Непокорные покои.

Внутренние покои Наследного принца вмиг превратились в обитель панического хаоса. Сползая по деревянному косяку, Хварин чувствовала, как адреналин, секунду назад заглушавший боль, стремительно покидает её тело. Ладони, обожжённые ледяной сталью гвардейских мечей, запылали невыносимым, пульсирующим огнём. В глазах поплыли серые круги, а комната, пахнущая горькими притирками и сосновой смолой, качнулась перед её взором. — Ваше Высочество! — испуганно запричитал вбежавший следом главный лекарь. Он бросился к Хварин, пытаясь подхватить её под локти. — Немедленно уведите принцессу! Её раны глубоки, нужно перенести её в Западное крыло, подальше от Наследного принца! Это нарушает покой раненого! — Назад! — этот хриплый, утробный рык Бан Чана заставил лекаря подпрыгнуть на месте и испуганно отпрянуть. Чан, превозмогая разрывающую грудь боль, сидел на постели. Белоснежные бинты на его плече мгновенно окрасились свежим багровым пятном сукровицы, но он даже не поморщился. На его бледном лице, взмокшем от испарины, горели два яростных обсидиановых угля. — Не сметь трогать её, — процедил принц сквозь плотно сжатые зубы, и его властный, ровный голос заставил стражу у дверей замереть. — Вы будете лечить её здесь. Прямо передо мной. Если кто-то из вас попытается увести мою жену из этой комнаты, я лично прослежу, чтобы ваши головы украсили ворота дворца. Живо за работу! Лекари, бледные от страха перед гневом Дракона, лихорадочно засуетились. Прямо у ложа Чана постелили мягкую шёлковую циновку, на которую бережно усадили Хварин. Её багровый халат сполз, обнажая израненные руки, с которых всё ещё капала кровь. Чан тяжело дышал, глядя на неё сверху вниз. В его взгляде металась дикая, неуправляемая буря: ярость от её безрассудства, панический страх за её жизнь и глубокое, обжигающее восхищение, которое он больше не мог скрыть за маской превосходства. — Ты сумасшедшая, — хрипло, со злостью выдохнул он, сжимая простыни здоровой рукой так, что шёлк трещал. — Безумная, ненормальная южанка. О чём ты думала, Хварин?! Хвататься голыми руками за боевые клинки?! Ты могла лишиться пальцев! Ты могла умереть у этого порога! Хварин медленно подняла на него взгляд. Её лицо было бледным, как первый снег, на лбу выступили мелкие капли пота от невыносимой боли, но на губах всё так же упрямо играла слабая, издевательская улыбка. — Вы слишком громко кричите для раненого, Ваше Высочество, — едва слышно, на грани шёпота произнесла она, и её ресницы дрогнули от очередной вспышки боли, когда лекарь прикоснулся к её ладони влажной тканью. — Похоже, лезвие заговорщика не убавило вашего королевского высокомерия. Сберегите голос, Чан. Он вам ещё понадобится, чтобы отдавать приказы. Чан издал глухой, яростный звук, похожий на рычание, но его глаза выдавали его с головой — в них плескалась такая невыносимая нежность и тревога, что Хварин на секунду забыла, как дышать. — Молчи, — приказал он, не сводя с неё глаз. — Просто молчи и терпи. Главный лекарь дрожащими пальцами открыл небольшую нефритовую баночку с целебной шёлковой мазью, пахнущей горькой полынью и горным мёдом. Когда прохладное снадобье коснулось открытых, кровоточащих порезов на её ладонях, Хварин не выдержала. Жгучая, невыносимая боль прошила её тело до самого позвоночника. Из её груди вырвался тихий, прерывистый вздох, она зажмурилась, и её израненные пальцы судорожно, инстинктивно дернулись. В ту же секунду Чан, наплевав на протесты лекарей и разрывающую его собственную грудь боль, резко подался вперёд, перегибаясь через край постели. Его здоровая, горячая ладонь осторожно, но крепко обхватила её запястье, удерживая руку на месте и не позволяя ей вырваться. — Я здесь, Хварин, — его голос вдруг потерял всю свою ярость, став невероятно низким, бархатным и мягким, укутывающим её, как тёплый шёлк. — Смотри на меня. Не закрывай глаза. Смотри только на меня. Хварин с трудом разомкнула веки. Её янтарные глаза, полные слёз боли, встретились с его тёмным, обволакивающим взглядом. Чан держал её запястье, делясь своим теплом, и в этой интимной, болезненной тишине между ними словно натянулась невидимая, неразрывная нить. Она смотрела на его резкие скулы, на его взволнованное лицо, и боль медленно отступала, уступая место какому-то странному, сладкому оцепенению. Она терпела. Не издала больше ни единого звука, пока лекари бережно обрабатывали её ладони, накладывали шёлковую мазь и туго бинтовали их белоснежными льняными полосками. И всё это время Чан не выпускал её запястья, лично контролируя каждое движение лекарей своим тяжёлым, предостерегающим взглядом. Он защищал её — теперь уже от чужой неосторожности, прочно связывая их шрамы в один общий, неразрывный узел. *** Поздний вечер укутал Восточный дворец плотным саваном тишины. По приказу Наследного принца все слуги, включая взволнованную Соль-и и недовольную Пак-сангун, были высланы за пределы павильона. Чан не желал, чтобы посторонние глаза видели их слабость, но на самом деле ему просто до безумия, до ломоты в висках была необходима эта уединяющая тишина. В покоях горела лишь одна масляная лампа, её слабый, дрожащий язычок пламени выхватывал из полумрака очертания разбросанных свитков и резной мебели. Хварин сидела на самом краю его широкой постели. Её руки, плотно обмотанные белыми льняными бинтами, безвольно покоились на коленях. Из-за толстого слоя ткани ладони казались неуклюжими, мягкими лапами. Для гордой, независимой южной принцессы, которая привыкла сама держать поводья коня, сжимать кинжал и повелевать слугами, эта внезапная физическая беспомощность была хуже любой пытки. Она чувствовала себя жалкой, запертой в собственном искалеченном теле. Ей отчаянно хотелось пить. Горло пересохло от жара и пережитого днём стресса. Хварин сердито насупилась и попыталась придвинуть к себе лакированный поднос, на котором стояла изящная фарфоровая пиала с прохладной водой. Она попыталась зажать её между предплечьями, но бинты скользили по гладкой глине. Пиала опасно покачнулась, едва не пролив воду на простыни. — Глупая упрямица, — раздался из темноты тихий, недовольный шёпот Чана. Он медленно, превозмогая боль в раненой груди, приподнялся на постели. Белая ткань его домашнего халата слегка распахнулась, обнажая повязку на плече, но его движения, хоть и были осторожными, оставались полными хищной, мужской силы. Чан протянул свою широкую, мозолистую ладонь и уверенно перехватил фарфоровую пиалу до того, как она успела перевернуться. — Я могу сама, — процедила Хварин, упрямо вскинув подбородок, хотя её щёки слегка порозовели от смущения. — Каким образом? Выпьешь её прямо с подноса, как дикая кошка? — Чан насмешливо приподнял бровь, но в его глазах не было злости. Только мягкая, укутывающая ирония. Он придвинулся к ней вплотную. Так близко, что Хварин снова почувствовала горьковатый аромат сандала и тепла его тела. Чан бережно обхватил пиалу своими длинными, сильными пальцами и медленно поднёс её к её губам. — Пей, — негромко приказал он. Хварин сердито сверкнула янтарными глазами, но жажда оказалась сильнее гордости. Ей пришлось подчиниться. Она наклонилась вперёд, касаясь губами прохладного края фарфора. Чан осторожно приподнял пиалу, помогая ей сделать несколько жадных глотков. В этот момент их взгляды встретились над краем чаши. В полумраке его обсидиановые глаза казались бездонными омутами, которые затягивали её с непреодолимой силой. Напряжение между ними стало настолько плотным, что воздух, казалось, перестал циркулировать. Когда она закончила, Чан убрал пиалу. Но одна непослушная прозрачная капля воды успела сорваться с её губы и медленно побежала вниз по подбородку, очерчивая изящную шею. Чан замер, заворожённо наблюдая за этой каплей. Не думая о приличиях, поддаваясь какому-то неосознанному, собственническому порыву, он поднял руку. Его большой, шершавый от владения мечом палец медленно, невероятно бережно коснулся её подбородка, стирая влагу. Его прикосновение было горячим, как пламя, и Хварин судорожно вздохнула, затаив дыхание. Палец Чана на секунду задержался у её нижней, пухлой губы, едва заметно очертив её контур. Её длинные, тёмные волосы, растрёпанные за день, упали вперёд, закрывая ей обзор. Хварин раздражённо мотнула головой, пытаясь убрать непослушную прядь локтем, но та упорно лезла в глаза. — Не вертись, — хрипло выдохнул Чан. Его пальцы мягко зарылись в её шёлковистые тёмные волосы. Чан медленно, пропуская прохладные пряди сквозь свои горячие ладони, убрал их от её лица, бережно заправляя за её маленькое ушко. Его мозолистые кончики пальцев случайно скользнули по её чувствительной коже на шее, заставив Хварин мелко вздрогнуть. По её телу пробежала волна такого острого, обжигающего трепета, от которого колени окончательно ослабели. Они сидели в шаге друг от друга. Два раненых лидера. Две упрямые короны. Но сейчас, лишенные своих дворцовых масок, в этой интимной тишине догорающей свечи, они были просто мужчиной и женщиной. Чан смотрел на её приоткрытые губы с такой тёмной, голодной нежностью, что у Хварин кружилась голова. Она физически ощущала, как его гордое величие медленно тает перед её огнём, а её собственное упрямство трансформируется во что-то пугающе сладкое и желанное. *** Прошло два дня. Но вместо привычных, вкрадчивых дворцовых сплетен и тихих заговоров, Кёнбоккун буквально сотрясался от одной-единственной новости, которая передавалась из уст в уста со скоростью лесного пожара. История о том, как новоиспечённая Наследная принцесса, южанка, которую многие считали лишь изнеженной разменной монетой, голыми руками развела клинки элитной гвардии и шагнула сквозь лезвия, чтобы прорваться к раненому мужу, обросла легендами. Служанки шептались у колодцев, евнухи переглядывались в коридорах, а суровые гвардейцы, бывшие свидетелями этого безумия, застывали в благоговейном молчании при одном лишь упоминании её имени. В консервативном, скованном строгими правилами Чосоне такое отчаянное, дикое проявление верности казалось чем-то немыслимым. Чем-то божественным и пугающим одновременно. Влияние этой новости на политический климат дворца оказалось сокрушительным. В утреннем зале приёмов Садженджон, где Король собирал свой совет, царило необычное, гнетущее напряжение. Когда двери распахнулись и в зал вошла Хварин, сопровождаемая Бан Чаном, по рядам чиновников пронёсся едва слышный вздох. Чан шёл уверенно, его раненое плечо было скрыто под тяжёлой парчой парадного халата, но его левая рука по-прежнему инстинктивно и собственнически держалась ближе к Хварин. Сама принцесса выглядела безупречно. На ней был величественный тёмно-зелёный жакет, а её ладони были скрыты под невероятно широкими, длинными рукавами багрового ханбока. Никто не видел её бинтов, но все знали, что под шёлком скрываются свежие шрамы, оставленные чосонской сталью. Министры, ещё два дня назад готовые разорвать её на части и обвинить в шпионаже, теперь бледнели, поспешно опуская головы в пол при её приближении. Старый левый министр Ким, чьё величие казалось незыблемым, сидел тише воды, ниже травы, боясь даже поднять взгляд. Они наконец поняли. Эта южная принцесса не была покорной куклой, с которой можно играть в кулуарные интриги. Она была безумным, неуправляемым пламенем. Женщина, готовая искалечить собственные руки ради своего Дракона, не остановится ни перед чем, если кто-то посмеет угрожать её положению. Страх перед её дикой силой и бесстрашием вытеснил из их голов любые мысли о заговорах. Она победила их на их же поле, не сделав ни единого выстрела — просто показав, как дорого стоит её преданность. Король Чосона медленно поднялся со своего трона. Его суровое, покрытое морщинами лицо выражало глубокое, искреннее уважение. Он обвёл взглядом притихший зал. — Верность — редкий и самый драгоценный дар в этих стенах, — его громогласный голос эхом разнёсся под сводами зала. — И Наследная принцесса Хварин доказала, что её преданность Чосону и её мужу омыта её собственной кровью. С этого дня любые подозрения с Западного павильона снимаются официально и навсегда. Король перевёл взгляд на Хварин, и в его глазах блеснула гордость за выбор сына. — Личная гвардия принцессы восстанавливается в правах и награждается золотым оружием за бдительность. А сама Хварин отныне и до конца веков за свои заслуги и беспримерную отвагу именуется Сердцем Восточного дворца. Любой, кто посмеет очернить её имя или усомниться в её праве, будет признан врагом короны и казнён на месте. Министры синхронно склонились, касаясь лбами пола в знак покорности королевской воле. Хварин стояла прямо, чувствуя, как под широкими шёлковыми рукавами приятно ноют забинтованные ладони. Она не согнулась перед их правилами — она заставила весь Чосон принять её собственные. Её триумф был абсолютным. *** Послеполуденное солнце лениво скользило по золотым кронам кленов в саду Восточного дворца. Прохладный осенний ветер шуршал сухой листвой, гоняя её по серым каменным дорожкам, и колыхал тяжёлые ветви сосен. Хварин сидела на резной каменной скамье у небольшого пруда. Её ладони всё ещё были скрыты под слоями белоснежных бинтов, но боль уже притупилась, сменившись лёгким зудом затягивающихся ран. Шорох шагов заставил её повернуться. К скамье приближался Чанбин — молодой, статный генерал королевской гвардии, чьи доспехи тихо и грозно позванивали при каждом шаге. На его мужественном лице не было привычной суровости; напротив, когда он остановился перед Хварин и низко склонился в глубоком, уважительном поклоне, его глаза светились искренним, неприкрытым восхищением. — Ваше Высочество Наследная принцесса, — Чанбин выпрямился, держа в руках запечатанный свиток. — Я принёс отчёт о расследовании покушения. Все нити ведут к людям левого министра, но Его Величество уже взял это под личный контроль. — Благодарю вас, генерал, — Хварин мягко улыбнулась. — Ваша бдительность спасла нас. — Моя бдительность опоздала, — Чанбин покачал головой, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление. Его взгляд скользнул по её забинтованным рукам, покоящимся на багровом шёлке юбки. — То, что вы совершили у дверей павильона. Об этом будут слагать песни, Ваше Высочество. Я никогда не видел, чтобы женщина обладала такой сокрушительной силой духа. Вы заслуживаете величайшего почтения. Генерал опустился на одно колено перед скамьёй и аккуратно достал из-за пазухи небольшую баночку из тёмного нефрита. — Мой отец привозил это снадобье из южных походов. Это редкая мазь из корней горного женьшеня и змеиного яда. Она творит чудеса, затягивая самые глубокие порезы и не оставляя шрамов на нежной коже. Позвольте мне… — Чанбин бережно, с величайшим благоговением и почтением протянул руку и едва заметно коснулся кончиками пальцев края её бинта на запястье, чтобы показать, как правильно наносить мазь. В его жесте не было флирта или дерзости — только чистейшая, рыцарская преданность воина своей госпоже. Но в этот момент тёплый осенний воздух сада Хувон словно превратился в жидкий лёд. Бан Чан наблюдал за этой сценой из открытого окна своих покоев. Стоило ему увидеть, как чужие мужские пальцы — пусть даже его самого преданного генерала — касаются тонкого запястья Хварин, как внутри него проснулся дикий, яростный и совершенно неуправляемый собственнический инстинкт Дракона. Его территория была осквернена. Чужая рука коснулась того, что он секунду назад мысленно объявил своей личной, неприкосновенной собственностью. Тяжёлые деревянные шаги заставили Чанбина мгновенно отпустить её руку и подняться на ноги. Из глубины павильона стремительно вышел Чан. На нём был простой, но величественный синий халат, подол которого яростно шуршал по сухим листьям. На его бледном лице горел такой опасный, удушающий гнев, что даже воздух вокруг него, казалось, задрожал. — Генерал Со, — его голос, низкий, хриплый и сочащийся чистейшим ядом, заставил Чанбина мгновенно выпрямить спину и склонить голову. — Мне казалось, у вас есть дела на плацу. Или расследование заговора продвигается так быстро, что у вас появилось время для прогулок в саду моей жены? — Ваше Высочество, — Чанбин замер, кожей ощущая смертоносное давление, исходящее от принца. — Я лишь принёс отчёт и редкое лекарство для принцессы. — Свободен, — ледяным тоном оборвал его Чан, даже не взглянув на генерала. Его обсидиановые глаза были прикованы исключительно к лицу Хварин. — Отчёт оставь на столе. Мазь тоже. И больше не смей тревожить покой Наследной принцессы без моего личного дозволения. Чанбин низко поклонился, оставил нефритовый флакон на скамье и поспешно ретировался, понимая, что оставаться здесь сейчас опасно для жизни. Оставшись наедине с женой, Чан сделал широкий шаг вперёд, практически нависая над ней и перекрывая ей солнечный свет своими широкими плечами. Его грудная клетка тяжело вздымалась под шёлком халата. — Что это сейчас было, Хварин? — процедил он сквозь зубы, и его взгляд, полный тёмного, неуправляемого пламени, впился в её лицо. — Зачем ты позволяешь другим мужчинам прикасаться к себе? Ты — Наследная принцесса Чосона. Моя жена. Любой жест, любое касание твоей кожи принадлежит только мне. Ты не должна позволять гвардейцам распускать руки под предлогом заботы! Хварин медленно прищурилась. Она смотрела на его бледное от ярости лицо, на то, как судорожно сжаты его кулаки, и внутри неё вдруг вспыхнуло дикое, пьянящее чувство триумфа. Она впервые видела его таким. Лишённым своего хвалёного высокомерия, растерявшим всю свою ледяную маску превосходства. Перед ней стоял не принц империи, а мужчина, которого буквально разрывала на куски глухая, первобытная и безумная ревность. На её губах расцвела медленная, дразнящая улыбка, а янтарные глаза сверкнули торжествующим огнём. — Ваше Высочество, — медово протянула она, наклонив голову набок. — Неужели великий Дракон Чосона сейчас ревнует? К собственному генералу, который просто проявил вежливость? Какая восхитительная слабость для человека, который обещал сделать меня пустым местом. Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как от её слов на его шее вздулись вены, а взгляд потемнел до черноты грозового неба. — Привыкайте, Чан. Мой огонь греет многих, но обжечься о него суждено только вам. Если, конечно, вы наберётесь смелости подойти ближе. *** Хварин шла по коридору Хапгёнгвана так, будто сама дорожка под её шагами знала цену каждого звука. Бинты на руках ещё щекотали кожу, но боль была где‑то далеко позади — рядом теперь тлел другой огонь. В голове крутились воспоминания о том, как три дня назад весь двор насмехался над её южной дерзостью, а теперь все эти голоса заговорили в уважительном тоне. Она готовилась к очередной проверке, к дежурному докладу советников, к требованию короля — но никак не к тому, что ожидало её у дверей покоев Чана. Деревянная рама приоткрылась. Сквозь щель просачивался тусклый свет из его комнаты, и Хварин остановилась, потому что увидела то, чего никак не ждала. На коленях, прямо у кровати, сидела девушка — хрупкая, правильных, почти фарфоровых черт, такая, какой рисовали бы идеал чосонской красоты: бледная кожа, тонкая складка в уголках губ, глаза, опущенные в покорном почтении. Её ханбок был безупречно скроен, без лишних украшений, скромный, как у послушной дочери министра. Она держала в руках фарфоровую миску и нежно, с таким конкретным, отточенным мастерством, кормила принца ложкой, осторожно поднося средство к губам. Чан, облокотившись на подушки, бледный и уставший, смотрел на неё не так, как смотрят на служанку. Его взгляд был отстранён, но не без внимания; в нём сквозила усталость — и какая‑то странная, болезненная мягкость. Он не прогонял девушку. Он не приказывал ей уйти. Он молча принимал её заботу, и в этом молчании Хварин услышала удар ножа по своему эго. На секунду всё вокруг исчезло. Был только этот тихий, вымеренный звук ложки по фарфору, кровь в её ушах и пульс, стучащий в висках как набат. Наложница — такая покорная, такая правильная — сидела у его постели и выглядела именно так, как в старых придворных притчах представляли идеальную жену: безропотной, скромной, удобной. И он позволял ей это — в покоях, которые ещё пахли её кровью. Хварин резко вдохнула. В её груди вспыхнул жар ярости, подмешанный к горечи предательства. Теперь кто‑то другой сидел там, где она считала своё место, и принимал от него заботу. Девушка подняла глаза. Они встретились взглядом Хварин ровно на мгновение — глаза простые, без хитрости, но в их глубине была испуганная покорность. Она опустила взгляд ниже, тщетно пытаясь сохранить строгое благочестие своего жеста, и снова поднесла ложку к губам Чана. Чан повернул голову. Его глаза встретились с глазами Хварин у дверного проёма. В этом взгляде было столько всевозможного: от безмолвного удивления до мгновенного осознания чужого присутствия; от тревоги до скрытой вины. Его лицо на миг побледнело. Он молча сел, кусок пищи завис в воздухе, а затем — не сказав ни слова наложнице — отстранился в сторону, подняв руку и сделав жест, чтобы девушка покидала комнату. Она подобрала миску, низко поклонилась и, не выпуская взгляда на Хварин, вышла, тихо ступая по ковру. Дверь закрылась — но за ней остался шлейф её покорности и та самая картинка, которая теперь застряла в глазах Хварин: кукла, аккуратно кормящая его, и он, позволяющий это. Хварин стояла, немея от новой боли. Её руки рефлекторно сжались в кулаки; бинты на ладонях натянулись и потянули за свежие ранки. Кровь снова подкатила к коже, но это уже был не физический зуд: это ощущение того, что её место в его мире может оказаться занятым кем‑то другим. Она медленно подошла к порогу, и в этот момент в ней что‑то окончательно щёлкнуло. В её груди зародилось решимость: она не позволит этому быть просто так. Это было не только о ней; это было о её достоинстве, о праве быть хозяином собственной жизни и места рядом с мужчиной, который, по её мнению, принадлежал ей. И пока Чан, раненый и уязвлённый, смотрел на неё с видом, смешанным из вины и смущения, Хварин почувствовала как впервые за долгое время в её сердце взирвалась решимость не отступать.