17 танцев любви

«…Если он жив — я буду ждать.                                                                          Если он мёртв — я отомщу. Но я не сломаюсь. Не сейчас» Изабелла сделала шаг навстречу герцогу Морено, и музыка сарбанды обрушилась на них тяжёлой, давящей волной. Медленные, тягучие аккорды виолончелей и арф заполнили зал, окрашивая каждое движение в мрачные, почти похоронные тона. Казалось, сама природа этой музыки предвещала скорую беду. Изабелла. почуствовала, как её всё нутро сжалось от отвращения. Она смотрела на старого герцога. Его лицо было сморщеное, с пигметными пятнами и ей казалось что она идет на казнь. Вокруг кружились десяятки госитей и фрейлин, но все они были лишь пустым окружением что сливалось в одно яркое пятно. И только лишь лицо Морено никуда не делось. Она оставалось таким же четким и отратительным. Его выражение лица выглядело надменно — как у хищника, котрый точно знает, что домыча от него никуда не убежит. Морено протянул свою сухую, покрытую синими старческими венами руку. Его пальцы, унизаные золотыми, но совершенно безвкусными и не гармоничными перстнями, дрожали, от едва сдерживаемой ярости. Когда Изабелла вложила свою ладонь в его, она почуствовала насколько неприятной была его кожа на ощупь. Как кора старого дерева, настолько неприятная, что миледи едва сдержала свой порыв вырвать свою руку. Он приятнул её к себе грубой, неуместнойти весьма неуклюжей силой. Изабелла скривилась от запаха табака. Она ненавидела курящих людей. Осебенно в знати. Она попыталась отсраниться но его пальцы сжали её талию так сильно, что она вскрикнула от боли. — У тебя дрожат пальцы Cariño mío, — сквозь зубы проговорил он, притягивая её ещё ближе к себе. — Боишься? Или наконецто поняла что весь твой фарс ни к чему. Всё равно ты будешь моей. И я научу тебя что такое повиноваться мужу. Его дыхание, кислое и тяжёлое, ударило ей в лицо. Изабелла отвернулась, стараясь дышать через рот, чтобы не чувствовать этого запаха старческого разложения. Она ощутила, как его пальцы с силой сжали её талию, впиваясь в нежную ткань корсажа, оставляя на коже болезненные отпечатки. Ей казалось, что ещё немного — и она закричит. — Вы ошибаетесь, герцог, — ответила она, и её голос, вопреки всему, прозвучал ровно и холодно. — Я не боюсь вас. Я боюсь только одного — что стану такой же, как вы. Пустой, жадной и одинокой. Лицо Морено исказилось. Его маленькие глазки, цвета застывшей ртути, злобно сверкнули. Он сделал резкое, грубое движение, заставляя её сделать пируэт, и его пальцы впились в неё с такой силой, что Изабелла почувствовала, как корсаж впивается в её рёбра. — Острый у тебя язычок, птичка, — прошипел он, склонившись к самому её уху. — Но языком ты не сможешь защититься от меня. Я сломаю тебя. Я сломаю твою волю, твою гордость и твою красоту. Ты будешь стоять на коленях у моей постели, умоляя меня о пощаде. И, клянусь, я не буду милосерден. — Повиновение, герцог, — тихо ответила она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Это то, что даётся, а не берётся силой. Вы можете получить моё тело, но не мою душу. Вы не сможете сломать то, что вам не принадлежит. Морено засмеялся — сухим, каркающим смехом, похожим на скрежет гальки. — О, я сломаю, — усмехнулся он, сверкнув жёлтыми, гнилыми зубами. — Я сломаю тебя, как ломают дикую кобылицу. Голодом, холодом и одиночеством. Ты будешь умолять меня о ласке, как умоляли все до тебя. А если будешь кусаться — я вырву тебе все зубы. Я уже делал это раньше, птичка. И мне это нравилось. Он резко крутанул её в повороте, слишком быстро для сарабанды, и Изабелла едва не потеряла равновесие. Свет свечей на мгновение ослепил её, и она закрыла глаза, чтобы не видеть торжествующего лица герцога. Она чувствовала, как холодный пот выступает на её лбу. Вокруг неё кружились лица — отец с его ледяным взглядом, маркиз дель Рио с его насмешливой улыбкой, герцог с его гнилым дыханием. Ей казалось, что она тонет. Что весь этот блестящий, фальшивый мир смыкается над ней, как вода над утопающим. И тогда — она увидела Алехандро. Не наяву, нет. В своём воображении. Он стоял у фонтана в саду, залитый лунным серебром, и его тёмные, глубокие глаза смеялись, а его руки протягивались к ней. Он был единственным светом в этом море тьмы. Он был её надеждой. Он стоял у фонтана, залитый лунным серебром. Его глаза смеялись, его руки протягивались к ней, его голос шептал: «Вы улыбнулись. Впервые за весь вечер». Изабелла почувствовала, как её дыхание выровнялось. Она представила, что его руки — не руки этого старого хищника — держат её. Представила, что её тело двигается в ритме их общего танца, а не этого медленного, погребального марша. «Он сказал, что вернётся, — подумала она. — Он обещал мне это. Он не лжёт. Я чувствую это. Я знаю это. Только он видит во мне не товар, а живую женщину. Только он не оценивает меня, как породистую кобылицу. И если я сдамся сейчас… если я позволю этому старику сломать себя… я предам не только себя. Я предам его веру в меня». «Он сказал, что вернётся, — пронеслось в её голове. — Но вернётся ли? Мой отец отправил наёмников в город. Если они найдут его… если они убьют его… я никогда не узнаю, кто он. Я никогда не узнаю, почему его прикосновение заставило меня чувствовать себя живой. Я никогда не узнаю, что было бы, если бы я выбрала его». Морено сделал очередной поворот, и Изабелла почувствовала, как его пальцы сжимают её руку до хруста. Он нарочно причинял ей боль. Это был его способ утверждать свою власть, показывать, что он здесь хозяин. Но Изабелла не сдавалась. Она стиснула зубы и заставила себя улыбнуться — той самой ледяной, насмешливой улыбкой, которой она научилась у своей матери. — Герцог, — сказала она тихо, но отчётливо. — Вы уверены, что готовы танцевать со мной всю ночь? Ваше сердце может не выдержать такого волнения. Мне бы не хотелось, чтобы вы упали прямо здесь, на глазах у всех. Какая это была бы трагедия — герцог Морено, побеждённый танцем. Морено побледнел от ярости. Он попытался что-то ответить, но его голос сорвался на хрип, и он лишь сильнее сжал её талию, оставляя на её коже новые синяки. Изабелла не вздрогнула. Она не дала ему этой власти над собой. Она сжала пальцы, вцепившись в плечо Морено так сильно, что он поморщился. В этом движении была вся её решимость. Если он жив — я буду ждать. Если он мёртв — я отомщу. Но я не сломаюсь. Не сейчас. — Слышите, герцог? — прошептала она, наклоняясь к его уху, и её голос был полон стали. — Я не сломаюсь. Запомните это. Завтра утром, когда вы подпишете контракт с моим отцом, помните: вы получите тело, которое никогда не будет вашим. И душу, которая будет ненавидеть вас до самого вашего последнего вздоха. Морено, почувствовав её сопротивление, попытался усилием подчинить её себе. Он сжал её талию с такой звериной силой, что Изабелла невольно выдохнула от боли. Его пальцы впились в неё, словно когти хищной птицы, готовые разорвать плоть. — Я не позволю тебе думать о других, — прорычал он ей в ухо, его голос был полон глухой, животной ярости. — Я разрушу твою гордость, как разрушил сотню гордых душ до тебя. Ты будешь стоять на коленях у моей постели, как делали все женщины до тебя. А если будешь кусаться — я сломаю тебе крылья. — Попробуйте, — едва слышно ответила Изабелла, и в её голосе впервые за весь вечер не было страха. Только холодная, стальная решимость. — Попробуйте, герцог. Но я не из тех, кто ломается. Она почувствовала, как внутри неё поднимается волна холода. Это был не страх. Это была ярость. Чистая, белая, ледяная ярость, которая сжимала её сердце и делала её сильнее. Она вспомнила лицо Алехандро, его тёмные глаза, его руки, его запах. И она поняла, что в ней горит огонь, который не сможет погасить никакой Морено. Она танцевала не с герцогом. Она танцевала с ним. С тем, кто дал ей силы жить. Слова Алехандро эхом отозвались в её душе: «Я не позволю им погасить тот огонь, который я зажег сегодня в ваших глазах». Эти слова были с ней. Как талисман. Как оружие. Она не была одна в этой битве. Изабелла подняла голову и взглянула на своего мучителя прямо в глаза. — Вы не сможете погасить этот огонь, герцог, — прошептала она, и в её голосе звучала уверенность, которой она не чувствовала ещё час назад. — Я не позволю вам это сделать. Морено замер на мгновение. Он не привык к тому, чтобы ему противостояли. Он привык, что женщины плачут, умоляют, сдаются. Но эта — эта девушка — смотрела на него с презрением, и это сводило его с ума. — Ты пожалеешь, — прохрипел он, и его пальцы сжали её руку так сильно, что она почувствовала, как её кожа натирается до крови. — Ты сильно пожалеешь об этом дне. — Уже жалею, — ответила она, и её улыбка была ледяной. — Что не сделала этого раньше. Поворот, ещё поворот. За спиной Морено, на мгновение, зазвенела сталь — кто-то из кавалеров слишком резко взмахнул рукой, задев эфесом шпаги соседнюю люстру. Изабелла вздрогнула. Этот звук напомнил ей о том, что где-то там, за стенами замка, уже охотятся на Алехандро. Она перевела взгляд на окно. Там, за толстым стеклом, простиралась та самая ночь, которая скрывала его. Где-то там, в темноте, охотники отца искали его. Где-то там, на постоялых дворах, наёмники сжимали рукояти своих кинжалов. И где-то там — она знала это — он ждал её. «Мне нужно спешить, — подумала она. — Мне нужно выбраться отсюда. Нужно дождаться полуночи и бежать к нему». Вдруг произошло неожиданное. Морено, сделав очередной неуклюжий шаг назад, оступился. Его нога, скованная старческой хромотой, подломилась на скользком, натёртом до зеркального блеска паркете. Он пошатнулся, его лицо исказилось от ужаса, а трость с глухим металлическим звоном выпала из его ослабевших пальцев и покатилась по полу, оставляя за собой змеиный след. Время, казалось, замерло. Изабелла видела, как Морено падает, его руки судорожно хватаются за воздух, его глаза расширяются от ужаса. Это было жалкое зрелище — старый хищник, который теряет свою власть на глазах у всех. На миг ей захотелось отступить, дать ему упасть, чтобы все увидели его позор. Но она не могла позволить себе этой жестокости. Не потому, что он заслуживал пощады. А потому, что если он упадёт, скандал будет настолько громким, что вечер остановится. Отец использует это как предлог, чтобы отменить «Танец Семнадцати». И она потеряет свой единственный шанс. На мгновение в зале воцарилась тишина. В следующую секунду Изабелла, повинуясь не разуму, а какому-то дикому, первобытному инстинкту, резко шагнула вперёд. Она перехватила локоть падающего герцога и удержала его на ногах. Её руки дрожали от напряжения, но она не дала ему упасть. Не потому, что хотела спасти его честь. А потому что в этой единственной секунде он оказался в её полной власти. В зале повисла мёртвая тишина. Сотни глаз смотрели на них. Никто не шевелился. Даже музыканты замерли, забыв о нотах. Морено стоял перед ней, опираясь на её руку, его лицо побагровело от стыда и ярости. Он пытался выпрямиться, но его тело не слушалось, и он всё ещё держался за неё, как утопающий за соломинку. Изабелла чувствовала его дрожь. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в её руку, как его дыхание становится прерывистым. В эту секунду он был не герцогом, не хищником, не победителем. Он был просто старым, напуганным человеком, который понял, что смерть стоит у него за спиной. И она могла бы добить его. Одним словом. Одним взглядом. Она могла бы отпустить его сейчас же, дать ему рухнуть на паркет, и тогда весь зал увидел бы его позор. Все поняли бы, что он никто. Но она не сделала этого. Сотни глаз смотрели на них. Никто не шевелился. Даже музыканты замерли, забыв о нотах. Морено стоял перед ней, опираясь на её руку, его лицо побагровело от стыда и ярости. Он пытался выпрямиться, но его тело не слушалось, и он всё ещё держался за неё, как утопающий за соломинку. Изабелла наклонилась к нему, и её голос, тихий и холодный, прозвучал как приговор: — Осторожнее, герцог. Если вы упадёте, все поймут, что старость уже победила вас. А мне бы не хотелось танцевать с трупом на глазах у всей кастильской знати. Она увидела, как его зрачки расширились от ярости. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но его голос предательски сорвался на сиплый кашель. Изабелла продолжала держать его, чувствуя, как его рука дрожит в её ладони. Она была его опорой, его поддержкой, его последней надеждой не упасть. И она знала, что он ненавидит её за это. За то, что она видела его слабым. — Вы можете отпустить меня, — прохрипел он, пытаясь освободиться. — Я в порядке. — Вы уверены, герцог? — спросила она, и в её голосе прозвучала едва заметная насмешка. — Вы не хотите, чтобы я проводила вас до вашего места? Вам ведь так трудно идти без трости… Морено дёрнулся, пытаясь вырваться, но Изабелла не отпускала его. Она держала его за локоть, глядя прямо в его маленькие, колючие глазки, и в этом взгляде было столько холодного превосходства, что он на мгновение растерялся. Он не привык к такому. К тому, чтобы женщина смотрела на него как на ничтожество. Её пальцы сжали его локоть сильнее, почти до боли. — Я сказала вам, герцог, — прошептала она. — Я не из тех, кто ломается. Запомните это, когда будете подписывать контракт с моим отцом. В эту секунду она увидела, что он понял. Он понял, что она не просто говорит. Она говорит правду. Она не боится его. Она не будет умолять. И он не сможет сломать её. Никогда. Морено молчал. Его лицо было бледным, как у мертвеца. Он медленно выпрямился, освобождаясь от её руки, и шагнул назад. Он посмотрел на неё, как смотрит человек, который только что встретил врага, опаснее, чем предполагал. И в его глазах — впервые за весь вечер — мелькнул страх. — Ты заплатишь за это, — прошептал он, и его голос был хриплым от ярости. — Я сделаю твою жизнь адом. — Она уже ад, герцог, — ответила она, и её улыбка была спокойной. — Разница лишь в том, что теперь я знаю, как из него выбраться. С этими словами она отпустила его, сделала шаг назад и изящно, с королевским достоинством закончила танец. Морено пошатнулся, подхватил с пола свою трость и, не оглядываясь, заковылял прочь — в сторону своих приспешников, которые встретили его испуганным, ошеломлённым молчанием. Изабелла стояла одна посредине бального зала. Она тяжело дышала, чувствуя, как дрожат её колени. Ей казалось, что она только что пробежала целую милю, не останавливаясь. Пульс стучал в висках, и она с трудом удерживала равновесие. Её платье было измято, корсаж сбился в сторону, но она не обращала на это внимания. Она выстояла. Гости молчали. А потом — начали аплодировать. Жидко, неуверенно, с каким-то странным, почти виноватым выражением на лицах. Они видели, как она удержала герцога. Они видели, как она сохранила его честь, хотя он этого не заслуживал. И они видели, как она смотрела на него — без страха. И это изменило всё. Она чувствовала на себе взгляды: удивлённые, восхищённые, завистливые. Она видела, как маркиз дель Рио прищурился, переглядываясь со своими спутниками. Как граф Эстебан улыбнулся ей с галереи, сжимая кулак в знак поддержки. Как отец — её собственный отец — смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать. Впервые за всю её жизнь в его взгляде не было только холода. Было что-то ещё. Изабелла медленно развернулась и пошла к выходу из зала. Её походка была твёрдой, но она чувствовала, что каждое движение даётся ей с огромным усилием. Ей нужно было выйти. Сейчас. Немедленно. Пока она не рухнула на пол от пережитого потрясения. Она выскользнула за дверь, в тёмный коридор, где воздух был прохладнее и чище. Она прижалась спиной к холодной каменной стене и закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Ещё один. Ещё. Здесь, в тишине коридора, она наконец позволила себе дышать. Она чувствовала, как её сердце бешено колотится, как дрожат её руки, как её лоб покрыт холодным потом. Она только что пережила битву. И она выиграла. Её колени подкашивались. Она сползла по стене вниз и села прямо на пол, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Но она не дала им пролиться. Она сжала зубы и просто сидела, пытаясь справиться с дрожью. «Я выстояла, — повторяла она про себя, как молитву. — Я выстояла. Я не сломалась. Я не дала ему сломать меня». Вдруг она услышала шаги. Мягкие, шаркающие, знакомые. Откуда-то из коридора послышался шорох тяжёлой шерстяной юбки и тихое звяканье чёток. Консуэло. Старая дуэнья опустилась на корточки рядом с ней, не обращая внимания на боль в старых суставах, и обняла её за плечи. — Дитя моё… — прошептала она, и в её голосе слышалась тревога. — Ты бледна, как полотно. Твои руки дрожат. Пойдём, я отведу тебя в твои покои. Изабелла покачала головой, и её голос прозвучал слабо, но твёрдо: — Не могу. Следующий танец уже скоро. Если я уйду, отец использует это как предлог, чтобы остановить весь фарс. Я должна быть там. Я должна закончить то, что начала. Консуэло вздохнула, и в её глазах появилась та самая смесь гордости и тревоги, которую Изабелла знала с детства. — Ты стала сильной, — сказала она, гладя её по голове. — Сильнее, чем я могла представить. Но не позволяй этой силе сломать тебя, дитя. Ты всё ещё человек. Ты всё ещё имеешь право на слабость. Изабелла подняла на неё глаза и слабо улыбнулась. — Я знаю, Консуэло. Но не сейчас. Сейчас я должна быть сильной. Ради него. Консуэло вздохнула, и в её взгляде мелькнула гордость. Она полезла в складки своего платья и вынула маленький, тёмный стеклянный флакончик. — Тогда хотя бы выпей это, — сказала она, протягивая флакон. — Настойка валерианы с травами. Я всегда держу её при себе для таких вечеров. Поможет тебе продержаться до конца. Изабелла взяла флакон, отпила немного и почувствовала, как горьковатое тепло разливается по её телу, успокаивая дрожь и возвращая ей способность мыслить. — Спасибо, Консуэло, — выдохнула она. — Ты единственная, кто знает, что мне нужно. Старая женщина погладила её по голове и улыбнулась — мягкой, материнской улыбкой, которая согревала лучше любого огня. — Я всегда буду рядом, дитя, — сказала она. — Что бы ни случилось, ты не одна. Помни об этом. Изабелла кивнула, и её сердце сжалось от благодарности. Она действительно была не одна. У неё была Консуэло. У неё был Эстебан. И у неё был Алехандро. Старая женщина погладила её по голове и тихо, доверительно прошептала: — Ты знаешь, что отец отправил наёмников в город? — Эстебан сказал мне, — ответила Изабелла. — Я… я молюсь, чтобы Алехандро успел уехать. Чтобы он был в безопасности. Консуэло вдруг улыбнулась — странной, загадочной улыбкой, которая не вязалась с её возрастом и серьёзным видом. Она поднесла палец к губам и оглянулась по сторонам, проверяя, нет ли кого-то в коридоре. — Не молись, дитя, — прошептала она. — Он не уехал. Изабелла изумлённо вскинула голову: — Откуда ты знаешь? Ты его видела? — Я только что видела его внизу, у конюшен, — ответила Консуэло. — Он прячется в старой оружейной. Он не уехал. Он ждёт. Он просил передать тебе это. Консуэло вынула из складок своего платья маленький, пожелтевший клочок бумаги, сложенный вчетверо. Изабелла взяла его дрожащими руками и развернула. Бумага пахла дорожной пылью, конским потом и чем-то горьким, как полынь. Она узнала этот запах. Он был знаком ей с того самого момента, как они встретились в саду. Изабелла вглядывалась в каждую букву, пытаясь запомнить каждую чёрточку его почерка. Она чувствовала его в этой бумаге. Чувствовала, что он действительно был здесь, совсем рядом, и оставил ей эту весточку, чтобы она знала — он не бросил её. Он не сбежал. На бумаге было всего несколько строк, написанных резким, твёрдым почерком: «Я обещал вернуться. Я здесь. Завтра, когда часы пробьют полночь, жди меня у старого фонтана. Там, где мы были сегодня. Приходи одна. Я унесу тебя отсюда, если ты согласишься. Решайся. Или простись со свободой навсегда. — А.К.» Изабелла прочитала записку раз, второй, третий. Слёзы выступили на её глазах, но она сдержала их. Не здесь. Не сейчас. Она спрятала бумагу за корсаж, туда, где билось её сердце, и посмотрела на Консуэло. — Он не уехал, — повторила она, и в её голосе звучало изумление. — Он рискнул жизнью, чтобы остаться здесь. Чтобы быть рядом со мной. Ради меня… — Он любит тебя, дитя, — сказала Консуэло, и её голос был полон уверенности. — Я видела это в его глазах, когда он смотрел на тебя. Он готов умереть за тебя. Вопрос в том… готова ли ты умереть за него? — Я пойду, — ответила Изабелла, и её голос был твёрд. — Завтра. Я не знаю, что меня ждёт… но я не могу остаться здесь. Я не могу выйти за Морено. Я не могу больше притворяться. Консуэло крепко, по-матерински обняла её. — Твоя прабабушка гордилась бы тобой, дитя, — прошептала она. — Она тоже сделала выбор, который все считали безумием. И она была счастлива. Ступай. Танцуй сегодня так, как будто это твой последний танец. А завтра… завтра мы придумаем, как спасти твою душу. Изабелла почувствовала, как её сердце наполняется тёплым, дрожащим светом. Она знала, что это не конец. Это только начало. Начало новой жизни, новой судьбы. И она была готова к ней. Изабелла медленно поднялась, оправила платье и глубоко вздохнула. Записка под корсажем грела её, как маленький, спрятанный от всех огонёк. Она чувствовала его каждой клеточкой своего тела. Он был здесь. Он ждал её. И она была готова рискнуть всем. — Я пойду, Консуэло, — сказала она, и в её голосе звучала несгибаемая решимость. — Ты останешься здесь, чтобы отец не заподозрил, куда я направилась. Ты скажешь ему, что я плохо себя чувствую и ушла в свои покои. — А если он не поверит? — спросила Консуэло. — Ты скажешь ему, что я плакала, — ответила Изабелла. — Что я сдалась. Пусть думает, что я уступила. Это даст нам время до полуночи. Консуэло кивнула, и Изабелла, собрав остатки сил, вернулась в бальный зал. Свет люстр ослепил её, и она на мгновение зажмурилась. Когда она открыла глаза, она увидела, что гости уже переключили внимание на что-то другое. Шепот стих, музыка заиграла снова. Отец стоял в центре зала, но не смотрел на неё. Он о чём-то говорил с маркизом дель Рио, и его лицо было напряжённым. Изабелла почувствовала, как её сердце сжалось от тревоги. Она видела, как отец сжимает кулаки, как его глаза сужаются, когда он слушает маркиза. Что они обсуждают? Неужели он уже узнал о записке? О побеге? Но она не могла позволить себе панику. Она должна была держаться. Должна была танцевать. Должна была выиграть время. Ради него. Ради себя. Мажордом снова трижды ударил своим тяжёлым жезлом о мраморный пол, и его громоподобный голос разнёсся под высокими дубовыми сводами бального зала: — Объявляется третий танец нашего вечера! Кавалеры приглашают донью Изабеллу по старшинству родов!.. Изабелла вышла в центр зала, готовая к новому испытанию. Она сжала в руке край платья, чувствуя, как записка касается её кожи. Её сердце билось ровно и сильно. Но когда она подняла глаза, она увидела незнакомого человека. Он стоял на самом краю группы женихов, выделяясь среди них своей мощной, широкоплечей фигурой. Он был выше всех, одет в простой, но дорогой тёмно-серый камзол без гербов. Его лицо было изрезано глубокими шрамами — один из них тянулся от виска к подбородку, пересекая левый глаз, который, казалось, смотрел куда-то сквозь неё. На его правой руке блеснул массивный серебряный перстень с выгравированным гербом, которого Изабелла никогда не видела. Он не походил на жениха. Он походил на воина, который привык убивать, а не танцевать. И он смотрел на неё тяжелым, пристальным взглядом, в котором было что-то странное… узнавание. Изабелла замерла. Её сердце дрогнуло. «Кто это? — пронеслось в её голове. — Его нет в списке. Я не видела его раньше. Но он тоже… не из списка? Неужели Алехандро прислал его? Или… это ловушка отца?» Незнакомец сделал шаг вперёд и, не дожидаясь приглашения, подошёл к ней вплотную. Гости ахнули, но он, казалось, не замечал никого, кроме неё. Его глаза — тёмные, почти чёрные, с серебристым отливом — впились в неё, словно сканируя каждую черту её лица. Он молча и низко поклонился, держа её руку в своей широкой, мозолистой ладони. Изабелла чувствовала, как его пальцы сжимают её пальцы — нежно, но с какой-то нечеловеческой силой. — Вы — Изабелла? — спросил он тихо, и его голос, глубокий и хриплый, звучал как гром издалека. — Та самая, которая танцевала с капитаном? Изабелла кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её сердце колотилось так сильно, что она боялась, что он услышит его стук. — Мне сказал о вас один человек, — продолжил незнакомец, и его губы тронула странная, почти печальная улыбка. — Он сказал, что вы самая храбрая женщина, которую он встречал в своей жизни. Я здесь, чтобы передать вам его слова. — Какие слова? — выдохнула она. Незнакомец наклонился к её уху, и его голос стал ещё тише, почти неслышным: — Он сказал: «Жди. Я найду способ. Даже если мне придётся сжечь этот мир дотла». Изабелла смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Она не знала, кто этот человек, но она чувствовала, что он не враг. В его взгляде была верность. Такая же, как у Алехандро. — Кто вы? — спросила она едва слышно. — Тот, кто поможет вам бежать, — ответил он просто. — Тот, кто охраняет его спину. Моё имя — дон Хуан де ла Крус. Я — его друг. И я обещал ему, что вы будете в безопасности до той самой полуночи. Он протянул ей свою широкую, шершавую ладонь, приглашая на танец. Изабелла медленно, с замиранием сердца, вложила свои пальцы в его руку. — Тогда танцуйте со мной, дон Хуан, — сказала она, и в её голосе зазвучала та же стальная решимость, что была у неё, когда она смотрела в глаза Морено. — Расскажите мне о нём. Всё. Сейчас. Я хочу знать, кто он, прежде чем я решусь бежать с ним. Они вышли в центр зала, и музыка началась. Плавная, текучая, как вода. Изабелла танцевала с этим суровым, молчаливым воином, слушая его голос, который звучал, как эхо далёких битв. Он рассказывал ей об Алехандро: о том, как он сражался, как он выживал, как он искал её. Он рассказывал о тайне его происхождения, о его королевской крови, о том, что его преследуют люди, которые хотят убить его только за то, что он существует. Изабелла слушала, и каждая секунда этого танца наполняла её решимостью. Она знала теперь не только его имя, но и историю его жизни. И она знала, что не сможет жить, зная, что он где-то там, за стенами этого замка, ждёт её. Когда танец закончился, она посмотрела дону Хуану в глаза и сказала: — Передайте ему, что я буду. Завтра в полночь. Я буду там. Дон Хуан поклонился и исчез в толпе гостей так же бесшумно, как и появился. Изабелла осталась стоять на месте, чувствуя, как её душа наполняется огнём. Она знала: она сделала выбор. Теперь осталось только дождаться полуночи. Она подняла глаза к окну. За стеклом сияла та же холодная луна, заливая сад серебряным светом. А где-то там, в тени старого фонтана, её ждал её Алехандро. И она собиралась прийти.