Баллады барда

      Однажды Скирк, стоя на краю Бездны, в которую всматривалась как в глаза давнего друга, сказала ему:       — Я могу научить тебя владеть мечом, но только от тебя зависит, станет эта сила благом или несчастьем. Тебе придётся самостоятельно выбрать свой путь, когда ты вернёшься домой.       Мимо в истоме проплывал всепожирающий нарвал, и на его спине мокрым блеском мерцали мириады звёзд, отблески чужих миров.       Родной дом был куда ближе, чем любая из этих звёзд, но страх делал его таким далёким и незнакомым, что становилось страшно — страшнее, чем смотреть на гончих и собственную тень.       Скирк не утешала и не ласкала его — ни словом, ни рукой. Позволяла себе меньше, чем преступники под конвоем, и всегда шла рядом, как вторая тень. Тогда когда Аякс засыпал, украдкой проводила по волосам, украдкой говорила ему:       Будь и дальше самой       самой       яркой путеводной звездой.       Она последняя видела и знала Аякса. Собственноручно и похоронила его, чтобы он сумел возвратиться домой.       Он долго смотрел в зеркало, скалил зубы, оттягивал губы и обнажался до самых дёсен. Всматривался, всматривался пока рот не начинал болеть и неметь, а всё равно не видел.       Ни клыков, ни когтей. Не был похож ни на гончую, ни на прожорливого нарвала. Тогда почему       почему       почему       смотрели, как на чудовище? Он просто защищался. Чесал сбитые костяшки, расковыривал на них корочку до крови, которую слизнул, и думал, думал, думал, но так и не понял.       Не понял, за что его отослали в Фатуи.       Веришь, пап? Мне тоже было очень, очень страшно.       Страшнее, чем в бездне, чем в пасти нарвала и в когтях гончих.       Когда ты сказал, что я больше не твой сын.

*

      Станислава сидит за столом, чертит схемы; рассказывает ему про звёзды, про гравитационный коллапс. Рассказывает: небо лживо, луны мертвы, но дальше, за всем этим есть, были и будут настоящие звёзды. Но даже они однажды взорвутся, проглотит сами себя и превратятся в черные дыры.       Скирк никогда не рассказывала ему об этом, хотя сама — почти звезда; из звёздного сплава и клейкой бездны лепила себя заново раз за разом, раз за разом отращивал конечности, как упрямая космическая ящерица, и не переставала вглядываться в лживое небо, что скрывало за собой черную дыру, однажды бывшую ей домом.       Скирк никогда не была человеком, но и монстром стать сумеет едва ли, слишком человечная для этого, слишком напуганная чужой силой, слишком далёкая, как за лживым небом — звёзды.       Как в мире верить хоть чему-то, когда даже небо — и то лживо?       Можно ли осуждать за ложь, если та настолько же благая, как и фальшивое небо, скрывающее всех их от притаившихся в космосе опасностей?       Он просто хотел, чтобы у них было счастливое детство.       Чудовище.       — Аякс?       Чудовище       — Аякс.       Дёргается, как от резкого и неприятного сна; застаёт Станиславу, когда та поднимается со своего места. Смотрит спокойно, но, кажется, будет сейчас ругать — она же рассказывала ему о своём, а он опять не может ничего сделать, как надо.       — Я слушал, слушал…       Ей ведь тоже это знакомо. Сначала — самая лучшая, самая любимая сестра, а потом…       Нервная хватка на плюшевой игрушке, побелевшие костяшки.       Не подходи.       Лучше бы подрались (Аякс бы поддался) и всё было бы хорошо. Разбитые костяшки и лицо такая мелочь, такая мелочь! Он к боли привыкший, как никто другой — он с ней живёт с четырнадцати лет; только натянули шевроны — и сразу на передовую.       Боль терпеть легко и просто, кости срастутся, раны затянутся, но не…       Я тебя боюсь.       — Аякс.       Понимает, что плачет, только когда Станислава оказывается рядом и касается его лица. Не вслушивается в тиканье часов и мерное ворчание работающего обогревателя. Слышит только тихое: что случилось, Аякс?       В четырнадцать его об этом не спросили.       — Тевкр узнал.       Узнал, что его любимый одноглазик — чудовище. Всегда думал, что через одноглазиков за ним присматривает братик — где бы они не оказались. Теперь понимает, что всё это было обманом. Детство кончилось.       Оно всегда кончается в самый неподходящий момент.       Станислава тяжело вздыхает. Она самая злая, самая противная, ещё чуть-чуть и настоящее чудовище, о ней в жизни доброго слова не скажут, не попытаются даже представить, что она — да попытается с кем-то быть ласковой и нежной, понимающей.       Она, конечно, и не будет пытаться.       Просто будет, когда без слов обнимет его.