Flowers

На пороге родного дома Лайт не появлялся уже несколько лет. Он смотрел на знакомые стены, оконные рамы своей комнаты и не мог поверить, что когда-то называл это место домом. Как будто бы он жил здесь в другой жизни, беззаботной и монотонной, каждый день надевая школьную форму и возвращаясь поздно вечером с внеурочки. Это было так давно. До Тетради Смерти, до Богов Смерти. По коже Лайта пробежались мурашки. Как же давно он не вспоминал период своих семнадцати лет. И лучше бы не вспоминал. В доме был выключен свет. Такое чувства, будто в нём никого нет. Лайт не заходил. Он стоял, прислонившись к своей припаркованной машине. На заднем сидении засыпал Кейджи, который почти ничего не знал о своём дедушке. При других обстоятельствах, он никогда бы о нём и не узнал. Но рисковать безопасностью ребёнка сейчас равносильно самоубийству. Никому другому он больше не доверяет. Сердце на секунду начинает биться быстрее и больнее, когда дверь в дом медленно открывается. Лайт стоял неподвижно, замирая всем телом. Даже дышать стал реже. Как давно он не видел отца? Год? Три? Соитиро постарел. Сильно постарел. Лайт на секунду вспомнил отца, протаранившего здание с подставным Кирой почти пять лет назад. Тогда Соитиро был сильным и самоотверженным альфой, в котором Лайт видел столько же силы, сколько импульсивности. Впалые щёки, пустые глаза, часть седых волос у висков. Соитиро стал горбиться. Лайт увидел, как сильно набухли вены на руках отца. Альфа стоял на пороге дома, приковав свой взгляд к сыну. Он тоже рассматривал, оценивал. Наверное, тоже что-то вспомнил из прошлого: первый класс Лайта, переход в старшую школу, сотрудничество с L. Лайт тоже изменился. Стал опаснее, хоть во взгляде и перестали плясать огненные блики гнева и желания стать божеством. Простой Лайт, взрослый омега, родивший ребёнка в восемнадцать лет, оставшись один с младенцем и взрослыми проблемами. Сердце старика защемило. Он приоткрыл губы, вдыхая в легкие воздух. Чувство вины и ярости на себя накрыли убийственным цунами. Холодный взгляд собственного сына глубже вонзали в слабое сердце раскаленную саблю. Эти ощущения и эмоции были первыми за многие месяцы или годы, что Соитиро испытывал. Первый шаг дался тяжело. Второй, третий и последующие — быстрые, резкие. Лайт стоял на месте, замерев. Тело напряглось, челюсть сжалась. Отходивший от стресса разум медленно, слишком заторможенно обрабатывал информацию. Отец почти несётся к нему. Что написано у него на лице? Почему он идет так быстро, почти бежит? Лайт успел только вздохнуть и отпустить сложенные на груди руки перед тем, как отец прижал его к своей круди. Горячие руки, сильное, хоть и постаревшее, тело скрывало бешено бьющееся сердце. Руки на затылке и спине медноволосого прижимали к себе, но не угрожающе, а защищающе. Тяжело дышащий Соитиро, прижавший лоб сына к своему плечу, положил подбородок на макушку омеги, закрывая глаза. — Пап? — тихо произносит Лайт, чувствуя, как пальцы старшего зарываются в пряди волос на затылке, а грудная клетка ходит ходуном. — Мне жаль, — сбивчиво произносит мужчина, ощущая то, каким хрупким стал Лайт. Как же сильно его мальчик похудел. — Мне очень жаль, Лайт. Прости, — продолжал альфа, стараясь выпустить остатки своего когда-то сильного феромона, ненадолго вернув сына в детство. Не получалось. Соитиро больше не пах. — Прости. Я трус. Слова шефа японской полиции рассеивались в темноте квартала, уносились ветром их бесшумные отголоски. Лайт услышал каждое слово. Они должны были задеть что-то внутри, заставить шевелиться что-то тёплое, родное. Но кроме пустоты и толики безразличия, Лайт не чувствовал больше ничего. Ему не нужны были эти слова. Ему не нужны были эти объятия и крепкое плечо. Он хотел к себе домой. Домой, где каждый угол пропах запахом стирального порошка и молока, которое сын пьёт по утрам. В свою большую холодную постель, которая ждала его после работы и не выпускала по утрам. Там безопасно и знакомо всё вплоть до каждой пылинки. Устал анализировать, считывать эмоции. Мысленно усмехается, не понимая, как из никогда не отдыхающего Киры превратился в такого слабого и вечно уставшего омегу. Грустно стало, даже гнев неприятно полоснул по низу живота. Ягами медленно обнял отца в ответ, жалея старика. Прижимал его ближе, позволяя тому судорожно вздохнул. Отец пах алкоголем. Пах слабо, почти не различимо. Но Лайт почувствовал этот запах так же отчётливо, как слышал отчаяние в словах старшего. Он прикрыл глаза, позволяя моменту продлиться ещё немного. Странно, ему ведь было всё равно. Соитиро напрягся через несколько секунд, буквально сжав Лайта в своей хватке. Оставив на его макушке поцелуй, он медленно отстранился от Лайта, рассматривая его лицо вблизи. Виделись скулы, мелкая россыпь веснушек, которых с годами стало немного больше. Кожа слишком бледная, углы Джоли острые, как бритва. Глаза уставшие, взрослые. Запах персика слабо окутывал Соитиро, разблокировав старые воспоминания. Изменённый феромон Лайта выдавал в нём родителя. Полностью исчезла дерзость, резкость сочного персика и приторность дикого мёда. Абсолютная уравновешенность. — Ты уже видел его, да? — тихо спросил старший, окончательно выпуская сына из объятия. — Да, — кратко ответил Лайт, опуская взгляд вниз. — Я помогу ему в расследовании. Кейджи в не на кого оставить. Я буду спокоен, если он останется сегодня и ещё на несколько дней у тебя, — омега говорил, параллельно подходя к задней двери, где на пассажирском в детском кресле спал ребёнок. — Можно? — тише спросил Лайт, задерживая руку на дверце. — Конечно, — моментально отреагировал Соитиро. Он почти никогда не видел внука. Только издалека, когда хватало смелости заезжать в район, где живёт Лайт. Пару раз со спины в детском садике, один раз на крыльце ухоженного дома он видел маленького мальчика, носившего в себе слияние крови двух гениальных людей в мире. Где-то под грудью, где пряталось сердце, довольно замурчала гордость, мешаясь с предвкушением увидеть наследника. Соитиро расковырял занозу на большом пальце. Кейджи, его внук, ведь ни разу не видел его, своего родного дедушку. Даже с этой ролью Соитиро позорно не справился. Лайт еле заметно кивнул после слов отца, осторожно открывая дверцу машины. Кейджи, пристегнутый ремнями, спящий в кресле, был расслаблен. Даже немного улыбался во сне. Благо у мальчика глубокий, вовсе не чуткий сон. По дороге сюда Лайт рассказал ему куда и к кому они едут. Мальчик, к удивлению омеги, не стал докучать или стараться узнать больше. Он просто ответил "понятно" и уснул. — Давай я, — подхватил шеф, тихо подходя к машине, к Лайту. Первый взгляд на внука. Пришлось положить усилия, чтобы скрыть почти незаметную дрожь в руках. Черные волосы, черты лица ребёнка чем-то поразительно напоминали старшему самого лучшего детектива человечества. Интересно, отражается ли гениальность Лайта в этом маленьком спящем ребенке? Соитиро замер, разглядывая мальчика. Он чувствовал пристальный взгляд Лайта на себе, чувствовал его напряг. Альфа посмотрел на сына через плечо, собираясь с силами спросить то, что прятал столько лет. — Тв хотел этого тогда, четыре года назад? Я имею в виду связь с Эл, — голос тихий, почти хриплый. — Да, — коротко отвечает Лайт. Соитиро никогда не умел различать двойной подтекст в голосе сына. — Ты решил оставить ребёнка... почему? — Пап, я спешу, — прервал старшего медноволосый, чуть сжав дверцу машины. — Это разговор не на улице. Соитиро молча кивнул и осторожно подхватил внука под коленями и спиной. Мальчик был тяжеловат. Старший улыбнулся. Значит, ребёнок растёт крепким. Очень хорошо. Посмотрев на его умиротворенное лицо, Соитиро криво улыбнулся сам. Его внук. Единственный человек, перед которым ещё можно было загладить вину перед всеми своими грехами. Он наклонился и осторожно поцеловал мальчика в лоб. От ребёнка пахло молоком и слабым шлейфом персиков от волос: видимо, Лайт часто теребит его по волосам. В голове крутилось много вопросов. Почему же у родного сына не сложилась жизнь? Кто ему её испортил: детектив, не участвующий в жизни ребёнка и оставивший Лайта одного, или сам Лайт, который выбрал роды, вместо перспектив, которые обещало ему будущее? Лайт достал с машины рюкзак и закрыл дверь, когда отец отошёл. Он не сводил с них взгляд. Соитиро казался таким большим с Кейджи на руках. К нему почти вернулась та сила, с которой Лайт его помнил ещё с самого детства. — На завтрак свари ему кашу на молоке и сделай некрепкий чай. Не разрешай ему много сладкого: мы только что вы лечились от диатеса, — тихо начал Лайт, чувствуя, как отчаянно бьётся его сердце. Он осознал, что за четыре года ни разу не расставался с ребёнком. Повесил на протянутую из-под колен Кейджи руку отца рюкзак со сменкой. — Я положу его в твоей комнате, — тихо произнёс мужчина. — Доброй ночи, Эл ждёт, — прикрывается Лайт, подходя к водительскому сидению. Он бросил последний взгляд на уходящего в дом отца, не сказавшего ни слова. Поджал губы. Почему-то внутренне переживал. Сел в машину, закрыл дверь. В салоне тихо, темно. Он завёл машину, не пристегиваясь. Ехать минут тридцать по пустым дорогам Канто. Чем дальше Лайт был от дома, тем больше его тянуло назад. Он часто бросал взгляды в зеркала заднего вида. Переживал за мальчика? Да, наверное. Отец ведь тоже сильно изменился за это время. Обида тоже никуда не делась. Но Лайту больше ничего не оставалось. С холодным Эл, погруженного в преступный мир с головой, и строгим, хоть и добрым, Ватари ему было бы скучно. Соитиро всё-таки родной ему человек. Лайт покрепче сжал руль, стоя на светофоре. Как будто бы специально медлил, желая оттянуть встречу с Эл. На перекрестке видит подозрительного человека. Тот идёт, хватаясь за стену здания закрытого продуктового магазина. Лайт не сводит с него взгляда, готовясь ставить машину на аварийку. С человеком явно было что-то не так. Незнакомец в следующий момент пал на землю, будто потерял сознание. Лайт прижался к обочине, поставил на аварийку машину. Без оружия, побуждений чувством ответ перед гражданскими, выбежал из салона, за несколько секунд оказался рядом с человеком. — Господин, всё в порядке? — спрашивает Лайт, садясь на корточки рядом с незнакомцем. Взгляд в момент стал острым, холодным. Тело также резко напряглось, а ладонь рефлекторно накрыла бедро, где раньше висела кобура. Незнакомец был тем самым человеком, которого недавно крутили по всем TV Японии. Мужчина был насильником детей, посаженным в тюрьму. Как эта гнида сбежала? Лайт брезгливо прислонил пальцы к артерии на шее альфы. Пульса не было. Массаж сердца? Лайт сжал кулаки. Он не умел делать массаж сердца достаточно хорошо. Ложь это или правда — разницы нет. Человек умер. Маджиро Исаяма, альфа тридцати трех лет. Умер на дороге улицы в Канто. Омега надеялся, его душа отправилась в ад. Лайт достал телефон, вызвал полицию. Пока докладывал о случившемся, с ужасом осознал, что этот альфа не просто умер. У него остановилось сердце. Омега расстегнул пуговицу на своей рубашке, чтобы было легче дышать. Он старался не поддаваться подступающему чувству паники. Совпадение. Всего лишь совпадение. Разум судорожно крутил эту мысль, но взгляд Ягами всё равно устремился в тёмное небо, полное звёзд. — Рюук, даже не поздороваешься? — холодно спросил омега, краем глаза замечая огромную фигуру, сидящую далеко на крыше одного из зданий. Лайт смотрит туда, не сводит взгляд с огромных крыльев, похожих на крылья гигантской летучей мыши. Собственное сердце бьётся в висках. Почему-то заболела челюсть и обледенели конечности. Бояться было нечего: Бог Смерти просто сидел на крыше и жевал красные яблоки в ночи, с усмешкой смотря на Лайта. Медноволосый омега очень сильно хотел проснуться от этого кошмара. Он не мог отвести взгляд, пока мысли гнили осознанием: если Рюук вернулся на Землю, значит, Тетрадь Смерти тоже здесь. Кира вернулся? Лайт сделал резкий, глубокий вздох через рот. Кира вернулся... Глаза жгли злые слёзы, которым Лайт не позволил скатиться по щеке. Часы, в которых сохранились измельченные кусочки листа из той проклятой тетради, начали обжигать кожу на запястье. Впервые за столько лет Лайт посмотрел на них так брезгливо, вспоминая всё: свою одержимость, свою ненависть. Фантомная боль лишь подтверждала, что Лайт не просто возвращается в кошмар — он уже в самом его эпицентре. Сердце болело за Кейджи, о существовании которого Рюук, разумеется, знал. Мальчик у отца. Никто не знает его полное имя. Ни один гений не сможет его узнать: базы данных за четыре года стали охраняться агрессивнее. Сдерживать дрожь в теле не получалось. Омега сел на бордюр, отойдя недалеко от бездыханного тела Маджиро. В таком состоянии он не сядет за руль, лучше он дождётся полицию. *** Через несколько часов вернулось личное проклятье великого детектива. Что-то было не так — это брюнет ощутил, ещё когда Лайт только приближался к входной двери в номер. Эл внимательно следил за ним. Пристально разглядывал его красные щёки, панику в глазах и подмечал про себя его каждое резкое движение. Тот ворвался в номер будто вихрь, сметая всё на своём пути. Даже не взглянув на альфу, бледным призраком промелькнул на кухню, разливая воду, пытаясь налить её из графина в кружку. Пил слишком жадно. Вовсе не похоже на Ягами, который вечно контролировал каждый мускул на своём лице, как и каждый вздох. Эл молча сидел на полу, прижавшись спиной к дивану. Перед ним горел ноутбук. Единственный источник света в тёмном номере не привлёк внимание медноволосого омеги. Тот не избегал смотреть на детектива — нет, он именно не заметил его. Видимо, слишком глубоко находился в своих мыслях. Зная Лайта достаточно хорошо, Эл понимал, что первая встреча с отцом спустя столько лет не смогла бы так на нём отразиться. Брюнет был обескуражен, резко осознав, что никогда не видел Лайта таким. Альфа осторожно выпустил свой феромон, обещающий защиту. Должно подействовать на тяжело дышащего Лайта. Запах хвои, тёмного леса медленно окутывал комнату той силой, которая может разрушать и исцелять, которая уже столько лет защищает мир от отбросов общества. Сильный альфа. Лайт просто не мог проигнорировать этот запах, как и пристальный взгляд на себе. Но он по-прежнему не оглянулся, не расслабился. Всхлип разрезал тишину в номере слишком неожиданно. Второй всхлип заставил Эл подняться на ноги и принять страшный факт: у Лайта, у которого когда-то вместо сердца был холодный камень, была паническая атака. — Дыши глубоко, — твёрдо произнёс детектив, приближаясь к омеге, повёрнутой к нему спиной. Его плечи дрожали, как и колени, лишая равновесия. Лайту приходилось держаться за край столешницы, чтобы не упасть. — Оглянись. Ты в безопасности, — Эл положил на плечо младшего ладонь, уверенно сжимая. — Посмотри на меня. Лайт, не забывай дышать. — Зачем ты приехал?! Истерично вскрикнул Лайт, сбрасывая с себя руку детектива. Паника, начавшаяся еще на улице, не собиралась отпускать. Она накатывала волнами. Кажется, что вот сейчас отпустит, а на деле новая волна кажется больше предыдущей. Мысли путались, страх мешался с воспоминаниями. Голова болела. Сердце билось невероятно быстро, а конечности пробивала настолько сильная дрожь, что они почти не слушались своего хозяина. Эл сделал шаг назад, оставляя омеге больше пространства. Ягами обернулся. Его янтарные глаза, блестящие от слёз и ненависти, горели ярче экрана монитора. Кровавое свечение его глаз на миг приковало к себе внимание. Сердце Лоулайта больно забилось в груди. Он смотрел в глаза своего омеги, но сейчас они казались самыми обычными. Ему не могло показаться красноватое свечение в темноте. Что-то подобное Эл вспомнил из прошлого. Когда Лайт был Кирой, а альфа до сих пор уверен, что именно он был Кирой, его глаза, особенно в темноте, выдавали своё красное свечение. — Погибло меньше десяти человек, дело не включает в себя утечки огромных денежных средств! Вопрос, какого черта ты вернулся в Японию?! — Лайт кричал, подходя к Эл. Он не обращал внимания на слезы, льющиеся по щекам. Он не вытирал их, позволяя им падать на шею, пропитывать ткань белой рубашки. — Ты где был все эти годы? Четыре года, Эл. Четыре, мать его, года ты был мне нужен! — омега приблизился к альфе достаточно, чтобы толкнуть его в грудь. — Ты был мне, блять, нужен! — ещё удар, потом ещё и ещё. Эл просто смотрел на него, не сопротивлялся. Стоял на месте и даже не сжимал кулаки. — У меня всё устаканилось, я справился, я вылез из самой задницы с маленьким ребенком на руках один! Жизнь стала нормальной. Я стал нормальным. Я перестал ненавидеть тебя, желать тебе смерти каждую ночь. Какого черта ты вернулся?! Какого черта опять всё разрушаешь?! Какого черта я опять должен жертвовать самым дорогим из-за тебя?! Лайт задыхался между криками и всхлипами. Он отошёл от детектива на несколько шагов. Смотрел на него пронзительно, глубоко, в самые его темные глаза. Ненависть менялась горечью, горечь — страхом. На кону стояла не корона Бога, а Кейджи. Ребёнок, невинный мальчик, который был самым важным человеком в жизни Лайта. Он был в опасности. На этот раз Лайт не мог защитить его, не мог сделать ничего. Приходилось рисковать. От этого сердце болело, что на стенку лезть хотелось. Родительский инстинкт не просто душил, он рвал на части каждый орган, каждую вену, обжигая страхом и желанием быть рядом с ребёнком. Эл стоял как вкопанный. Лицо бледное, без каких-либо эмоций, глаза стеклянные, будто безразличные. Он позволял пихать, толкать себя. Позволял Лайту кричать, показывать слабость. Но внутри с каждым словом что-то умирало. Эл не знал о существовании чего-то хрупкого, хрустального, что разбивалось глубоко в душе с каждым криком и новой порцией слёз медноволосого омеги, стоящим перед ним. Он смотрел в янтарные глаза визави. Не мог вытолкнуть из горла застрявшие там слова. Банальное "прости" или "мне жаль" звучали лживо даже в мыслях, хоть Эл и вкладывал в них всю свою искренность. Бесило, что тело решило просто сдаться, замереть. В таких ситуациях брюнет никогда раньше не оказывался. Он не понимал как читать Лайта. И детектив не знал, от чего именно ему так больно. — Лайт.. Хрипло начал Эл, но его тут же перебил омега: — Ненавижу тебя, — прошипел медноволосый, сжимая кулаки. —Я ненавижу тебя, — повторил Лайт, делая шаг к замершему брюнету. — Я жалею о каждой минуте знакомства с тобой. Потому что ты — худшее, что случилось в моей жизни. Ты разрушил всё, — голос дрогнул, выдавая страх, затаившийся в недрах отравленной души. — Ты забрал, уничтожил всё, что когда-то было моей реальностью, моими перспективами... Ты тварь, которую я ещё не убил из-за твоего единственного святого поступка по отношению ко мне. Я не убил тебя из-за Кейджи. — Заткнись, — холодно бросил Эл. Омега услышал в этом слове ярость. Но эмоция была направлена не на Лайта, а на самого детектива. Ягами сообразил, что попал в яблочко. Вот оно — больное место. Уязвимость детектива — правда. Смешно до тошноты и боли в горле. — Всё, что ты хочешь мне сказать? — тише произнёс Лайт, криво поднимая уголки губ. — Это всё? Это твоё "спасибо" за рождение сына? За твою победу в деле Киры? Зрачки Эл расширились от услышанного. Он пропустил пару вздохов, пропустил момент, когда Лайт бросился к двери. Но это было неважно. Правда, которой Эл боялся весь день, всё-таки вылезла наружу. Он пропустил рождение сына. Своего сына. Пропустил первые годы его жизни. Мальчика беспощадно рисовала память перед глазами детектива. Такого похожего на него. Такого умного и спокойного, как он сам. Эл развернулся и впервые в жизни побежал. Он выбежал из номера, пробежал весь коридор этажа. Впервые в жизни он бежал не за уликами, а за человеком. Лайт не поехал на лифте: его ярость лишала терпения, когда железная коробка приедет. Брюнет бежал по лестнице, чувствуя на площадках между пролётами шлейф горьких персиков и терпкого мёда. Он бежал по этому запаху. Бежал на звуки судорожного дыхания Лайта, отчаянно старающегося убежать так же, как убежал когда-то. Его макушка уже видна снизу. Он бежал быстро, но Эл, окрыленный адреналином и одаренный выносливостью альфы, был быстрее. Тяжёлая рука Лоулайта, холодная и немного потная, вцепилась в плечо Ягами. Он развернул заплаканного омегу к себе, с силой прижимая его к холодной стене. Красные от слёз глаза мальчишки смотрели на него, но не видели. Лайт тонул. Он задыхался в панике и страхе, проигрывая своим идеалам победителя. Эл, восстанавливая дыхание, положил вторую руку на другое плечо младшего, встряхивая его. — Лайт, — позвал Эл, всматриваясь под мигающим светом лампы в стеклянные глаза медноволосого. — Отпусти, — хрипит омега, не сопротивляясь жесткой хватке. — Лайт! — прикрикнул детектив, на мгновение увидев тень сознания в родных глазах. Не зная, как спасти. Не понииая, что делать, Эл поддался инстинктивному желанию сильного альфы: защитить испуганную омегу, укрыть её от всего мира, показать всем свои права на неё. Эгоистичное желание в связке с каплей нарциссизма в характере заставили Лоулайта наклониться ближе к бледному лицу Лайта и накрыть его искусанные губы своими. Эл целовал Лайта слишком отчаянно, слишком болезненно кусая его нижнюю губу. Одна из рук скользнула с плеча на тонкую талию младшего, которую брюнет сжал и прижал к себе. Омега отвечал на поцелуй. Не сразу, не так отчаянно, как целуют последний раз. Сначала неуверенно, неумело с тихим полустоном. Потом Эл почувствовал на затылке дрожащую ладонь. Лайт отвечал активнее, прижимаясь всем телом к груди альфы. Феромоны начинали смешиваться. Хвоя вытесняла из персика всю горечь, а мёд превращал холод в тепло. Целовались без остановки, стараясь перенести всю боль, всю ответственность и вину в этот поцелуй, полный ненависти, борьбы. Лайт любил кусаться и не упускал возможности прикусить губы или язык ненавистного альфы, в котором нуждался, как в поддержке прошлые четыре года. Эл пару раз усмехнулся в поцелуе, узнавая старый характер Лайта, его дерзость. — Я не знал о беременности, — прерывисто произнёс Эл, прижавшись лбом ко лбу Лайта, прикрыв глаза. Его ладонь накрыла мокрую от слез щеку младшего. Большой палец вытер новую дорожку слёз. — Не знал о Кейджи. Я пообещал себе, что отпущу тебя, что не буду следить за тобой или искать о тебе какую-то информацию. Если бы я позволил себе такую роскошь, если бы набрал твой номер, я бы.. — Знаю, — тихо ответил Лайт. Он полностью успокоился, не считая дыхания. — Ситуация аналогичная. — Ты ненавидишь меня? Лайт не ответил. Спустя несколько секунд, тяжело вздохнул, накрыл ладонь брюнета своей. Переплетая пальцы, освободил щёку от касания. Отстраняясь от Эл, поднял взгляд в его глаза. Омега увидел в них глубокое сожаление и маленький свет надежды. Детектив опять изменял себе, боясь услышать правду. Почему-то это позабавило Лайта. — Мы никогда не говорили о чувствах, — заметил медноволосый. — Идиоты, — согласился Эл. Вместо ответа, Лайт сжал чёрные волосы на затылке детектива, мягкие и не послушные. Он притянул гения к себе и поцеловал второй раз. Все разговоры останутся на потом. Сейчас оба выбирали быть рядом, закрыв глаза на все сложности, с которыми ещё предстоит столкнуться.