Вечность бездонной иллюзии

Первый рассвет в доме графа Попова Антон встретил на жесткой постели, вцепившись пальцами в края простыни, будто боялся, что его скинут с кровати в пропасть. Он не спал всю ночь. Глаза слипались, но стоило ему провалиться в дремоту, как перед внутренним взором всплывали лица — насмешливое лицо отца, равнодушное — Арсения. Или еще хуже: он чувствовал запах кедра и дождя, от которого внутри все сжималось, а сердце начинало биться чаще, предательски, совсем не так, как должно было бы биться у пленника. Антон сел на кровати и провел ладонью по лицу. Волосы спутались, на щеке отпечаталась складка от подушки. Он чувствовал себя грязным, разбитым, невыспавшимся. За окном уже вовсю щебетали птицы, а солнце заливало комнату золотым светом, который казался издевательски ярким. Комната, которую ему выделили, оказалась огромной и холодной. Высокие потолки, массивная дубовая мебель, камин, в котором потрескивали дрова, — все было красиво, дорого, но бездушно. Он встал, поежился — ночная сорочка, хоть и тонкая, уже успела взмокнуть от пота за эту беспокойную ночь. На стуле у кровати висел свежий камзол, расшитый серебром, — явно сшитый на заказ. Рядом лежали штаны и белая рубашка из тончайшего льна. Неужели Арсений распорядился приготовить все это заранее? Или это дело рук слуг, которые уже знают, что в доме появился новый хозяин? Антон коснулся ткани. Она была мягкой, дорогой. Наверное, такая же, как у самого графа. Попов не экономил на нем, если уж говорить честно. Или просто хотел, чтобы муж выглядел достойно, не позорил фамилию. От этой мысли Антон скривился, но стал одеваться. Он делал это медленно, почти ритуально, вновь ощущая себя тем самым товаром, которого наряжают, чтобы выгоднее продать. Когда он застегивал последнюю пуговицу на сюртуке, послышался стук в дверь. — Войдите, — сказал Антон и удивился, как спокойно прозвучал его голос. Дверь приоткрылась, и в проеме появилась горничная — женщина лет сорока, с аккуратным пучком седеющих волос и проницательными серыми глазами. Она держала в руках поднос с чашкой дымящегося чая и маленькую тарелку с круассанами. На что Омега лишь фыркнул. — Доброе утро, господин Шастун, — произнесла она ровно, почти без интонации. — Граф велел передать, что ждет вас на завтрак в малой гостиной через час. И просил сказать, что сегодня у него нет встреч до полудня, так что вы сможете обсудить все важные вопросы. Антон молчал. Глаза его, ярко-зеленые, уставились на поднос. Чай пах мятой и медом. Круассаны выглядели свежими и аппетитно хрустящими. Во рту пересохло, и Антон понял, что на самом деле он дико голоден. Вчера за ужином он почти не притронулся к еде — только ковырял вилкой в тарелке, чувствуя на себе холодный взгляд Арсения и как тот ледяным голосом, будто окуная его как котенка в проруб, рассказывал, что Омега должен делать по дому, как истинная «хозяйка». Тогда ему меньше всего хотелось сидеть в одной комнате с ненавистным мужчиной, и он поспешил уйти в свою комнату. — Спасибо, — коротко ответил Антон, не глядя на горничную. — Как вас зовут? Шастун хоть и был не рад всё нынешним обстоятельствам, но не хотел вести себя как эгоист к людям, которые совсем этого не заслуживают, хотя, видя недоразумение женщины, кажется уже сто раз пожалел о своём решение. Женщина слегка удивилась вопросу, но быстро взяла себя в руки. — Агафья, господин. Я старшая горничная в этом крыле. Если вам что-то понадобится, зовите меня. — Хорошо, Агафья. Антон взял чашку, поднес к губам. Чай был теплым, успокаивающим. Он сделал глоток и почувствовал, как внутри начинает оттаивать что-то замерзшее. Всё же дорогой чай из других провинций был вкусный Агафья тихо прикрыла дверь и ушла, оставив его наедине с легким перекусом перед завтраком и мыслями. Омега съел круассан, запил чаем. Потом еще один. И еще, пока тарелка не опустела. На душе стало чуть спокойнее. Немного, на самую малость, но что-то внутри перестало сжиматься в тугой узел. Антон вспомнил вчерашний вечер — как Арсений за ужином рассказывал о традициях дома. Как не давил, не навязывал, но каждое слово его было взвешено, каждое движение выверено. Это угнетало больше, чем если бы он просто закричал или ударил. Антон знал, как бороться с агрессией. Но с холодной, ледяной вежливостью — нет. И это заставило его снова немного напрячься. Шастун залез на кровать с ногами и уткнулся носом в подушку тяжело вздыхая, он не знал, как быть дальше, а вдруг он в этой темнице останется на долго? Хотя может ему надо начать искать плюсы? У него нет проблем с деньгами, его никто не тронет…И тут Омега вспомнил о наследнике, которого Граф явно желал, и внизу живота всё заколола только от мысли, что ему придётся спать с Альфой. Да, не сейчас, когда пройдет военное положение, но эти мысли заставляли что-то колоть внизу живота, неприятно отдавая в конечности. Время пролетело быстро и когда ему уже второй раз постучали в дверь, медленно скинув легкую ткань на кровать, Антон переоделся в свою более парадную одежду. Он вышел в коридор, и ноги сами понесли его в ту самую малую гостиную, где вчера они вместе ужинали. По пути Омега успел разглядеть дом: высокие потолки, позолоченные лепнины, картины в тяжелых рамах. На одной из них был изображен молодой мужчина, черноволосый, с пронзительными серыми глазами — он очень напоминал Арсения, но был моложе, улыбался открыто, без тени той холодной маски. Антон задержался перед портретом. Узнать в этом веселом парне того, кого боится весь свет, было странно. Почти невозможно. А рядом висела еще одна картина — овал с черной лентой. Траурный портрет. Парень на нем был совсем юным, с живыми, смеющимися глазами. Антон замер. Второй ребенок Поповых было чем-то удивительным, ходили слухи, что в семье не всё так гладко, но скрывать человека от общества это уж слишком. Антон смотрел на портрет, кажется, даже слишком уплыв в свои мысли, раз не услышал, как сзади подошёл Альфа. — Его звали Андрей, — раздался голос Арсения за спиной. — Он был младше меня на пять лет. Погиб, когда ему было семнадцать. Антон резко обернулся. Арсений стоял в двух шагах от него, одетый в темно-синий сюртук, безупречно причесанный, с неизменным золотым перстнем на пальце. Но во взгляде его сейчас было что-то иное — что-то живое, почти человеческое. Скорбь. Она промелькнула в глазах на секунду и исчезла, но Антон успел ее заметить. — Я… извините, я не хотел… — начал Антон и запнулся. — Ничего страшного, — ответил Арсений ровно. — Ты имеешь право знать, кто жил в этом доме до тебя. Иди за мной, завтрак готов. Он развернулся и пошел в сторону гостиной, не оглядываясь. Антон последовал за ним, чувствуя странное волнение. *** 10 лет назад. Усадьба Поповых. Осень. Тот день начинался как любой другой. Арсений, которому тогда было двадцать два, стоял у окна в своем кабинете, глядя, как ветер срывает с деревьев последние золотые листья. Попов уже второй год управлял делами рода — отец умер внезапно, от апоплексического удара, оставив двадцатилетнему наследнику разоренное имение, долги и младшего брата, которому едва исполнилось четырнадцать. Андрей. Мальчишка с вечно растрепанными черными волосами и смехом, который, казалось, мог растопить даже самый холодный лед, а самое главное Омега, беззащитный и такой мягкий. Он был полной противоположностью старшего брата: живой, порывистый, не терпящий правил и ограничений. Арсений любил его той острой, почти болезненной любовью, которую испытывают старшие братья, вынужденные заменять умерших родителей. Он растил Попова младшего с двенадцати лет, сам проверял уроки, сам закрывал глаза на мелкие шалости — и ругал за крупные проступки, как мог только старший брат, в котором поселилась строгость отца и нежность матери одновременно. — Арсений! — голос Андрей ворвался в кабинет раньше, чем сам мальчишка распахнул дверь. — Ты только посмотри, что я нашел в старой библиотеке! — в руках он держал пожелтевший свиток, перевязанный выцветшей лентой. — Это дневник нашего прадеда! Там написано про клад, зарытый в подвалах! Представляешь? Арсений обернулся и посмотрел на брата с привычной снисходительной усмешкой. Андрей стоял на пороге, сияя, как медный таз. В его серых глазах, таких же, как у Арсения, но светлых, без штормовой тяжести, плясали огоньки авантюризма. Он всегда искал приключений — то тайные ходы в замке, то старые карты, то легенды о сокровищах. Альфа знал, что это всего лишь способ убежать от реальности, где умер отец, где старший брат вечно занят делами, где мать — тихая тень в дальней комнате — почти не выходит к людям, закрывшись после смерти мужа. —Андрюш, ты опять за свое, — вздохнул Арсений, отворачиваясь к окну. — Это просто старые бумаги. Прадед был известным выдумщиком. У него даже лошадь была кличке «Единорог». — Но здесь написано! — Андрей подбежал к столу и развернул свиток прямо поверх бумаг старшего брата. — «В подземельях восточной башни, под пятым камнем, покоится наследие, которое спасет род в час нужды». Это же про нас! Мы же в нужде, Арсюш! Ты сам говорил, что денег почти нет, что кредиторы дышат в спину... Арсений поморщился. Он не любил говорить с Андреем о финансовых проблемах, но мальчишка был смышленым и видел больше, чем ему хотелось бы. Да, род Поповых переживал не лучшие времена. Да, приходилось продавать земли, сокращать прислугу. Но это не значило, что нужно лезть в подвалы в поисках мифических кладов. —Андрей, послушай меня, — Арсений положил руку на плечо брата и голос его стал чуть грубее, ведь это всё сейчас был — Нам нужно сосредоточиться на реальных делах. Я договорился о встрече с банкирами, мы рефинансируем долги. А твои игры в кладоискателей отвлекают и тебя, и меня. Ты должен готовиться к экзаменам, а не... — Ты всегда так! — Андрей вырвал плечо и отступил на шаг. В его глазах вспыхнула обида, всё же Омега имел не самый лучший характер то ли из-за халатного воспитания родителей, то ли из-за того, что ему было много дозволено — Ты всегда говоришь «нам нужно», «мы должны», «будь серьезнее». А я хочу жить! Я хочу верить, что в этом мире есть что-то кроме долгов и обязательств! Арсений вздохнул. Он знал эту вспыльчивость, знал этот бунт — ведь когда-то он сам был таким. Но тогда он вырос, наступил на горло собственной мечте и стал тем, кем нужно было стать. Андрей пока не понимал этого. И возможно, никогда не поймет, пока жизнь сама не начнет бить его по лицу. — Хорошо, — сказал Арсений, устало потирая переносицу. — Иди и проверь свои подвалы. Только возьми с собой кого-нибудь из слуг. И не смей зажигать свечи в старых помещениях — там может быть сухой воздух, слышишь? Глаза Омеги вспыхнули радостью. Он не ожидал, что брат согласится, и его восторг был искренним, почти детским. — Конечно! Я возьму Петра, он всегда готов помочь! — и Андрей вылетел из кабинета, оставив после себя лишь запах корицы. Арсений проводил его взглядом, чувствуя странное беспокойство. Он хотел окликнуть брата, сказать что-то важное, но слова застряли в горле. Он просто вернулся к бумагам. В конце концов, что может случиться в старом подвале? Пыль и паутина. Ничего опасного. И всего через пару мгновений к нему вбегает Пётр и Альфа понимает, кажется, даже без его слов, что случилось что-то ужасное. — Ваше сиятельство, пожар! В восточной башне! Арсений не думал. Он побежал. Тело двигалось само — по длинным коридорам, вниз по лестницам, через холл, где толпились уже разбуженные слуги. В голове была одна мысль: Андрей. Он знал, что брат не стал ждать утра и не выполнил его просьбу взять кого-то взрослого с собой. Знал, что Андрей отправился в подвал этим вечером, как только получил разрешение. И Арсений, какого черта он не пошел с ним, не проверил, не остановил? К тому времени, как он добрался до восточной башни, от подвала уже валил густой, черный дым. Пламени не было видно — оно пряталось где-то глубоко, пожирая деревянные перекрытия, которым было не меньше двухсот лет. Дышать становилось невозможно. Арсений сорвал с себя халат, замотал лицо тканью и кинулся вниз по лестнице, не слыша криков слуг за спиной. — Андрей! — закричал он, но голос утонул в грохоте падающих балок. — Андрей, отзовись! Ответа не было. Только треск огня и шипение, будто сам воздух горел. Арсений пробирался вперед, разгребая обугленные обломки. Жар обжигал кожу, дым ел глаза, но он шел. Он должен был найти брата. Он не мог потерять еще одного человека, еще одного родного человека, за которого он в ответе. И он нашел его. Андрей лежал у стены, придавленный тяжелой балкой. Его лицо было бледным, глаза закрыты. Рядом валялась та самая лампада, которую мальчишка, скорее всего, опрокинул, разглядывая старые камни. Старый, сухой хлам в подвале вспыхнул в мгновение ока. Арсений упал на колени рядом с братом, пытаясь сдвинуть балку. Она не поддавалась. Огонь подбирался все ближе, жар становился невыносимым. — Андрей, пожалуйста, — Арсений схватил его за руку, сжимая холодные пальцы. — Проснись! Слышишь меня? Не смей умирать! Но Андрей не просыпался. Он потерял слишком много крови — Арсений видел это даже в полумраке, даже сквозь копоть и слезы. Балка сломала ему позвоночник, и это было смертельно. Арсений знал это, но не мог, не хотел принимать. Он рванул балку что было сил, чувствуя, как мышцы на руках наливаются болью, как осколки стекла впиваются в запястье — он не заметил, когда разбил старую витрину. Кровь текла по руке, смешиваясь с потом и копотью, но он не чувствовал ничего, кроме отчаяния. — Андрей, пожалуйста... — шептал он, уже не крича, потому что сил на крик не оставалось. — Я все сделаю. Я исправлюсь. Только не уходи. Я не могу один. Я не хочу быть один. Вокруг рушился потолок, стены дрожали, и Арсений наконец-то понял — он не спасет брата. Он не вытащит его отсюда. Единственное, что он может сделать, — остаться здесь и умереть вместе с ним. Это казалось правильным, почти справедливым. Он не уберег, он не остановил, он заслужил наказание. Но огонь был слишком жарким. Огонь прожигал кожу, и тело Арсения, вопреки его воле, искало спасения. Он еще раз сжал руку Андрея, чувствуя, как она становится все холоднее, а потом понял, что если не уйдет сейчас, то умрет. А Андрей уже мертв. И это осознание обрушилось на него ударом — тяжелым, беспощадным. Он выбрался из подвала почти без сознания, таща на себе обгоревшие остатки одежды, с разбитой рукой, с лицом, покрытым сажей. Слуги подхватили его, куда-то понесли, но он не помнил этого. Он помнил только запах гари и холодную руку брата, которую он так и не смог согреть. Пожар тушили до утра. Восточная башня выгорела почти полностью, но, к счастью, огонь не перекинулся на другие корпуса. В подвале нашли тело Андрея — обгоревшее, изломанное, неузнаваемое. Арсений не пошел смотреть. Он сидел в своей комнате, глядя в одну точку, с перебинтованной рукой и пустыми глазами. Позже он пришел в часовню, где тело Андрея уже облачили в траурный наряд. Он стоял перед гробом, глядя на заострившееся лицо брата, на закрытые глаза, на то, как неестественно мирно он выглядел. И в груди у него что-то оборвалось. Рухнула последняя опора. Та самая, что держала его на плаву все эти годы. — Прости меня, — прошептал Арсений, касаясь ледяного лба Андрея. — Я должен был быть там. Я должен был пойти с тобой. Прости. Траурная процессия была недолгой. Арсений не хотел пышных похорон — он не мог вынести, чтобы чужие люди глазели на его горе. Он сам нес гроб через парк к фамильному склепу, сам опустил его в землю. Мать не пришла — она слегла в тот же день и больше не вставала с постели. Она умерла через год, и Арсений остался совсем один. После похорон он не плакал. Слез не было — только пустота и холод внутри, который он научился прятать за маской ледяного спокойствия. Он перестал улыбаться, перестал смеяться, перестал позволять себе слабости. Он больше не мог терять. Не мог позволить себе привязаться к кому-то, кто может уйти, исчезнуть, сгореть в огне чужого безрассудства. Но шрам на запястье остался. Каждый раз, когда Арсений крутил фамильный перстень, он чувствовал под пальцами неровный рубец — напоминание о том, как он разбил стекло, пытаясь спасти брата. Напоминание о том, что он не смог. Напоминание о том, что любовь — это слабость, а слабость — это смерть. Он больше никогда не говорил об Андрее. Прислуге было запрещено даже упоминать имя младшего брата. Портреты сняли со стен, спрятали в дальнюю комнату. Только один траурный овал остался в малой гостиной — и то, потому что Арсений не смог заставить себя убрать его. *** Завтрак прошел почти в полной тишине. Арсений просматривал бумаги, изредка делая пометки карандашом. Антон сидел напротив, аккуратно резал омлет и пытался не смотреть на этого человека, но взгляд против воли притягивался к его рукам — сильным, широким, с тем самым шрамом на запястье. Антон думал о том, что видеть в нем уязвимость — опасно. Это как узнать, что у льва болит лапа. Но вместо того, чтобы отступить в страхе, хочется подойти ближе, осмотреть рану. Он запрещал себе эту мысль. Она была липкой, нездоровой. — После завтрака мы пойдем в библиотеку, — сказал Арсений, не отрываясь от документов. — Я покажу тебе, где хранятся фамильные хроники. Тебе нужно будет ознакомиться с ними. Это часть твоей новой роли. Арсений поднял взгляд. Серо-голубые глаза встретились с зелеными, и на мгновение Антону показалось, что между ними проскочила искра. Но она тут же погасла. — Не стоит воспринимать это в штыки, Антон. Я не собираюсь делать из тебя куклу. Но в этом мире, к сожалению, роль — это защита. — От кого? — вырвалось у Антона. — От вас? Альфа отложил бумаги и посмотрел на мужа в упор. — От тех, кто захочет использовать тебя против меня. Я достаточно богат и влиятелен, чтобы враги охотились не только на меня, но и на мою семью. Мой брат погиб, потому что я вовремя не понял, что у меня есть слабость. Теперь я понимаю и не хочу допустить туже ошибку, даже если мне придется самому тебя убить. Антон замер, а потом опустил голову в тарелку с омлетом и сглотнул. На языке вертелось что-то едкое, что он не мог произнести. Но Арсения ведь тоже можно понять? Омега ведь не знает, что творилось в жизни этого мужчины, до его появления. Арсений приподнял бровь. В его взгляде мелькнуло что-то вроде удивления, а затем — ирония. Будто он уже давно прочитал его, как книжку. — Ты умеешь фехтовать? Я слышал, тебя учил какой-то сосланный учитель. Антон напрягся. Упоминание о его учителе, о том единственном человеке, который когда-то поверил в него, больно кольнуло в груди. Он сжал кулак под столом, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. — Да, умею. Достаточно, чтобы не быть беспомощным. Арсений откинулся на спинку стула. Долгая пауза. Он крутил перстень на пальце, разглядывая Антона с явным любопытством. — Хочешь проверить это на деле? — спросил он наконец. — У меня есть тренировочный зал. В этом крыле. Мы можем устроить спарринг. Антон почувствовал, как сердце пропустило удар. Это было настолько неожиданно, что он потерял дар речи. Предложение, звучавшее почти как издевательство, на самом деле было шансом. Шанс, который он не может потерять, из-за своей упертости доказать, что он не настолько беспомощный, хоть и омега. — Идет, — ответил Антон, даже не успев подумать. — Но предупреждаю: я не буду сдерживаться. Арсений усмехнулся. Впервые за все время. Усмешка вышла кривой, но хоть какое-то проявление эмоций, кроме леденящего равнодушия. — Идем. Только переоденься. В парадном камзоле неудобно фехтовать. Я распоряжусь, чтобы тебе выдали тренировочную форму. Антон остался сидеть за столом, глядя в спину Арсения. Голова шла кругом. Этот человек — его муж, его тюремщик, его надежда и страх одновременно — только что предложил ему драться на равных. Не на словах, а на деле. И Антон, вопреки всему, почувствовал, как в груди разливается тепло. Опасное, обжигающее тепло. Омега не знал, чем это закончится. Но впервые за последние дни он ждал чего-то с нетерпением, а не со страхом. Тренировочный зал оказался просторным, светлым, с высокими стрельчатыми окнами, в которые лился утренний свет. Паркетный пол блестел, на стенах висели шпаги, рапиры, эспадроны — целая коллекция холодного оружия, за которым явно тщательно ухаживали. Антон вошел следом за Арсением и на мгновение замер, втягивая воздух. Здесь пахло деревом, металлом и чем-то неуловимо мужским — потом и стойкостью. Запах кедра, уже знакомый и оттого опасный, витал в воздухе, смешиваясь с его собственным — горьким медом и полынью. Антон почувствовал, как внутренний зверь в груди насторожился, принюхиваясь. — Выбирай, — сказал Арсений, кивнув в сторону стойки с оружием. — Я не хочу, чтобы у тебя были оправдания. Антон прошел вдоль стены, проведя пальцами по рукоятям. Шпаги были тяжелыми, настоящими, с идеальным балансом. Он остановился у той, что напоминала ему старую, ту, с которой он тренировался в детстве, пока отец не запретил. «Омегам не пристало махать железом», — говорил граф Шастун. — «Твое дело — рожать наследников и украшать собой гостиную». Антон тогда сжал зубы и продолжил заниматься тайком, с учителем, который видел в нем не «Омегу», а ученика. Он взял шпагу, попробовал баланс. Легкая, послушная, с чуть смещенным центром тяжести — для колющих ударов. Идеально. Антон сделал пару выпадов в воздухе, чувствуя, как просыпаются мышцы, как кровь быстрее бежит по жилам. Он вдруг понял, что соскучился поэтому — по ощущению стали в руке, по звону клинков, по четкости движений. Башня, страхи, контракт — все это отступило на мгновение. Арсений наблюдал за ним сзади, скрестив руки на груди. На нем была простая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и темные штаны. Никакого сюртука, никаких украшений — только перстень на пальце, который блеснул в луче света. Шрам на левом запястье был отчетливо виден, бледный рубец на смуглой коже. Альфа выглядел почти расслабленным, но Антон знал: это только видимость. Взгляд Арсения был цепким, холодным, он сканировал каждое движение омеги, каждое колебание клинка. — Хорошо, — сказал Арсений, подходя к стойке и беря шпагу с чуть более длинным клинком. — Идем в центр. Я покажу тебе, как мы фехтуем в этом доме. Они встали друг напротив друга. Расстояние — три шага. Антон сжал рукоять, чувствуя, как ладонь потеет. В груди колотилось сердце, но не от страха. Нет, это было предвкушение. Он хотел показать этому надменному аристократу, что он — не просто украшение. Что у него есть сталь в душе, и он готов ее обнажить. Арсений поднял шпагу в классической стойке, чуть прищурившись. — Начинай, — разрешил он. — Покажи, чему тебя научили. Антон не заставил ждать. Он сделал резкий выпад вперед, нанося укол в открытый бок — стандартный прием, который должен был застать противника врасплох. Но Арсений даже не дрогнул. Он просто сместился на полшага в сторону, и клинок Антона пронзил воздух. — Слишком предсказуемо, — заметил Арсений ровным голосом. — Ты целишься туда, где обычно нет защиты. Но я ждал этого. Антон стиснул зубы. Он сделал обманное движение, затем резкий выпад в ногу — Арсений ушел, будто был тенью. Следующий укол — в плечо, третий — в корпус. Все мимо. Альфа двигался с грацией, которая поражала: его тело было большим, но не грузным, каждое движение выверено до миллиметра. Он почти не тратил силы, просто уклоняясь, читая атаки омеги, как открытую книгу. — Ты слишком много двигаешь корпусом, — сказал Арсений, парируя очередной укол. — Ты подаешь плечом вперед за полсекунды до удара. Я вижу это каждый раз. — Тогда попробуй остановить меня! — выкрикнул Антон, переходя в более агрессивный стиль. Он нанес серию коротких, быстрых ударов, пытаясь зажать Альфу у стены. Клинки звенели, искры летели в стороны. Антон чувствовал, как мышцы наливаются тяжестью, но не останавливался. Учитель учил его: «Омега должен быть быстрее, острее, хитрее. Ты не можешь победить силой, но ты можешь выиграть умом». Арсений парировал все. Он отступал, но ровно настолько, чтобы сохранить дистанцию, и в его серо-голубых глазах мелькнула искра интереса. — Интересно, — сказал он, почти про себя, когда Антон, извернувшись, почти достал его запястье. — Ты действительно учился. И учитель у тебя был неплохой. Антон услышал это и на мгновение потерял концентрацию. Учитель. Этот человек сейчас в Сибири, сосланный за то, что осмелился обучать омегу. За то, что видел в нем не сосуд для наследников, а личность. Антон почувствовал, как горечь полыни заклубилась в груди, смешиваясь с запахом его собственного пота. — Ты говоришь о нем так, будто знал его! — выпалил Антон, и в голосе его прорезалась злость. Он ринулся вперед, нанося удар с неожиданной силой, которой в нем раньше не было. Арсений на этот раз не уклонился. Он принял удар на клинок, и сталь зазвенела, эхом разливаясь по залу. Альфа сделал шаг вперед, сокращая расстояние, и Антон почувствовал его запах — кедр и дождь, близко, слишком близко. Сердце пропустило удар. — Твой учитель был сослан, потому что нарушил закон, — сказал Арсений, и в голосе его не было осуждения, только факт. — Но это не значит, что он был плохим фехтовальщиком. Я вижу его почерк. Круглая кисть, короткий выпад, смещение центра тяжести на левую ногу. Он учил тебя защищаться. — Защищаться от таких, как вы! — выкрикнул Антон, вырываясь из захвата. Он снова пошел в атаку, но теперь его движения были более хаотичными, менее просчитанными. Гнев застилал глаза. Он видел перед собой не Арсения, а своего отца, который смеялся над его попытками; видел учителя, который в последний раз сжал его плечо и сказал: «Будь сильным. Ты сильнее, чем думаешь». И слезы, которые он запрещал себе плакать, когда карета увозила наставника в ссылку. Антон сделал еще один выпад, но запнулся, поскользнувшись на паркете. Альфа мгновенно воспользовался этим: его клинок скользнул по лезвию шпаги Антона, выбил оружие из руки — и омега остался с пустыми руками, а острие шпаги Арсения замерло у его горла, едва касаясь кожи. — Это был последний выпад, — тихо сказал Арсений, и в голосе его не было торжества. Только спокойствие. — Ты проиграл. Антон стоял неподвижно, чувствуя холодное острие у шеи. Он смотрел в глаза Арсения — серо-голубые, с золотым ободком, и не мог выдержать этот взгляд. Где-то внутри, глубоко, что-то сломалось. Он хотел доказать, что он не беспомощен. Хотел показать, что может быть достойным. И что? Он проиграл. Без шансов. Альфа был сильнее, быстрее, опытнее. У него не было ни единого шанса. Антон закрыл глаза. Мгновение. И перед его мысленным взором возникла сцена, которую он пытался забыть. Тот самый день, последний день с учителем. *** 7 лет назад. Солнце клонилось к закату, когда Антон вбежал в тренировочный зал. Ему было семнадцать, и он только что узнал, что отец все-таки продал рудник. Он не понимал, какое это имеет отношение к его занятиям, но что-то внутри подсказывало: грядет беда. Учитель — высокий, худой мужчина с сединой в висках — стоял у окна, держа в руках свою старую шпагу. Он повернулся, и Антон увидел его лицо: осунувшееся, с красными глазами, будто человек не спал несколько ночей. — Сегодня последний раз, Антон, — сказал учитель, и голос его дрогнул. — Я должен уехать. Завтра утром. Антон замер. Сердце ухнуло куда-то вниз. — Куда? Зачем? Вы же не сделали ничего плохого! Учитель горько усмехнулся. Он подошел ближе и положил шпагу на стол. Антон заметил, что руки у него дрожат. — Я учил Омегу фехтованию, Антон. Это преступление. Твой отец узнал. Он сказал, что если я не уеду, то он сдаст меня властям, и мне грозит каторга. Но если я уеду добровольно… он обещал сохранить тебе возможность продолжать хотя бы в тайне. — Нет, — прошептал Антон. — Я поговорю с отцом. Я скажу ему… — Не надо, — Учитель мягко прервал его, и взял его лицо в руки поднимая его, чтобы взглянуть в лицо Антона последний раз — Ты — лучший ученик, которого у меня когда-либо был. Не потому, что ты сильный. А потому что у тебя есть душа. Ты не просто заучиваешь приемы, ты чувствуешь их. Ты умеешь слушать клинок. И это то, чему я не мог тебя научить — это было в тебе с самого начала. Антон почувствовал, как к горлу подступил комок. Он не хотел плакать, особенно сейчас, когда учитель и так терял все из-за него. — Я не хочу, чтобы вы уезжали, — сказал он, и в голосе его была такая боль, что учитель покачал головой. — Я уезжаю, чтобы ты мог остаться собой. Не дай им сломать тебя, Антон. Если когда-нибудь тебе придется взять шпагу в руки — не просто защищайся. Помни: ты — воин. Неважно, что говорят законы. Неважно, что ты Омега. Твоя душа не знает этих глупых правил. Учитель взял свою шпагу, сломал ее пополам и протянул Антону обломок клинка. Тот был теплым, как живой. — Возьми. Пусть это напоминает тебе: ты всегда можешь подняться. Даже когда кажется, что мир обрушился. Антон сжал обломок в ладони. Кромка была острой, и когда он сжал пальцы, она впилась в кожу. Он не почувствовал боли. Он смотрел на учителя, который уже разворачивался и шел к выходу. — Я напишу вам, — сказал Антон в спину. Учитель остановился, не оборачиваясь. — Не надо, Антон. Будет лучше, если ты забудешь, что я существовал. Так безопаснее. Для тебя. И он ушел. Антон стоял посреди зала и сжимал обломок шпаги, чувствуя, как кровь смешивается с теплым металлом. Он не плакал. Он поклялся себе, что больше никогда не позволит никому отнимать у него то, что он любит. *** Антон открыл глаза. Острие шпаги все еще касалось его шеи. Арсений смотрел на него, и в этом взгляде не было ни жестокости, ни превосходства. Только странное внимание. — Ты думал о нем, — сказал Альфа тихо. Антон хотел ответить что-то колкое, но в горле застрял комок. Он не мог говорить. Не мог дышать. Его собственные пальцы сжались в кулаки и почувствовал как ногти впились в ладошку, оставляя там полумесяцы. Боль отрезвила, прогнала туман. — Отпусти, — выдавил он. — Я проиграл. Ты победил. Что еще тебе нужно? Арсений медленно опустил шпагу. Он сделал шаг назад, давая Антону пространство. Затем неожиданно протянул руку — но не для удара. Ладонью вверх, как приглашение. — Я не хотел уничтожить тебя, Антон. Ты хотел доказать, что ты не беспомощный. Я это увидел. Твой выпад перед концом — если бы ты не поскользнулся, я бы получил укол в плечо. Ты был на волосок от того, чтобы задеть меня. Антон замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на протянутую ладонь — широкую, с длинными пальцами, на безымянном пальце золотое обручальное кольцо. Кольцо, которое соединяло их теперь. — Зачем тебе это? — спросил Антон хрипло. — Зачем ты дал мне шанс? Ты мог просто унизить меня с самого начала. Арсений убрал руку, но в глазах его промелькнуло что-то — может быть, досада, а может быть, сожаление. — Потому что я не люблю ломать людей, Антон. Я уже говорил тебе: мне нужен порядок, а не руины. Если я сломаю тебя сегодня, завтра у меня не будет мужа, у меня будет пустая оболочка. А пустые оболочки опасны — они молчат, но в них зреет ненависть. Я это знаю. Я видел это. Антон сжал в кармане обломок шпаги. Кровь сочилась между пальцами, но он не разжимал кулак. Эта боль была его, настоящая, она не давала провалиться в отчаяние. — Мой учитель не сдался, даже когда его ломали, — сказал Антон тихо. — Он уехал в Сибирь с гордо поднятой головой. Он говорил, что я сильнее, чем думаю. Но я не чувствую себя сильным сейчас. Я чувствую себя… сломленным. Арсений шагнул ближе. Очень осторожно, словно приближаясь к раненому и испуганному зверю. Антон почувствовал его запах — кедр и дождь, сильный, но не подавляющий. Запах Альфы, в котором не было угрозы. — Ты не сломлен, — сказал Арсений ровно. — Ты загнан в угол. Это разные вещи. Разница в том, что у сломленного нет выбора. А у загнанного — есть. Если он решит бороться. Антон поднял глаза. В них снова плеснула зелень, почти черная от расширившихся зрачков. Вулкан внутри него бушевал, но он не давал ему вырваться наружу. — И что я должен выбрать? — спросил он. — Борьбу? Или покорность? Арсений посмотрел на него долгим взглядом. Затем повернулся и направился к стойке с оружием, убирая шпагу на место. — Ты уже выбрал, Антон. Ты взял в руки шпагу. Ты дрался со мной, хотя знал, что можешь проиграть. Это и есть борьба. Остальное — просто вопрос времени. Он остановился у двери, обернувшись. — У тебя кровь на руке. Перевяжи. В малой гостиной есть аптечка. А завтра, если захочешь, мы продолжим. Я покажу тебе несколько приемов, которые могут пригодиться. Парень стоял неподвижно, глядя, как альфа выходит из зала. Тяжелые двери закрылись за ним, и Антон остался один в тишине. Он смотрел на свою руку, на пальцы по которым стекали струйки и как первые капли уже приземлились на пол. Омега даже и не заметил, как ногти настолько сильно впились в кожу, но немного расслабив руку, тихо зашипел, когда кровоток наконец вернулся в руку и по ней пошли мурашки. Только сейчас Антон почувствовал боль — острую, пульсирующую, которая заставила его поморщиться. — Черт, — прошептал он. Он вышел из зала и побрел по коридору обратно в свои покои. Коридоры дома Поповых казались бесконечными. Антон шел, не разбирая дороги, и только запах роз, исходящей из цветочных композиций на подоконниках, возвращал его в реальность. Он прошел мимо портрета Андрея. «Он тоже когда-то был живым», — подумал Антон. — «И его больше нет. И никто не вернет его». Антон вошел в свою спальню, и только когда дверь за ним закрылась, он позволил себе выдохнуть. Он чувствовал, как ноет рука, как липнет к коже рубашка, пропитанная потом. Подошел к столу, где Агафья оставила графин с водой и миску для умывания. Нашел аптечку — небольшую деревянную шкатулку с бинтами, мазями и настойками. Сел за стол и начал обрабатывать рану. Омега действовал механически, почти не думая. Сначала промыл порез водой — холодная жидкость обожгла, и Антон зашипел сквозь зубы. Затем достал флакон с настойкой календулы — она пахла горько и терпко, как и его собственный запах. Антон смочил ватку и прижал к ране. Боль была резкой, почти невыносимой, но он не отдернул руку. Он привык к боли. За последние дни она стала его постоянной спутницей. Пальцы его дрожали, пока он накладывал повязку. Бинт получился неровным, слишком тугим, но перевязывать заново сил не было. Антон перевязал руку и сидел так, глядя перед собой. В комнате было тихо. Слишком тихо. Он подошел к окну. За ним шумел старый дуб, ветви которого касались стекла. Где-то вдалеке кричали вороны. Антон смотрел на этот пейзаж, но ничего не видел. Мысли его были далеко. Шастун просидел так до самого вечера, не двигаясь. Сначала он просто смотрел в окно, потом пересел в кресло у камина. В камине давно догорели дрова, и в комнате стало прохладно, но Антон не замечал холода. Он сидел и сжимал в здоровой руке обломок шпаги, перебирая пальцами холодный металл. «Учитель говорил, что я сильнее, чем думаю», — думал Антон. — «Но что значит быть сильным в этом доме? Сильным, чтобы сопротивляться? Чтобы не сломаться? Или чтобы… смириться?» Он не знал. Возможно, сила заключалась в том, чтобы просто продолжать существовать, когда все внутри кричит о бессмысленности. День тянулся бесконечно. Антон не обедал — еда стояла на столе нетронутой. На обед ему принесли суп с клецками, куриную грудку, фрукты. Омега даже не повернул головы, когда Агафья поставила поднос. Горничная хотела что-то сказать, но, увидев его лицо, промолчала и вышла. Антон чувствовал, что внутри него что-то меняется. Раньше, когда его запирали в башне, он кричал, бил кулаками в стены, плакал от бессилия. Сейчас он просто сидел. И это было страшнее. Потому что он почти смирился. К вечеру в дверь постучали. Антон вздрогнул, но не ответил. Дверь открылась, и на пороге появился Арсений. Он был все в той же белой рубашке, но успел надеть темный жилет. В руках он держал поднос с чайником и двумя чашками. Антон поднял на него взгляд, и в глазах его плеснулась настороженность. — Ты не выходил весь день, — сказал Арсений, входя. — И не обедал. Я подумал, что ты, возможно, захочешь чаю. Антон промолчал. Он смотрел, как Альфа ставит поднос на столик рядом с ним. Запах кедра и дождя снова заполнил комнату. Он чувствовал его даже на расстоянии, и это вызывало противоречивые чувства — одновременно успокаивало и тревожило. — Я не голоден, — сказал Антон ровно. Его голос звучал хрипло, как будто он не пил весь день. Так оно и было. Арсений не стал настаивать. Он сел в кресло напротив и налил себе чаю. Движения его были плавными, почти ленивыми. Он поднес чашку к губам, сделал глоток и только после этого посмотрел на Антона. — Рука, — коротко сказал он, кивнув на повязку. — Ты обработал? Антон машинально поднял перевязанную ладонь, глядя на бинт. Тот уже начал темнеть от запекшейся крови. — Да. Самостоятельно. Арсений поставил чашку на стол и протянул руку. — Дай посмотреть. Это не было приказом. Это было… просьбой. Антон замер, глядя на протянутую ладонь. Внутри него закипела борьба. Одна часть кричала: не давай ему трогать тебя. Не позволяй приближаться. Другая — более тихая, уставшая — шептала: а что ты теряешь? Он все равно твой муж. Рано или поздно придется привыкать. Антон медленно протянул руку. Арсений взял ее осторожно, почти не касаясь, и развернул ладонью вверх. Свет камина упал на повязку, и Альфа нахмурился. — Ты слишком туго затянул, — сказал он. — Так кровь не остановится, только отечет кисть. Давай я перевяжу заново. Антон хотел возразить, но слова застряли в горле. Арсений уже развязывал бинт, и движения его были точными, мягкими. Антон смотрел на его руки — сильные, с длинными пальцами — и думал о том, что эти руки способны убивать. Или спасать. — Ты не обязан этого делать, — сказал Антон тихо. — Знаю, — ответил Арсений, не отрываясь от повязки. — Я хочу. Он промыл рану настойкой из своей аптечки — она оказалась более мягкой, почти не щипала. Затем наложил свежий бинт, аккуратно, не слишком туго, закрепил края. Антон смотрел на эту заботу и не понимал. Зачем? Зачем альфе ухаживать за тем, кого он уже купил? Или это была не забота, а… контроль? Желание держать его под рукой и в прямом смысле? — Вот, — сказал Арсений, завязывая узелок. — Теперь лучше. Через пару дней заживет, если не тревожить. Антон отдернул руку, как только альфа разжал пальцы. Он чувствовал на коже тепло его прикосновения — и ненавидел это. Ненавидел, что его тело реагирует на Альфу вопреки разуму. — Спасибо, — выдохнул Антон, почти сквозь зубы. Арсений поднялся, взял чашку и направился к двери. И когда послышался легкий хлопок, Шастун даже расстроился, хоть и не понял откуда это чувство взялось.