Проделки Фортуны

Низкий берег Ла-Манша угрожающе нависал над шпилем Арабеллы, гордо смотрящем вверх даже в столь плачевном положении. Капитан Питер Блад на протяжении своей жизни проходил через многое: на его счету были и победы, и поражения (поражения чаще в любви), но в столь бедственном положении он не был достаточно давно, чтобы успеть забыть этот гадкий скрежет в душе, когда само подсознание говорит: все пропало. — Да ладно вам, капитан, — голос Волверстона, раздавшийся за его спиной, звучал ободряюще, что еще больше давало Бладу понять, в какую неотвратимую пропасть он привел свою команду, — девица сама сделала выбор. А здесь… Здесь наш дом, скряга Майкрофт прав. Но, черт бы драл, подлая скотина этот ваш «мистер правительство» - так загнать Арабеллу в низину… Наплевательство по отношению к кораблю. Блад молчал, но его тонкие губы скривились в беззвучной усмешке: — Проблема времени, Волверстон. Веками ранее почва была выше. Неудивительно, что англичанин ошибся в расчетах, с его-то знанием арифметики. — К черту его, — язвительно вкинул Джереми Питт, сплюнув в сторону, — Арабеллу, так или иначе, придется вытаскивать. Питер глубоко вздохнул. Надежда в голосе юного штурмана всегда воодушевляла его, но не в этот раз. — Путь один - ждать подмоги. Рано или поздно, здесь появится корабль. Все же, суда здесь должны ходить довольно часто… Иди, Питт, заберись наверх да посмотри - вдруг на горизонте уже маячит наше спасение? Джереми Питт тот час же принялся взбираться по вантам с той привычной, размеренной сноровкой, какая дается лишь годами карибских штормов, хотя промозглый, липкий туман Ла- Манша делал канаты склизкими и холодными, как лед. Юный штурман, чья честная, прямая душа всегда была лишена кавалерского пафоса или придворной фальши, прекрасно понимал, почему Питер отослал его на салинг. Он видел в его глазах отчаяние, а Блад был не из тех людей, кто был готов показывать уязвимость своей команде. Питт помнил, что даже в самые темные времена Блад всегда находил выход, но сейчас Джереми понимал - капитан выжжен дотла, и его разум устал от перипетий и душевных ран, от очередной неудачи в любви, где вновь выиграл не он. Питт хорошо помнил, как болезненно его капитан переживает отказы, помнил также и то, как он был привязан к русачке, и тем обиднее ему было за Блада, что выбор был сделан не в его пользу. Но Питт от дел сердечных был далек, и оттого не до конца понимал - рана душевная не затягивается временем, а лишь заполняется другими заботами, которые, день за днем, отдаляют горькую память о проведенных в тихом счастье днях и оттого позволяют разуму их забыть. Потому Питт, оказавшись на рее, среди тяжелых складок спущенных парусов "Арабеллы", и не думал о такой чепухе, как дела любовные. Питт на секунду замер, переводя дыхание. Ветер здесь казался еще более кусачим, пронизывающим тело до самых костей, а бесконечная белесая стена тумана впереди казалась непреодолимой. Джереми, упрямо нахмурившись, вглядывался в молочную глушь — туда, где по всем строгим законам навигации и логики просвещенного века не могло быть ничего, кроме пустоты. Его пальцы крепче сжали обледенелый канат, а взгляд, привыкший ловить малейшие изменения горизонта, вдруг зацепился за темную, едва различимую точку. Она росла, медленно проступая сквозь пелену со стороны Средиземноморья, ломая ровную линию волн. В этот момент в груди юноши вспыхнула та чистая, слепая надежда, которая так долго вела их команду через все каперские невзгоды. Питт не думал о тонкостях времени или пространственных просчетах Майкрофта Холмса — он видел осязаемый корабль, способный снять их с этой проклятой мели. Ему отчаянно, до боли хотелось верить, что этот силуэт вернет его командиру прежнюю твердость и заставит тонкие губы Блада разомкнуться в его привычной, уверенной улыбке. Сорвав голос от ветра и волнения, штурман перегнулся через рею и прокричал вниз, в сырую тишину палубы: — Корабль! Прямо по курсу, чуть правее, со стороны Марселя! *** Из личного дневника штурмана и близкого друга капитана Питера Блада, Джереми Питта Запись от 12 июля 1698 года. Низина близ побережья Ла-Манша. Человеческий разум устроен удивительно странно: он способен высчитывать движение светил и погрешность компаса, но пасует перед простейшей геометрией человеческих несчастий. И вот, я, простой штурман, чей век еще слишком короток, чтобы мой разум понимал всю глубину чувств капитана к женщине, что не выбрала его, всей душой желаю лишь одного: чтобы Фортуна, столько раз одаривавшая моего капитана удачей, вновь повернулась к нему лицом, чтобы наша Арабелла вновь встала на воду, и чтобы мой капитан вновь почувствовал вкус моря и жизни. С такими мыслями я вглядывался вдаль, в силуэт приближавшегося к нам фрегата, который мчался и мчался, и с каждым движением этой еще неразличимой точки я впервые в своей жизни понял, что я молюсь. Не христианскому богу, который всякий раз лишь подбрасывал моему капитану испытаний и печалей, словно мало было Бладу перенесенных им барбадосских кандалов, несправедливого суда и рабского клейма на плече. Тот бог, чьим именем судьи отправляли честных людей на каторгу, всегда оставался глух к молитвам в трюмах, и оттого теперь я взывал к иной силе. Я молился Фортуне, которая всегда обязана следовать за теми, кто достаточно смел, чтобы давать ей вызов. И Фортуна ответила, но в своей излюбленной, насмешливой манере. Едва фрегат разорвал плотную завесу тумана, как я заставил себя зажмуриться, а затем снова впился взглядом в его реи. Ветер яростно рвал над швертботом чужого судна тяжелое, пронзительно-желтое полотнище, на котором расправил крылья огромный черный двуглавый орел. Этот черно-желтый штандарт русского царя я бы не перепутал ни с чем на свете. Внизу вдруг послышался сухой, четкий окрик капитана: — Питт, что там? Свои, чужие? Только не говори мне, что к берегу приближаются испанцы, мы слишком ослабли, чтобы… Хотя, к дьяволу. Я буду рад даже им, мой дорогой Джереми. Все же лучше, чем прозябать в этой холодной низине, как в Дантевском чистилище. Помнишь, что я тебе рассказывал про чистилище, Питт? — Что там темно, сыро и холодно, как в каторжных лачугах Барбадоса, — ответил я, не понимая, почему даже в столь тяжелый для веры час мой капитан говорит о христианском мироустройстве, — помню, капитан Блад. Но это не испанцы. Кажется, наши старые друзья. Русский царь, капитан Блад. Петр… Как его там? — Алексеевич. Петр Алексеевич Романов, — сказал мой капитан, и впервые за этот вечер его голос приобрел привычный бархатный отзвук. В том, как он произнес имя русского государя, я услышал надежду. Но тогда я еще не знал, что надежда ступит на палубу Арабеллы вовсе не тяжелой поступью Петра Алексеевича… *** Капитан Питер Блад по-прежнему стоял у самого планширя, неподвижный и бледный, точно высеченное из камня изваяние. Его тонкие губы сжимались в сухую, бескровную линию, а холёные пальцы в кружевных манжетах намертво впивались в мокрое, пропитанное морской солью дерево поручней. Человек просвещённого века, дипломированный доктор медицины и признанный волк Карибского моря, он умел просчитывать ходы своих врагов на три узла вперёд, но сейчас вся его хвалёная навигационная логика пасовала перед очертаниями надвигающегося судна. Последний, багровый луч засыпающего солнца с трудом пробивал липкую пелену тумана, окрашивая тяжёлый чёрно-жёлтый штандарт далекой ему страны, где он никогда не был, в зловещие, медные тона, пока грозный фрегат русского царя неумолимо срезал водную гладь, заходя на швартовку к сидящей на мели «Арабелле». Петр отчаянно щурился, силясь различить знакомый массивный силуэт широкоплечего царя, однако корабль приближался, а силуэта все не было. Вместо него, у самой кормы судна, решительно и прямо, стояла, кажется, женщина. Тонкая фигурка едва ли могла принадлежать мужчине, даже если бы тот был столь же юного возраста, как и Джереми, и отлично знавший анатомию человеческого тела, капитан Блад четко был уверен в своей догадке. Волверстон, щурясь подле капитана, нервно сглотнул остатки слюны, что чуть не обожгла его иссохшее горло, сутки не знавшее иной влаги, кроме остатков виски на борту "Арабеллы": - Никак баба у руля, капитан, - хмыкнул он, не веря тому, что видит, - во дела. Что же, у государя штурманы в штанах перевелись? Блад сжал зубы. Гордый и прямой силуэт женщины, уверенно удерживающей руль корабля, еще неразличимый, но уже много сказавший ему о характере незнакомки, навевал его разуму не лучшие подозрения. - Полно тебе, Волверстон. Забыл, как леди Вероника рвалась за руль? - Я, в отличии от вас, капитан Блад, не столь сентиментален. Но баба на корабле - не к добру. Уж на этот раз-то вы меня, надеюсь, послушаете. Блад сжал кулак, стиснутый в черную кожу перчаток. - Что, Волверстон, снова хочешь прозябать сутки на дрейфе? Личный помощник капитана Питера Блада был награжден достаточно красноречивым взглядом, чтобы тот понял - спорить о старых морских преданиях и их правдивости в эту минуту точно не стоит и остается лишь ждать, когда фрегат наконец достигнет берега.