Глупая

Ан Сохи учится на третьем курсе музыкального отделения одного из известных университетов Кореи и держится среди лучших на потоке. Её жизнь давно разложена на одинаковые, до раздражения правильные куски: будильник, пары, библиотека, домашние задания, поздний ужин — и снова будильник. Со стороны такая жизнь может показаться скучной. Иногда Сохи и сама так думает. Она любит музыку. Правда любит. Но в последнее время музыка всё чаще приходит к ней не вдохновением, не дрожью в пальцах перед клавишами, не тем самым чувством, когда мелодия рождается сама, а курсовыми, зачётами, проверочными и списками требований, от которых хочется закрыть ноутбук и больше никогда его не открывать. Практические занятия — другое дело. Сохи нравится сидеть за фортепиано, ловить звук, ошибаться, начинать заново — до тех пор, пока под пальцами наконец не появляется что-то живое. Там можно творить. Там музыка снова становится музыкой, а не очередным пунктом в расписании. Сейчас же она плетётся по почти пустому университетскому коридору после пар, в огромных наушниках, будто те могут отгородить её от усталости. В телефоне Сохи уже несколько минут ищет заметку с темой курсовой и всё сильнее хмурится. Ей нужно подготовить работу о Шопене: не просто пересказать биографию, а разобрать, как его жизнь влияет на творчество. Ну конечно. Самое весёлое занятие на вечер. Коридоры университета постепенно пустеют, и это единственный плюс. Можно идти, уткнувшись в экран, и не бояться врезаться в кого-нибудь на полной скорости. Хотя, зная её удачу, именно сегодня какой-нибудь идиот всё равно должен появиться из ниоткуда. И этим идиотом вполне может оказаться Чон Чонгук. Он учится на параллельном потоке и является капитаном университетской баскетбольной команды. Для большинства преподавателей — головная боль с хорошей посещаемостью только в дни перед важными зачётами. Для фанаток — причина задерживаться у спортзала после тренировок. Для команды — человек, который вытаскивает матчи, даже когда остальные уже мысленно сдаются. Учёба у него давно стоит где-то после спорта, тренировок и всего, что даёт быстрый прилив адреналина. В какой-то момент Чонгук, кажется, решает, что перспектива стать юристом звучит куда менее заманчиво, чем носиться по площадке, мокрым от пота, под рёв трибун и забрасывать мяч в корзину так, будто от этого зависит его жизнь. И, судя по слухам, баскетбол — не единственный способ, которым он любит разгонять кровь. О его личной жизни говорят часто, громко и с таким выражением лиц, будто обсуждают не студента, а местную легенду. Сохи эти разговоры раздражают. Не потому, что ей интересно. Конечно, нет. Просто имя Чон Чонгука почему-то всплывает везде: в столовой, в коридорах, в чате курса, даже у девочек из её группы, которые ещё вчера клялись, что “спортсмены — вообще не их тип”. И сейчас одной особе действительно везёт. Чонгук не раз ловил на себе заинтересованный взгляд черлидерши из их команды. Она смотрит слишком долго, улыбается слишком смело и каждый раз делает вид, будто всё это случайность. В обед она наконец перестаёт играть в намёки и пишет ему:

«Не прочь встретиться после пар».

Чонгук не видит причин откладывать то, что само идёт ему в руки. Тем более на вечер у него уже есть планы. Местом встречи он выбирает старый библиотечный архив — тесный, пыльный зал с рядами стеллажей и книгами, до которых никому нет дела. Сюда заглядывают разве что преподаватели перед пенсией да студенты, которым очень не везёт с темой курсовой. Идеальное место, если не хочется лишних глаз. И уж точно лучше, чем тащить её к себе домой. — Малышка, ты такая сладкая, — выдыхает Чонгук между поцелуями. Она отвечает тихим смешком, и сама тянется ближе, цепляясь пальцами за его джерси. В полумраке архива её уверенность быстро тает: ещё недавно она смотрит на него с вызовом, а теперь сбивается на каждом вдохе, стоит ему задержать ладонь на её бедре. Чонгуку это нравится. Ему нравятся девушки, которые сначала делают вид, будто держат всё под контролем, а потом краснеют от одного его взгляда. Нравится чувствовать под пальцами тепло чужой кожи, ловить дрожь, угадывать реакцию раньше, чем она успевает что-то сказать. Он вообще плохо понимает мир без прикосновений. Ему нужно трогать, сжимать, притягивать ближе — иначе всё кажется ненастоящим. — Я хочу тебя, — шепчет блондинка ему на ухо, прижимаясь так тесно, что между ними почти не остаётся воздуха. По спине Чонгука пробегает короткая горячая дрожь. Он улыбается, чуть отстраняется и смотрит на неё сверху вниз. — Тогда не стой просто так. Девушка понимает намёк сразу. Её губы растягиваются в довольной улыбке, и она медленно опускается перед ним. В этом есть что-то нарочитое, почти театральное, но Чонгуку всё равно. Он любит, когда для него стараются. Старые стеллажи скрывают их от двери. Над головой гудит лампа, в воздухе пахнет пылью, бумагой и чужим адреналином. Чонгук кладёт руку на полку рядом с собой, второй касается её волос — не грубо, скорее лениво и уверенно, будто вся ситуация давно принадлежит ему. — Тише, — говорит он, когда она смеётся чуть громче. — Боишься, что нас услышат? — Здесь никого не бывает. Он говорит это так спокойно, будто лично закрывает за ними весь университет. Коридор возле старого библиотечного крыла и правда почти пуст. Сюда редко кто заходит после пар: основные книги давно перенесены в обновлённый зал, а в архиве пылятся старые издания, сборники, методички и всё то, о чём преподаватели и студенты вспоминают только в самый неподходящий момент. Например, сегодня. Сохи нужно найти биографию композитора, о котором она пишет курсовую. Электронной версии, конечно же, не существовало. Преподавательница сказала на паре это с таким видом, будто отсутствие нормальной цифровой базы — не проблема университета, а отличная возможность «почувствовать материал руками». Сохи чувствует только усталость. Она сворачивает к архиву, уже мысленно составляя план: быстро взять нужную книгу, сфотографировать страницы, вернуться домой, выпить кофе и попытаться не уснуть лицом в клавиатуру. Почти идеально. — Боже, у тебя такой… — блондинка осекается на полуслове, будто сама пугается собственной смелости, и поднимает на него взгляд снизу вверх. Чонгук усмехается краем губ. Ему нравится этот взгляд — смесь восторга, азарта и той самой опасной готовности, от которой в груди становится теснее. Он проводит пальцами по ее волосам, не торопя, но и не отпуская совсем, словно проверяя, где проходит граница между игрой и настоящим желанием. — Не стесняйся, малышка, — тихо говорит он. Голос выходит ниже обычного, хрипло. — Ты же сама хотела встретиться. Девушка отвечает не словами. За дверью, среди стеллажей, Чонгук уже теряет остатки терпения. Всё происходит слишком быстро, слишком сбивчиво и именно поэтому действует безотказно. Девушка перед ним старается, ловит его реакции, будто каждая его судорожная пауза — для неё маленькая победа. — Вот так, — выдыхает он, пальцами зарываясь в светлые волосы. — Не спеши. Хотя сам как раз спешит. Терпения в нём никогда не бывает много, особенно когда кто-то так охотно подыгрывает. Он подаётся бёдрами вперёд, но почти сразу останавливается и смотрит на неё внимательнее. — Нормально? — спрашивает он тише, уже без прежней насмешки. Она кивает. И этого хватает, чтобы его самоконтроль снова дал трещину. Музыка перекрывает всё: гул ламп под потолком, редкие шаги где-то на другом этаже, скрип старого паркета под ботинками Сохи. В её ушах звучит фортепианная партия Бетховена — «К Элизе». Светлая, лиричная, нежная. Та самая, которую она включает, когда нужно не сорваться и не начать ненавидеть весь университет сразу. Мелодия убаюкивает и даёт ощущение спокойствия, несмотря на грустное, задумчивое звучание. — Да, чёрт, — хрипло выдыхает Чонгук, запрокидывая голову. Ему хватает нескольких секунд, чтобы окончательно потерять терпение. В тесном полумраке архива всё кажется слишком громким: его сбитое дыхание, причмокивания черлидерши, гул лампы над стеллажами. Девушка перед ним старается изо всех сил, и Чонгук это видит. Более того — ему это нравится. Очень нравится. Ещё несколько секунд — и тишину архива прорезает его глухой, сорванный стон. Девушка замирает, переводя дыхание. На мгновение вокруг остаются только пыльный запах старых книг, приглушённый свет и тяжёлое молчание после случившегося. А потом справа от них раздаётся чужой голос: — Блять, ну вы серьёзно? Чонгук резко открывает глаза. У прохода между стеллажами стоит Сохи. Наушники уже съезжают ей на шею, телефон зажат в руке, а лицо выражает такой чистый, неподдельный ужас, что на секунду даже ему становится не по себе. Ан моргает. Потом ещё раз. Её взгляд скользит по ним, по раскиданным вещам, по слишком очевидной близости — и она будто физически заставляет себя не заорать. Она входит слишком тихо. Или они слишком заняты, чтобы услышать. Хотя, если честно, Сохи сейчас готова благодарить все силы мира за музыку в наушниках. Потому что видеть это уже достаточно травмирующе. Слышать — нет, спасибо. Боже, храни музыку. — Упс, — произносит Чонгук. И, что хуже всего, выглядит не пристыженным. Скорее так, будто его застали не в архиве в самый неподходящий момент, а за какой-то мелкой шалостью, за которую максимум пожурят. — Я, конечно, понимаю, у всех разные места для… назовём это ланчем, — Сохи цокает языком и демонстративно отворачивается к стеллажу, — но не здесь же. Осквернять книги грешно. Она проводит пальцем по корешкам, стараясь смотреть куда угодно, только не в их сторону. О, нужный автор. Серьёзно? Именно здесь? Не в конце архива, не в соседнем ряду, не на другой планете — а прямо здесь? Фак. — Грешно быть такой занудой, — парирует Чонгук со сбившимся дыханием. Черлидерша, кажется, только сейчас вспоминает, что в помещении появляется третий человек, и неловко поднимается. Чонгук помогает ей привести себя в порядок, коротко улыбается — уже не так самоуверенно, как минуту назад, но достаточно, чтобы не выдать раздражения. — Позвони мне потом, — просит девушка и быстро чмокает его в губы. — Ага, — бросает он легко и машет ей рукой. Когда дверь архива закрывается, Сохи медленно поворачивает голову в его сторону. Чонгук стирает с губ чужой блеск краем джерси. Ткань задирается, открывая полоску живота и напряжённый пресс. Сохи против воли задерживает взгляд на секунду дольше, чем следует. И, конечно же, именно в эту секунду он это замечает. Улыбка у него становится шире. Сохи тут же отворачивается к книге. — Не льсти себе, — сухо говорит она, хотя он ещё ничего не успевает произнести. — Я и не начинал. — Уже страшно представить, что будет, когда начнёшь. Чонгук тихо смеётся и завязывает шнурок на шортах. — Что? Никогда не видела, как делают минет? — Видела. Даже, представь себе, принимала непосредственное участие, — Сохи перелистывает страницы слишком резко. — Просто обычно люди делают это там, где не лежит литература, которую потом должны трогать невиновные студенты. Она смотрит в книгу, но буквы расползаются перед глазами. Какой раздел ей нужен? Пятый? Седьмой? Чёртов Чон. — О как, — протягивает он. — И давно ты у нас такая опытная? С виду заучка, а внутри-и-и… — А внутри стерва, — заканчивает Сохи за него и захлопывает книгу. Звук получается громче, чем она рассчитывает. Нет. Всё. Она окончательно расфокусирована. Её бесит его голос. Его ухмылка. Его способность занимать собой всё пространство, даже когда он просто стоит рядом. Её бесит, что такие безответственные типы, как он, вообще учатся очно, ходят по архивам и портят людям жизнь своим существованием. Самым разумным решением будет взять биографию Шопена с собой и уйти, пока она не говорит что-нибудь, о чём потом пожалеет. Или, наоборот, не пожалеет. Сохи разворачивается, чтобы покинуть стены этого пыльного храма чужого бесстыдства, но Чонгук оказывается быстрее. Он подходит сзади и одним ловким движением стягивает с неё наушники. Волосы тянутся следом и рассыпаются по спине. — Эй! — она резко оборачивается. — Что слушаешь? — невинно интересуется он, уже надевая наушники. Сохи замирает. Потом бледнеет. Плейлист. Она забывает выключить плейлист. Чонгук вслушивается буквально пару секунд — и его лицо озаряется такой отвратительно довольной улыбкой, что Сохи сразу понимает: всё. Конец. — That I’m a girl, and you’re a boy, and tonight be my, be my man… — напевает он, пританцовывая плечами. — Придурок, — фыркает она и тянется за наушниками. — Подожди, подожди, — Чонгук уворачивается, делая шаг назад. — Не ломай момент. — Я тебе сейчас что-нибудь сломаю. Он только шире улыбается и начинает покачивать бёдрами в такт. — Не знал, что ты любишь Бритни. — Я не знала, что ты умеешь позориться без посторонней помощи. — Это не позор. Это перформанс. — Это уголовно наказуемо для глаз. Сохи лезет в карман джинсов за телефоном и наконец нажимает на “стоп”. Музыка обрывается, а вместе с ней — его маленькое представление. — Ну зачем выключила? — капризно протягивает Чонгук. — Я только вошёл во вкус. — Наушники на базу. Она протягивает ладонь. Он смотрит на её руку, потом на неё саму, будто раздумывает, насколько сильно хочет довести её сегодня до нервного тика. — На, на, — с преувеличенным великодушием он снимает наушники и возвращает ей. — Ты вообще веселиться умеешь? Или у тебя в голове только ноты, конспекты и расписание по минутам? — Умею, — чеканит Сохи. — Но не с такими, как ты. — С такими, как я, обычно веселее. — С такими, как ты, обычно потом стыдно. Он делает шаг ближе. Слишком близко. Сохи чувствует запах его одеколона, пота и чего-то ещё — тёплого, резкого, раздражающе живого. Влажная чёлка прилипает ко лбу. Пирсинг в нижней губе поблёскивает, когда он чуть наклоняет голову. У него лицо из тех, что бесят именно потому, что слишком хорошо знают о своей привлекательности. С одной стороны — почти мальчишеская улыбка. С другой — взгляд человека, который привык получать всё, что хочет. Сохи это не впечатляет. Ну, почти. — А может, ты просто меня стесняешься? — мурлычет Чонгук. Она поднимает на него взгляд. Медленно. Очень спокойно. И от этого его улыбка становится чуть менее уверенной. — Иногда мне кажется, что диплом с отличием тебе всё-таки не светит, — говорит она. — Для него нужны мозги. А у тебя, судя по всему, весь ресурс ушёл в пресс и дешёвые подкаты. Чонгук моргает. На секунду — всего на секунду — он действительно теряет дар речи. Сохи наслаждается этим мгновением больше, чем следует. Затем прижимает книгу к груди, резко разворачивается и направляется к выходу. — Эй, Ан! — окликает он её в спину. Она не останавливается. — Что? — Ты всегда такая злая? Сохи толкает дверь и бросает через плечо: — Только когда рядом ты. Дверь закрывается за ней с глухим стуком. Чонгук остаётся между стеллажами, смотрит на пустой проход и вдруг ловит себя на том, что улыбается. Не потому, что побеждает. А потому что впервые за долгое время кто-то не боится поставить его на место. И это бесит. Почти так же сильно, как цепляет.

***

Вернувшись в общежитие, Сохи хочет только одного — лечь спать и вычеркнуть этот день из памяти, как фальшивую ноту из партитуры. Не думать об архиве. Не вспоминать пыльные полки, чужой тяжёлый запах и Чон Чонгука, который почему-то оказывается там именно в тот момент, когда ей меньше всего нужен. Особенно не вспоминать, как близко он стоит. Сохи резко ставит сумку у стола, будто вместе с ней может сбросить с плеч остатки этого ужасного вечера, и включает чайник. Потом открывает ящик и достаёт любимое шоколадное печенье — стратегический запас на случаи эмоционального истощения, академического кризиса и внезапного появления самоуверенных баскетболистов в местах, где им быть не положено. Комната маленькая. Почти смешная: мини кухня, кровать, стол, шкаф, узкая полка с книгами и окно, из которого открывается вид на соседний корпус. Но это её личный шалаш. Место, где можно расслабиться, не втягивать живот, не держать лицо и не притворяться, что мир не способен выбить её из колеи одним чужим голосом над ухом. Пока вода нагревается, Сохи быстро принимает душ и переодевается в пижаму. Задачи на остаток вечера просты: немного поработать над курсовой, закрыть ноутбук и мгновенно уснуть лицом в подушку. Правда, между “немного поработать” и “мгновенно уснуть” стоит биография Шопена. Толстая, старая и подозрительно терпеливая — словно знает, что сегодня победит. Сохи наливает жасминовый чай, ставит кружку рядом с мышкой, а по другую сторону от ноутбука кладёт печенье. Оценивает композицию. Идеально. Чай. Печенье. Книга. Тишина. Никакого Чонгука. Она открывает биографию, осторожно перелистывает пожелтевшие страницы и внезапно утыкается носом в сгиб. Бумага пахнет сладко и тепло — ванилью, миндалём и чем-то цветочным. Сохи прикрывает глаза. Как же она обожает этот запах. В нём есть всё, чего ей так не хватает сегодня: спокойствие, мягкость, обещание новой истории. Даже если этой историей оказывается биография давно умершего композитора. Ан Сохи выпрямляется, берёт карандаш и начинает вчитываться в текст. Наконец-то. Но она не успевает дочитать даже страницу, как телефон коротко вибрирует. KakaoTalk.

Дарим: «не спишь?»

Сохи: «учусь»

Она косится на настенные часы. Стрелки приближаются к девяти. Если не отвлекаться, ещё можно успеть прочитать хотя бы главу, выделить основные моменты жизни Шопена и сделать вид, что она не находится на грани академического провала.

Дарим: «пошли кофе попьём. поболтаем. я угощаю»

Сохи читает и не отвечает. Сначала Чонгук выбивает её из равновесия в архиве, теперь лучшая подруга пытается выманить её из комнаты кофеином и разговорами. Нет. Она сильная. Она взрослая. Она ответственная. Она прочитает хотя бы одну главу.

Дарим: «ну пошлиии»

Дарим: «обсудим новые фотки твоего Тэхёна»

Сохи замирает. Низкий удар. Очень низкий.

Сохи: «он выставил фото?»

Дарим: «проверь инсту»

Даже через экран чувствуется, как Дарим фыркает. Сохи медленно откладывает книгу на клавиатуру. Всего на минуту. Просто проверить. Учёба от этого не пострадает. Через десять секунд она уже полностью проваливается в социальную сеть. Тэхён действительно выкладывает целую карусель фотографий. И это нечестно. В нём Сохи нравится всё: светлые волосы, красиво оттеняющие кожу, мягкие черты лица, пухлые губы и глаза — тёмные, глубокие, такие, в которых хочется утонуть и не всплывать хотя бы до конца семестра. В сочетании с его спокойным нравом Тэхён кажется почти идеальным. Тем самым правильным парнем из правильной мечты. Сохи вздыхает по нему уже месяц, но так и не находит ни одной нормальной точки соприкосновения. Ким Тэхён закрытый. Мало с кем общается, появляется на каких-то определённых вечеринках, после университета быстро исчезает, будто его кто-то забирает из реальности обратно в отдельный, недоступный простым смертным мир. К нему невозможно подобраться.

Дарим: «ты там слюной подавилась, что ли?»

Сохи краснеет так резко, будто подруга может видеть её через фронтальную камеру.

Сохи: «да иди ты»

Дарим: «я-то пойду»

Дарим: «а ты?»

Сохи с грустью смотрит на сообщения и откладывает телефон экраном вниз. Потом снова берёт.

Сохи: «блин, я реально сижу за курсовой»

Сохи: «мне послезавтра сдавать, а я прочитала только первые три строчки из книги про Шопена»

Она раздражённо стучит пальцем по экрану, хотя телефон ни в чём не виноват. Виноват Шопен. И Дарим. И Тэхён со своими фотографиями. И Чонгук, который вообще не имеет отношения к происходящему, но почему-то всё равно первым приходит в голову.

Дарим: «ладно, я отстала»

Дарим: «только потом, когда тебе опять станет невыносимо грустно, не зови меня»

Сохи перечитывает сообщение и раздосадовано вздыхает. Ей уже грустно. Не невыносимо, но достаточно, чтобы признать: прогулка на свежем воздухе, возможно, действительно могла бы помочь выдохнуть. Сбросить напряжение. Сохи зевает, трёт лицо ладонями и легонько хлопает себя по щекам. — Соберись, Ан, — бормочет она. Потом нехотя берёт книгу и снова утыкается в чужие потёмки души. На этот раз — Шопена.

***

Если у Сохи вечер окончательно выцветает в серые тона, то у Чонгука он, наоборот, распадается на слишком яркие пятна: шум, еда, приставка, чужая комната и уверенность, что обо всём серьёзном можно подумать потом. Перед тем как зависнуть в общежитии у лучшего друга, Пак Чимина, он успевает заехать домой, переодеться в чистую просторную чёрную толстовку и потёртые джинсы, перехватить кимбап и бросить родителям сухое: — Буду поздно. Завтра по расписанию всего три пары, а значит, можно не изображать из себя человека, у которого жизнь под контролем. Единственная проблема — домашнее задание по философии, с которой у Чонгука в последнее время отношения складываются хуже, чем с некоторыми людьми. Но он не слишком переживает. Намджун, сосед Чимина по комнате, учится достаточно прилежно — настолько, насколько это вообще возможно при баскетбольном расписании. Значит, у него можно списать. Чонгук паркует машину на стоянке университетского кампуса и неторопливо идёт к мужскому корпусу. Уже у дорожки зачем-то бросает взгляд направо, туда, где темнеет женское общежитие, и тихо хмыкает. В голове, как назло, всплывает недавняя ситуация в архиве. И вспоминает он не черлидершу. Не её руки, не горячее дыхание, не то, чем они занимаются между стеллажами. Нет. Почему-то перед глазами встаёт суровый взгляд Ан Сохи. Её сжатые губы. Напряжённые плечи. То, как она смотрит на него, будто он не человек, а особенно неприятная ошибка в расписании. И их перепалка. Зачем — вообще непонятно. Комната Чимина, как всегда, выглядит так, будто здесь одновременно живут студент, подросток и человек, который искренне верит, что «уберу потом» — это жизненная философия, а не самообман. На стуле висит футболка. На подоконнике стоят две пустые банки из-под энергетика. На полу валяется коробка из-под пиццы, в которой сиротливо лежит один засохший бортик. Чонгук переступает через рюкзак друга и падает на пол перед телевизором. — Если я проиграю, это потому, что у тебя джойстик сломан, — сразу предупреждает он, беря контроллер. Чимин, сидящий на кровати с таким видом, будто лично изобретает эту приставку, фыркает. — Конечно. Когда ты выигрываешь — это талант. Когда проигрываешь — техника виновата. — Наконец-то ты начал понимать, как устроен мир. — Мир устроен так, что ты сейчас опять получишь по лицу. — В игре? — Чонгук лениво поднимает бровь. — Пока да. На экране загружается файтинг. Комната сразу наполняется резкими звуками ударов, музыкой из игры и периодическими выкриками, которые, услышь их кто-нибудь снаружи, наверняка вызывают вопросы к психическому состоянию обоих. — Да как ты это сделал?! — возмущается Чимин, когда его персонаж красиво отлетает в стену. — Руками, Чимин. У меня они есть. — Слишком много радости для человека, который полчаса назад жаловался, что у него после тренировки ноги не сгибаются. — Они не сгибаются. Зато пальцы работают идеально, — ёрничает Чонгук и складывает пальцы в жесте Человека-паука. Чимин морщится. — Вот только не начинай хвастаться пальцами. Я ем. — Ты ешь воздух. Пицца закончилась. — Остался бортик. — Это не еда, это археологическая находка. Чимин всё равно тянется к коробке, вытаскивает несчастный сухой кусок теста и демонстративно откусывает. Чонгук смотрит на него с искренним уважением и лёгким ужасом. — Ты животное. — Я выживший. — Ты позор кулинарной культуры. — А ты позор академической культуры, так что мы квиты. Чонгук хмыкает, но не отвечает. Удар попадает точно. Слишком точно. Академическая культура действительно смотрит на него с укором откуда-то издалека. Примерно оттуда же, где находятся невыполненные задания, дедлайны и преподаватели, которые почему-то считают, что спортсмены тоже должны сдавать работы вовремя. Он ещё на тренировке вспомнил, что завтра нужно принести конспект и ответы по философии. Вспоминает сейчас — и тут же хочет забыть. После ситуации в архиве учёба раздражает его ещё сильнее обычного. Чонгук резко нажимает комбинацию, и персонаж на экране проводит особенно жестокую атаку. — О, — протягивает Чимин. — Это было лично. — Что? — Удар. Ты так в игре бьёшь, только когда в жизни кого-то прибить хочешь. — Не выдумывай. — Я просто тебя хорошо знаю. Чонгук косится на него. — Если бы ты хорошо меня знал, то заказал бы еды побольше, чем одну пиццу. Чимин улыбается так, будто только что получает подтверждение всем своим догадкам. — Ну да, ну да. Всё равно потом расскажешь. — Что расскажу? — Всё. — Заебал, — нервно бросает Чонгук и сильнее сжимает джойстик. — Давай лучше Намджуну напишем, чтобы он курочку купил по дороге в общагу. Одним кимбапом после тренировки сыт не будешь. — Давай. Только не стони. Чонгук вместо ответа швыряет в него подушкой. Чимин успевает увернуться, но из-за этого пропускает удар в игре. — Эй! Это нечестно! — Нечестно одному схавать всю пиццу. — У нас не было договорённости по еде, — парирует Пак и уже строчит сообщение соседу по комнате. — У нас не было договорённости по еде, — передразнивает Чонгук, утрируя его тон. Через полчаса дверь комнаты распахивается без стука, ударяясь ручкой о стену так громко, что Чимин даже не вздрагивает — только лениво косит глаза в сторону входа, не выпуская джойстик из рук. На пороге появляется Намджун. Высокий, растрёпанный, в очках, сползших чуть ниже переносицы, с рюкзаком на одном плече и лицом человека, который только что проигрывает битву с собственным расписанием, автобусами, дедлайнами и, возможно, смыслом жизни. Волосы у него торчат в разные стороны, будто он несколько раз запускал в них пятерню и каждый раз находил там новую причину для раздражения. Куртка расстёгнута, шарф сбит набок, а в руке он держит ароматный бумажный пакет, от которого по комнате сразу плывёт запах жареной курицы. Намджун окидывает комнату взглядом. Задерживается на коробке из-под пиццы. Потом на пустых банках из-под энергетика. Потом на Чонгуке, развалившемся на полу перед телевизором. Потом на Чимине, который сидит на кровати в растянутой футболке, с одной ногой под собой, второй свесившись вниз, и с выражением лица человека, абсолютно довольного хаосом вокруг. — Чимин, — медленно говорит Намджун, — как ты мог превратить нашу комнату вот в «это» за один день, пока меня не было? Чимин даже не смотрит на него. Его светлые волосы падают на глаза, губы чуть приоткрываются от сосредоточенности, пальцы быстро щёлкают по кнопкам джойстика. — Вот так. — Исчерпывающе, — сухо говорит Намджун. Чонгук нажимает паузу и тут же оживляется, будто до этого умирает, а теперь видит смысл существования. — О, хён. Ты купил курочку? Намджун укоризненно щурится. — И тебе привет, Чонгук, — хмыкает он и ставит пакет на стол перед парнями. Чонгук уже тянется к нему, но на секунду замирает. Он хочет было сказать, что они виделись на тренировке, но тут же вспоминает: Кима сегодня вообще не было в универе. Намджун выглядит так, будто вместо пар проходил несколько кругов ада, причём пешком и с рюкзаком. — Где ты весь день был? — спрашивает Чимин, наконец потянувшись к пакету. — Бегал по делам, — Намджун снимает рюкзак и опускает его у стола. — И, судя по запаху в комнате, зря возвращаюсь. Чимин вытаскивает куриную ножку, устраивается удобнее и довольно прикрывает глаза. — Не драматизируй. Здесь пахнет жизнью. — Здесь пахнет лимоном, пиццей, энергетиком и академическим выгоранием. — Значит, атмосферно. Чонгук, уже почти набросившийся на еду, вдруг замирает с куском курицы в руке. — А кстати, у тебя домашка по философии есть? — Нет, — отвечает Намджун так быстро, что Чонгук даже не сразу верит. Он медленно поднимает на него взгляд. — В смысле “нет”? — В прямом. Нет. — Но ты же Намджун. — Поздравляю, ты помнишь моё имя. — Нет, я имею в виду… ты же обычно всё делаешь. Намджун устало стягивает с себя куртку и вешает её на спинку стула, предварительно убрав оттуда чужую футболку двумя пальцами, будто она может укусить. Под очками у него залегают тени, а движения становятся чуть медленнее обычного — не ленивые, а именно вымотанные. — Вот именно. Обычно. Сегодня я не сделал. Чонгук смотрит на него так, будто Намджун только что признаётся, что земля плоская. — Ты не сделал домашку? — Да. — Ты? — Да, Чонгук. — Ким Намджун? — Хочешь, паспорт покажу? Чимин прыскает в кулак и чуть не давится куриной ножкой. Он закашливается, машет рукой, но даже это не мешает ему выглядеть самодовольно. — Исторический день, — хрипит он. — Где-то прямо сейчас рушится система образования. — Я рад, что мой личный провал развлекает вас обоих, — сухо говорит Намджун. Он тянется к бутылке воды на столе, откручивает крышку, нюхает и тут же морщится. Ставит бутылку обратно как можно дальше от себя и начинает переодеваться в домашние треники и свободную футболку. Даже в таком состоянии он умудряется выглядеть собраннее их обоих: футболку складывает, куртку вешает, очки поправляет, рюкзак ставит ровно у стола. На фоне комнаты это выглядит почти как акт протеста. Чонгук не отстаёт. — Хён, ну хоть черновик есть? Фотки? Полстраницы? Что-нибудь? — Чонгук, я тебе говорю: я не сделал. — Я погиб, — Чонгук откидывает голову назад и драматично смотрит в потолок. — Наконец-то, — бормочет Чимин, облизывая пальцы. — Освободишь место на полу. — Мне завтра сдавать. — Всем завтра сдавать, — напоминает Намджун. — Но я спортсмен. — И? — У меня тренировки. Намджун смотрит на него поверх очков. — У всех есть причины быть безответственными. У Чимина, например, тяжёлая зависимость от игр, еды и жизни в мусорном ландшафте. — Не впутывай мою культуру отдыха, — возмущается Чимин с набитым ртом. — У тебя не культура отдыха, у тебя археологический слой возле кровати. Чимин смотрит вниз, на разбросанные носки, зарядку, старый чек и упаковку от печенья. — Это система. — Это преступление. Чонгук стучит пальцами по корпусу джойстика, потом снова смотрит на Намджуна. — И что мне делать? Намджун садится на стул и задумчиво проводит рукой по волосам. Он выглядит уставшим, но взгляд у него всё равно остаётся внимательным — таким, будто мозг продолжает работать даже тогда, когда сам Намджун уже хочет просто лечь и не шевелиться. — Попроси у Сохи. Чонгук медленно поворачивает к нему голову. Так медленно, будто Намджун предлагает не конспект попросить, а добровольно зайти в клетку к тигру и сказать ему “кис-кис”. — У Сохи? — Да, у Сохи. — Ан Сохи? — Ты знаешь много других Сохи, которые делают философию раньше дедлайна? Чимин присвистывает и устраивается поудобнее, поджав под себя обе ноги. В мягком свете лампы он выглядит почти безобидно: круглые щёки, блестящие глаза, куриная ножка в руке. Но улыбка у него слишком хитрая, чтобы верить этой невинности. — Звучит опасно. — Она прилежно учится, — спокойно продолжает Намджун. — Никогда не опаздывает, помогает на кафедре, участвует в мероприятиях и каким-то образом сдаёт всё так, будто в её сутках не двадцать четыре часа, а минимум сорок. Чимин кивает с уважением. — Человек, которого я боюсь, хотя даже не общаюсь с ней. — Вот именно, — говорит Намджун. — Если у кого-то и есть нормальные конспекты, то у неё. Чонгук кривится. — Нормальные — это значит не для простых смертных. У неё там наверняка всё цветами выделено, с вкладками, цитатами и моральным превосходством между строк. Чимин прижимает руку к груди. — Кажется, ты описываешь девушку своей мечты. — Кажется, ты нарываешься. — Я просто говорю, — Чимин пожимает плечами. — Отличница, красивая, ненавидит тебя. Классика. — Она меня не ненавидит. Чимин и Намджун одновременно смотрят на него и через мгновение громко хохочут. — Что? — хмурится Чонгук. — Ничего, — говорит Намджун слишком ровным голосом. — Просто очень смелое заявление, — добавляет Чимин. Чонгук замолкает. — Ну… не настолько. — Уже ближе к правде, — кивает Чимин. — Вы оба ничего не понимаете. — Мы понимаем, что она смотрит на тебя так, будто ты лично испортил ей утро, жизнь и веру в человечество, — говорит Намджун. Чонгук открывает рот, но не находит, что ответить. Потому что, в целом, это не совсем неправда. — Серьёзно, попроси у неё, — говорит Намджун уже спокойнее. — Только нормально. — Что значит “нормально”? Чимин оживляется. — Не так, как ты обычно просишь. — Я нормально прошу. — Ты однажды сказал бариста: “Сделай мне кофе, как будто ты не ненавидишь свою работу”. — Он улыбнулся. — Он хотел плюнуть тебе в стакан. — Но не плюнул. Значит, харизма. Намджун качает головой. — С Сохи харизма не сработает. — С ней вообще ничего не работает, — бормочет Чонгук и снова берёт джойстик, хотя игра всё ещё стоит на паузе. — Она смотрит так, будто заранее знает, что я скажу какую-нибудь чушь. — Обычно она права, — говорит Чимин. — Спасибо за поддержку. — Всегда пожалуйста. Намджун наклоняется вперёд, упирая локти в колени. Очки снова сползают ниже, и он поправляет их привычным движением. — Чонгук, тебе правда нужна домашка? — Да. — Тогда напиши ей. — Нет. — Почему? — Потому что она не даст. — Ты даже не спросил. — Я знаю. — Нет, ты предполагаешь. Чонгук раздражённо выдыхает и по привычке трясёт ногой. В словах Намджуна есть смысл, но как подобраться к Сохи после архивного инцидента, он не понимает. На секунду в комнате становится тише. Только приставка тихо гудит, да где-то за стеной кто-то громко смеётся. Он представляет, как пишет ей. «Привет, скинь домашку». Нет. Она даже не ответит. «Ан Сохи, мне нужны твои ответы». Звучит как требование. Она точно его заблокирует. «Сохи, можешь помочь?» Чонгук кривится. Слишком жалко. Слишком честно. Чимин, наблюдая за его лицом, довольно прищуривается. Он умеет выглядеть мягким и милым ровно до того момента, пока не замечает чужую слабость. Тогда в глазах сразу появляется азарт. — Он репетирует сообщение в голове. — Я не репетирую. — Репетирует, — подтверждает Намджун. — У него даже брови двигаются как у человека, который пытается быть вежливым, — добавляет Чимин. Чонгук хватает телефон с пола. — Ладно. Хотите цирк? Будет цирк. Он открывает KakaoTalk, несколько секунд тупо смотрит в экран и хмурится. — А у меня нет её номера. Чимин медленно поворачивает голову к Намджуну. — О, сюжетный поворот. Намджун устало вздыхает и достаёт свой телефон. — У меня есть. Она лучшая подруга моей девушки. Чонгук прищуривается. — И ты просто так дашь мне её номер? — Я дам тебе шанс не завалить философию. Не путай. Телефон Чонгука вибрирует. Контакт приходит сообщением: Ан Сохи. Чонгук смотрит на имя так, будто оно может укусить. — Только не начинай с «эй», — предупреждает Намджун. — Почему? — Потому что ты просишь о помощи, а не вызываешь её на драку. — И без смайлика с языком, — добавляет Чимин. — Я не идиот. Чимин выразительно поднимает брови. — В контексте общения с девушками? Спорно. Чонгук открывает новый чат и набирает: «эй» Намджун заглядывает через плечо. — Удали. — Да я ещё не отправил. — Уже хорошо. Рост есть. Чонгук стирает сообщение, раздражённо выдыхает и пишет заново: «Сохи, привет. Это Чонгук. У тебя есть конспект по философии? Я не успел сделать после тренировки. Можешь скинуть?» Он перечитывает сообщение и морщится. — Слишком нормально. — Именно поэтому отправляй, — говорит Намджун. Чонгук зависает пальцем над экраном. — Может, добавить: «с меня кофе»? Чимин кивает. — Вот. Уже звучит так, будто тебя можно подпускать к телефону. — Умный мальчик, — довольно добавляет Намджун. — Не называй меня так. — Тогда отправляй, умный мальчик, — тянет Чимин. Чонгук нажимает «отправить» с лицом человека, который только что подписывает контракт на собственное унижение.

«Сохи, привет. Это Чонгук. У тебя есть конспект по философии? Я не успел сделать после тренировки. Можешь скинуть? С меня кофе»