In vino veritas

Париж лежит в огромной купальне, из-под полуопущенных век рассматривая снующих с вёдрами кипятка слуг: после того пожара, когда его увезли в Рим, он полюбил воду настолько горячую, что обжигает кожу. – Подойди сюда, – небрежным жестом подзывает к себе молодого греческого юношу – красивый, ещё совсем юный, но Париж слишком уверен в себе, чтобы почувствовать конкуренцию. Он рассматривает его требовательным взглядом, потом – поднимается из воды и влажно целует, вцепившись в чёрные кудри. – Ты был в покоях господина? – и когда грек отрицательно качает головой, целует его снова, – пойдешь сегодня со мной. Человеческий век короток, и Париж не успевает и обернуться, как из мальчика грек становится юношей, а потом и мужчиной. Париж продолжает украдкой выхватывать его поцелуи. Луциано долго не замечает – или делает вид, что не замечает, зная, что его мальчик целиком и полностью принадлежит ему. – Этой ночью господина не будет, – глаза Софокла, его маленького грека, выросшего в высокого сильного мужчину, сияют нетерпением, – сходим посмотреть на звезды? – Мне нельзя покидать дворец без его разрешения, – Париж отвечает, рассеянно прокручивая на пальце золотое кольцо. – Мы сбежим и вернёмся. Никто и не заметит, – Софокл целует его пальцы с невыносимой нежностью, будто любит. Будто может лю-. Париж слишком хорошо знает, кто он и за что его любят. За что хотят. – Пойдём, – соглашается, вымученно улыбаясь, – пойдём, да. День проходит в томительном ожидании чего-то волшебного. Париж сам не знает, чего, но всё равно ждёт. Софокл помогает ему перелезть через забор и подаёт руку, когда они спускаются по лестнице. Он невыносимо нежен и даже не пытается прикоснуться к нему так, как раньше, когда они ласкали друг друга для удовольствия Рима. – Я освобожу тебя, – они лежат на траве, рассматривая звезды, ладони едва касаются, – пойду в гладиаторы и выучить сражаться, а потом сбегу и соберу армию. Глупый, глупый смертный человек. – И с этой армией отвоюю твой город, – крепко сжимает ладонь, – обещаю. Глупый. Но Парижу хочется верить. Они возвращаются под утро: Софокл в общую хибару рабов, Париж – в свои достойные повелителей покои. Луциано приходит только поздним вечером: империя становится всё больше, и правление отнимает у него слишком много времени. – Ты город, mea stella, – с недавних пор Рим начал называть его звёздочкой на народной латыни – Париж понимает этот вульгарный низкий регистр интуитивно, чувствуя жизнь народа в далёком, далёком городе, названном в его честь, – это низко: водиться со смертными. Париж независимо пожимает плечами, сжимаясь внутри. Этот разговор не просто так. Кто-то донёс. Господи. Кто-то донёс. – Мне всё равно на рабов, – безразлично откликается, в недоумении сведя брови к переносице. – Как скажешь, звездочка. Рим не спорит. Даже не пытается продолжить разговор, только молча берет и засыпает в одной постели, собственнически обняв поперёк живота. Утром – дарит новые серьги и, обещая сюрприз, завязывает ему глаза. Они долго идут куда-то. Париж осторожно переступает босыми ногами, послушно разводит руки, когда Рим ему приказывает, снимает тогу и наклоняется над перилами. До слуха доносится свист хлыста – кого-то секут, и этот кто-то хорошо держится – ни одного лишнего звука. Париж так не может. Париж знает, что Луциано нравится, когда он громкий. Поэтому он округляет губы в череде стонов, сжимаясь вокруг пальцев, и судорожно просит большего. Просит заполнить себя. Свист хлыста не прекращается. Краем сознания Париж отмечает, что должно быть, раба хотят засечь до смерти. – Можешь снять повязку, – в голосе Луциано звучит неожиданная строгость, и Париж торопливо срывает шелк с глаз, не желая вызывать злость. Кто-то вскрикивает – мгновением позже Париж понимает, что это был он сам – череда размеренных толчков вырывает всхлипы, тело содрогается. – Ты забыл, кто твой господин, mea stella, – толчки члена внутри него совпадают с размеренными ударами хлыста по изрубцованной спине Софокла, –люди слишком часто умирают, чтобы тратить на них своё внимание. Когда горячее семя заполняет его внутренности, свист хлыста прекращается. Мёртвое тело лежит во дворе ещё несколько дней, пока запах разложения не становится невыносимым.