грудью Ганнибала и косяком, и стремительно бросился в ванную комнату, с силой захлопывая за собой тяжёлую дверь.