Взорвемся!

      Это невозможно.       Этого просто не может быть.       Я смотрю на развернувшуюся передо мной картину и не верю своим глазам.       Он стоит посреди комнаты, держит за воротник футболки какого-то парня. Тот бедолага повис, как тряпичная кукла, даже не пытаясь сопротивляться то ли от страха, то ли от бессилия. Вокруг – несколько игроков: кто-то с испуганным лицом, кто-то с любопытством, но никто не вмешивается.       И чем дольше я смотрю, тем больше убеждаюсь, что это всё – реальность.       К сожалению.       — Йо-о-у, Риса-чан! Какой приятный сюрприз!       Дурацкая укладка с торчащими розовыми прядями. Широко распахнутые глаза, как у поехавшего. И фирменная ухмылка, вызывающая нервный тик.       Шидо Рюсэй.       Здесь. В Блю Локе.       Я узнала бы его, даже если бы он перекрасился в брюнета. Даже если бы прикинулся кем-то другим. Потому что дело не в цвете волос. Дело в той наглой, самоуверенной манере стоять, смотреть, ухмыляться, будто весь мир – его личная сцена. Такое краской не скрыть.       Сердце пропускает удар.       Он разжимает пальцы. Парень падает на пол, хватает ртом воздух и тут же отползает в сторону, не рискуя поднять глаза.       — Я знал, что мы скоро встретимся! — Шидо разводит руки в стороны, будто собирается меня обнять. — Скучала? Признавайся: скучала ведь.       — Риса? — голос Мамоко за моей спиной звучит растерянно. — Вы знакомы?       — Да… Это тот самый одноклассник из старшей школы.

Несколькими часами ранее…

      — Аска, пожалуйста, не звони мне в это время, — бурчу я, зажимая телефон между плечом и ухом. — Мало ли, что я делаю.       Я заполняю очередной отчет, сидя за ноутбуком в своей комнате, и потягиваю уже остывший зеленый чай – тот самый, который взяла у папы. На столе – разбросанные распечатки, ручки, стикеры с пометками. Уже полдень, а я не закончила даже с первой пачкой документов.       — А что ты делаешь? – сестра ехидно посмеивается. — Уже почти неделю сидишь в своем Блю Локе и скучаешь?       Почти неделя в Блю Локе. Это много.       Здесь время течет иначе. Дни сливаются в бесконечную череду серых коридоров, планшетов с отчетами и нескончаемыми стопками бумаг.       Я уже освоилась. Знаю, где кабинет Анри. Где столовая для менеджеров. Где лестница, которая ведет к выходу – туда, куда мне дорога всё ещё закрыта.       Мамоко теперь мой постоянный спутник. Мы обедаем вместе, вместе ходим на собрания, вместе сплетничаем о местной флоре и фауне.       Свои свободные минуты я стабильно уделяю четырем контактам из телефонной книжки. С папой мы часто пересекаемся здесь, но, если Анри далеко, а мне нужно что-то срочно уточнить, я беспокою его.       С Итори созваниваться получается далеко не всегда, потому что даже находясь в Блю Локе, мне с её нестабильным графиком не тягаться. Но наши ежедневные видеосообщения в мессенджере красноречиво подчеркивают: дни летят, а работа всё не заканчивается.       Иногда в кружочках мелькает Йоши, и каждый раз у меня щемит сердце. Мои друзья там, на свободе. Могут в любое время выйти на улицу, пойти в кафе, в кино, да куда угодно! А я тем временем сижу как экспонат на выставке уродов: редкий вид «ассистент с папиными связями». Только таблички «не кормить и не трогать руками» не хватает.       С Такао переписка стала похожа на дневник сопливой школьницы – мы утопаем в бесконечных «люблю», «скучаю», «хочу тебя увидеть» без возможности что-либо изменить. В звонках всё то же самое, только голосом. Если Мамоко стала моей подругой и хотя бы как-то компенсирует нехватку рыжей бестии Итори и весельчака Йоши, то парня мне никто не заменит.       Не передать словами, как мне не хватает его цепких, любящих объятий. Пламенных поцелуев и искренних взглядов… Его пусть и, порой, ворчливого, но такого родного голоса…       В общем, полный набор страдающей героини дорамы.       И четвертый человек из всего этого списка предпочитает игнорировать понятие «свободное время». Потому что время, которое уделяется ей, должно быть свободным по умолчанию. Даже если она сама так решила.       — Работаю, Аска. Отчеты заполняю. Так что скучать некогда.       — Ску-ко-ти-ща-а-а-а, — не унимается сестра. — Слишком много работаешь. Прямо как папа.       Задумываюсь.       Аска права, я работаю, как папа. Но папа хотя бы знает, зачем он всё это делает. А я? Сижу в бетонной коробке, заполняю отчеты, жду, когда проект закроется…       — Кстати, — голос сестры становится заговорщицким. — Ты даже не спросишь, как Сая?       — А что с Саей?       — Как что?! Ей скучно без тебя! Она уже который день ходит и орет под твоей дверью. А сегодня утром я нашла её в твоей комнате. Лежала на крышке рояля и делала вид, что спит!       — Серьезно? — невольно улыбаюсь. — Передай ей, что я тоже по ней скучаю!       — Мя-а-а-у!       Голос Саи в трубке разрывает тишину – громкий, требовательный, как всегда, когда её что-то не устраивает.       — О, она запрыгнула на кровать и трется об мой телефон, — слышится приглушенный, шуршащий звук – теплая лысая мордочка Саи скользит по динамику, смешиваясь с громким мурчанием. — Как будто ждет, что ты вылезешь из него.       — Скажи ей, что я скоро вернусь, — в горле застревает комок. — И что я её очень люблю. И тебя, кстати тоже!       — Риса-мяу-чан, ты лучшая сестра на свете! — визжит Аска. — Ла-а-а-дно, не буду больше тебя отвлекать. Мне тут новый тик-ток надо снять. Сая, иди сюда, вредная! А ты сиди там в своем бетонном раю и не скучай. Хотя... Скучай. Будешь знать, как бросать меня одну!       Я не сдерживаюсь и начинаю хихикать. Напоследок в трубке слышится шорох, потом довольное урчание и звук поцелуя в кошачью голову.       Аска не меняется.       И я уверена, что пройдет много лет, а она всё так же будет пытаться изобрести велосипед из мусора, записывать смешные видео с папой, пока он пытается сохранить лицо и верить, что однажды Сая заговорит на человеческом языке.       Она будет придумывать тысячу способов, как сделать жизнь ярче, и ни один из них не будет безопасным.       И каждый день желать мне «доброе утро» так, будто мы не виделись тысячу лет.       Я убираю телефон и смотрю на серую стену. В комнате тихо.       Но внутри стало чуточку теплее.       Пора возвращаться к работе.       Передо мной на столе – распечатки, которые я так и не доделала до звонка Аски. Таблицы с фамилиями, колонки с цифрами, графы «итого» и «примечания». Отчет для Японской футбольной ассоциации – тот самый, шаблон которого Анри скинула мне в первый день. Заполнять его оказалось не так страшно, как я думала. Просто берешь цифры из системы, вставляешь в нужные ячейки, проверяешь, чтобы нигде не было ошибок. Механическая работа, от которой немного тупеешь, но зато не надо думать.       Я переключаюсь на планшет и открываю папку с расписанием мероприятий на следующую неделю. Анри скинула его еще вчера. Теперь моя задача разослать уведомления менеджерам. Проверяю список.       Напротив каждого имени – дата и время собрания. Я копирую текст, вставляю в сообщения, проверяю, чтобы никого не пропустить. Потом открываю еще один файл – график сдачи отчетов по игрокам. Кто-то уже сдал, кто-то просрочил на день. Я ставлю напротив каждого фамилии пометку: «сдано», «просрочка», «напоминание».       Рутина. Скучная, однообразная, но без неё здесь всё развалится. Анри не всегда успевает этим заниматься – у неё совещания с Эго-саном, стратегические сессии, встречи со спонсорами. А я буду сидеть в своей комнате, заполнять таблицы и гадать, когда этот бетонный кошмар наконец закончится.       Или когда я перестану мечтать о том, чтобы он закончился.       Проходит два часа. Я доделываю вторую половину от всей работы, и тут желудок решает устроить сольный концерт, похожий на протяжный жалобный вой китов.       С питанием в Блю Локе всё складывается очень интересно.       В столовой для менеджеров выбор небольшой, без изысков: рис, рис с чем-то, рис с чем-то другим, и, если повезет, рис с чем-то, что отдалённо напоминает мясо. Иногда рыба, вареные овощи, и вездесущий мисо-суп, который пахнет так, будто его варили ещё в прошлом веке. Всё съедобно, но еда здесь – просто топливо, и то, достаточно сомнительное.       Нам с Мамоко часто сваливается счастье на голову в виде щедрых даров от папы, который в тайне от Анри и Эго привозит нам что-то из еды на вынос: суши, рамен, поке. Мы прячемся у меня в комнате, открываем контейнеры и чувствуем себя контрабандистами, которые выиграли джекпот. В столовой такая еда вызвала бы кучу ненужных расспросов.       Если мы с менеджерами ещё хоть как-то живем с подобным питанием, то по словам Мамоко футболисты выживают.       В её команде практически нет людей, которые бы плохо питались, но блюдо зависит от ранга. Те, кто на самом дне, получают маринованную редьку и нато. Чуть выше – рис с яйцом. И только топ-игроки могут позволить себе нормальный ужин с мясом и гарниром.       — Это же издевательство, — рассказывала мне Мамоко. — Ты представь: ты пашешь на тренировке как проклятый, а потом тебе дают тарелку риса и редьку. И ты смотришь на того, кто забил на один гол больше, и у него на тарелке говядина.       — И это мотивирует их играть лучше?       — Это мотивирует их ненавидеть друг друга. А Эго считает, что ненависть – это топливо. Хочешь есть нормально – забивай голы.       — А если не получается забить? Что тогда?       Мамоко вздохнула.       — Значит, придется есть редьку.       Я тогда не нашлась, что ответить.       Теперь я смотрю на свое меню в столовой менеджеров и думаю: нам ещё повезло. Мы хотя бы не деремся за еду. Пока что…       Не представляю, как можно продуктивно работать, не набив желудок питательными веществами: у меня от голода начинает кружиться голова и немеют руки. А уж о высоком спорте я молчу. Какие достижения, какие победы, когда над игроком издевается ненормальный очкарик? Спят на полу, питаются чем бог пошлет, зато тренировки, тренировки, одни тренировки!       Была бы я матерью – своего ребенка бы сюда не отдала.       Иронично. Вспоминаю о папе…       Я знаю, что он хотел как лучше, что он думал: это будет «полезный опыт», «строчка в резюме», «временные трудности». Но иногда мне кажется, что он меня просто не понял. Или понял, но не до конца.       Или понял, но решил, что так будет правильнее.       Я смотрю на тарелку с рисом и овощами и вдруг остро чувствую, как не хватает его объятий. Как не хватает его тихого голоса, когда он говорил: «всё будет хорошо, Риса».       И сейчас, среди холодных стен и равнодушных взглядов, я чувствую себя бесконечно далеко.       От дома. От семьи. От Такао. От всего, что было до Блю Лока.       Вздыхаю, подцепляю палочками рис и заставляю себя есть.       Телефон на столе вибрирует. Мельком смотрю на экран. Сообщение от Такао.       [Такао]: «Привет! Как твой день? Я сегодня задержусь в храме, но вечером позвоню. Целую»       Я смотрю на текст и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое. Обычное сообщение. Простое. Но именно его мне сейчас и не хватало.       [me:] «Привет! День как день: отчеты, бумажки, скука. Вероятно, поздно закончу, поэтому давай я лучше позвоню сама, хорошо?»       На душе становится чуть легче.       Решаю заодно написать Мамоко:       [me]: «Ты как? Если свободна, приходи в столовую, я тут сижу»              Ответа не приходит. Я захожу на её страницу – была в сети сорок минут назад.       Сегодня все команды после долгих изнурительных тренировок играли свои первые матчи.       Может, у них идет обсуждение?       На мое счастье, через пять минут Мамоко сама появляется в дверях столовой. Она садится напротив, но говорить не спешит. Совсем.       И, кажется, не собирается.       Окадзаки выглядит мрачнее тучи – это в диковинку. Подбородок опущен на грудь. Руки сцеплены в замок и лежат на коленях, но даже из-за стола я вижу, как они дрожат.       Что-то определенно не так.       — Мамоко, — осторожно наклоняюсь к ней через стол. — Что случилось?..       — Давай не здесь, — отрезает она и демонстративно оглядывается по сторонам, указывая на пару посторонних лиц.       Неужели её команда проиграла?       По пути в мою комнату, прокручиваю у себя в голове события этой сумасшедшей недели. И у Мамоко, и у меня дела идут вполне сносно. Работа, бумаги, расписания – всё по распорядку.       За исключением одной маленькой детали.       После знакомства с командой, Мамоко регулярно жалуется на одного игрока. Сначала это были мелкие стычки на тренировках: он опаздывал и игнорировал её указания. Потом – что-то более серьезное: открытый конфликт с товарищами по команде, грубость, насмешки…       Я слушала её истории, кивала, иногда вставляла свои комментарии. А однажды, когда она особенно бурно описывала очередную выходку, я не выдержала.       — Знаешь, Мамоко. Я уже сталкивалась с таким. В старшей школе у меня был одноклассник, тоже тот ещё псих. Вечно лез в драку, никого не слушал, всё делал назло. Я, честно говоря, ненавидела его в те годы. Но знаешь, что я поняла? С такими нельзя быть мягкой. Нельзя показывать, что ты боишься. Если они чувствуют страх, они давят ещё сильнее. Я научилась с ним разговаривать на его языке: жестко, прямо, без сюсюканья. Иногда это единственный способ до них достучаться.       — Но я пыталась, — Окадзаки развела руками. — Я говорила ему, что так нельзя, что нужно уважать…       — Уважать? — я усмехнулась. — Этот тип не знает, что такое «уважение». Он знает только силу и наглость. Ты ему – «пожалуйста», а он тебе – «отвали». Ты ему – «давай договоримся», а он тебе в ответ – оскорбление. Единственное, что работает с такими – это поставить их на место. Прямо, жестко, чтобы они поняли: ты не жертва. Ты – равный.       — Как ты с ним справлялась?..       — В основном, посылала и швыряла в него учебниками, — я пожала плечами. — Но важно не перегнуть палку. Иначе он просто начнет делать ещё хуже. Главное – показать, что ты не сдашься. Что бы он ни делал.       Мы заходим в комнату.       — Садись. Рассказывай.       Окадзаки садится на край кровати, комкает в руках край рубашки. Молчит.       — Мамоко.       — Я не знаю, с чего начать. Он просто… Невыносим. Каждый день что-то новое. Я… Я пыталась следовать твоим советам, но…       Она замолкает, подбирая слова.       — Сегодня после первой игры мы обсуждали стратегию на предстоящую. Команда из одиннадцати нападающих – нужно было распределить так, чтобы каждый был на своем месте, при условии, что никто из них не играл на другой позиции, кроме форварда.       — Бред, — плююсь я. — Это как перед концертом все инструментами поменяются и станут играть – лажа полная. Как собрать команду из одних только нападающих?       — Вот и я о чем… — Мамоко вздыхает. — Стратегия, которой мы собирались придерживаться, потерпела крах, потому что этот самый псих послал тактику к черту. Да, мы выиграли со счетом пять-ноль, но… Нельзя же быть настолько эгоистом и вечно держать мяч у себя. Другим тоже нужно дать шанс себя проявить.       Она сжимает пальцы в кулак.       — И когда я заикнулась об этом на обсуждении следующей игры, этот придурок сказал, что моя стратегия дерьмо и я вообще не понимаю футбола. При всех.       — Что? — я чувствую, как внутри закипает злость. — Он что, совсем охренел? А другие что?       — Один парень… Заступился за меня, — Мамоко сглатывает. — И началась перепалка. Когда тот идиот сказал: «нечего обсуждать стратегию с теми, кто мяча отродясь не пинал», он ответил, что «незачем оскорблять человека, который пытается помочь». И тогда этот псих…       Она замолкает.       — Что? Что он сделал?       — Подошел к нему. Сказал: «повтори ещё раз, и я тебе что-нибудь сломаю».       — Что сейчас там происходит? Ты знаешь?       — Понятия не имею, — голос у неё срывается. — Я… Я вышла, чтобы успокоиться. И до сих пор не вернулась…       Она поднимает глаза, и я вижу, как в них блестят слезы. Одна из них скатывается по щеке, оставляя мокрую дорожку.       Я смотрю на неё. На её дрожащие губы, на трясущиеся пальцы, на эту тонкую, хрупкую линию плеч, которая сдается под тяжестью чужой жестокости.       И меня переполняет гнев. Горячий, колючий, сжигающий всё внутри. Ярость поднимается откуда-то из глубины, где прячутся все те моменты, когда я сама чувствовала себя беспомощной и раздавленной.       Но сейчас я не беспомощна. Я могу что-то сделать.       Кто, черт возьми, посмел обидеть её? Кто посмел смотреть на неё свысока, унижать, вытирать ноги об её старания, боль и достоинство?       — Где он? Веди, — говорю я удивительно жестким голосом.       — Риса, не надо…       — Веди, — повторяю я, сжимая зубы. — Я хочу посмотреть в глаза этому дебилу, который считает, что может безнаказанно унижать людей.       Я протягиваю ей руку.       Она секунду колеблется, потом берется за неё и встает с кровати.       Мы выходим в коридор.       Иду быстро, с глухим ударом каблука о бетонный пол. Не смотрю по сторонам. Не замедляюсь. Спина прямая, плечи расправлены. Челюсть сводит от напряжения, кулаки сжимаются до побелевших костяшек. Мамоко едва ли не бежит за мной следом, подсказывая дорогу.       Внутри – не страх. Не тревога. Только холодная, кристально чистая злость.       Без понятия, кто этот человек, но он будет слушать меня. Или ему будет очень больно.       Я уже знаю, как вести себя с неадекватными. Премного благодарна за это своему любимому бывшему однокласснику – Шидо Рюсэю.       Хоть где-то опыт общения с ним сойдет за позитивный.       Все эти годы в старшей школе, когда он доводил меня до белого каления, когда я сжимала зубы, чтобы не закричать, когда училась не бояться его диких выходок – всё это было не зря.       Шидо Рюсэй, каким бы невыносимым он ни был, дал мне то, что никакой университет не даст.       Умение держать удар.       Мы сворачиваем за угол. Впереди – двери.       — Он там? — спрашиваю я, не сбавляя шага.       — Д-да.       Я останавливаюсь. Делаю глубокий вдох – последний перед тем, как войти.       Автоматические двери распахиваются.       Сейчас ты у меня попляшешь, таинственный незнакомец.

***

В настоящий момент

      — Ты-… Ты какого хрена тут делаешь?!       Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их обдумать: резкие, хлесткие, непривычно грубые. Они врезаются в повисшую между нами тишину, оставляя в воздухе звон, будто кто-то дернул за струну.       Я стою в дверном проеме, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стучит в висках.       И только сейчас замечаю, что мы не одни.       Комната большая, с серыми бетонными стенами. Вдоль одной из стен в ряд лежат спальные мешки. Чьи-то вещи аккуратно сложены в углу.       На секунду теряюсь, но потом снова вижу его.       Рюсэй не вздрагивает. Естественно. Кривится в широкой ухмылке от уха до уха, небрежно засовывая руки в карманы. Будто бы не ими размахивал минуту назад, в очередной раз доказывая свое превосходство.       — Живу, дышу, мяч гоняю. А ты чего такая злая, Риса-чан? Месячные?       Как всегда – нагло и обескураживающе.       Ещё одно слово, и я, кажется, лопну от злости. Щеки горят, кулаки сжимаются сами собой.       — Не прикидывайся, — делаю шаг вперед, собирая остатки решимости. — Ты знаешь, зачем я пришла.       Голос предательски подрагивает.       — Понятия не имею, — он наклоняет голову, и его глаза скользят по моему лицу с таким видом, будто он впервые меня видит. — Ты скажи, я послушаю.       Издевается.       Парень, которого Шидо держал за воротник, сидит на полу, растирая шею. Двое других подходят к нему, помогают встать. Они переглядываются и смотрят на меня. Чувствую, как щеки начинают гореть уже не от злости, а от смущения.       Рюсэй задумчиво принимается изучать мои дергающиеся мышцы лица. На секунду искры в его глазах гаснут, но лишь на секунду.       — А-а-а, я понял! Ты пришла вернуть мне должок за порванную в баре рубашку?       Его губы медленно растягиваются в хитрой кошачьей улыбке, бровь игриво ползет вверх.       — Что? — я моргаю, сбитая с толку. — Какую ещё рубашку?       — Ну, на барной стойке. Когда я тебя развлекал, танцевал свой гениальнейший танец, а ты сбежала, даже не попрощавшись, — он театрально вздыхает. — Я потом полчаса искал пуговицу. Так и не нашел. Пришлось ходить почти что с голым торсом Представляешь, как я страдал? Все думали, что я хочу казаться крутым. А я просто потерял пуговицу. Всё из-за тебя!       В предвкушении хлеба и зрелищ начинают стекаться люди. Кто-то из парней сзади тихо хмыкает. Я слышу сдавленный смешок. Потом еще один. Шидо, кажется, только этого и ждал.       И тут меня накрывает.       Вспоминания тем роковым вечером, которые я так спешно хотела позабыть, снова плывут перед глазами. Ссора с Такао, такси, беседка, встреча с Шидо, Итори, Кай… Барная стойка, Рюсэй на ней, «Queen», дурацкая рубашка с гавайским принтом, звонок от Такао…       Почему выпив половину барной карты, даже спустя неделю я всё это помню?       Помню каждую секунду. Как Итори снимала это на телефон. Как у меня горели щеки. Как я сбежала, потому что не могла больше смотреть на эту вакханалию.       И я действительно думала, что никогда в жизни больше не увижу Шидо Рюсэя. Конечно, полностью исключать возможность встречи было нельзя, даже несмотря на то, что Токио чудовищно огромен. Да, я не ждала, что мы случайно пересечемся спустя десяток лет во дворе с нашими супругами и детьми.       Но чтобы встретить его здесь, в бетонном лабиринте Блю Лока – этого я точно не предвидела. И уж тем более не думала, что он окажется тем самым «психом» из команды Мамоко.       Вот тебе и таинственный незнакомец.       Как он попал сюда?       Чтобы тебе пришло письмо счастья от этого неземного проекта, нужно как минимум играть за какую-то сборную. Кто взял его в команду с кучей отрицательных характеристик? Драки, проблемы с дисциплиной, постоянные конфликты – в его личном деле это, наверное, идет отдельным разделом, с подзаголовком «Достижения».       А так как Эго ещё обещает слепить из рядового нападающего звездного форварда, вопросов становится только больше. Я бы точно знала, если бы Рюсэй метил в большой спорт.       Папа в курсе всех перспективных игроков, он же в ассоциации. Будь Шидо на примете, я бы хоть краем уха слышала его фамилию.       Но он здесь. 252 ранг. И его команда – вторая.        Он же не мог взяться из ниоткуда?       Или Рюсэй просто ворвался сюда так же, как врывается во всё остальное – с шумом, скандалом и уверенностью, что ему все можно?       Жизнь преподносит сюрпризы.       Или она просто решила проверить, насколько долгоиграющим является мое терпение.       — Ты… Ты серьезно сейчас? – шиплю сквозь зубы.       — А ты думаешь, я шучу? — Шидо прижимает руку к груди, изображая оскорбленную невинность. — Я пережил травму, Риса-чан! Моральную!       Слабоумному понятно, что Рюсэй ни за что в жизни бы не стал париться и искать какую-то там пуговицу. Особенно пьяный.       — Травму? Моральную? Это из-за чего же? — я прищуриваюсь. — Моральная травма – это когда ты в старшей школе на спор запер Юту-куна в шкафу на три урока! Он потом плакал в туалете, потому что боялся темноты!       Рюсэй задумчиво чешет затылок.       — Юта? Это кто вообще?       — Юта – это скромный мальчик в очках, который потом перевелся в другую школу! Помнишь?       — Нет, не помню, — Шидо пожимает плечами с флегматичным выражением лица. — Ну, он сам виноват. Бояться темноты в старшей школе? Он мужик или кто?       — Моральная травма, — продолжаю я, не давая ему уйти от темы, — это когда ты вылил сок на форму Ногути-чан перед самым выступлением, она плакала за кулисами, а ты стоял и смеялся. Она, между прочим, до сих пор тебя не простила.       — Да и плевать. Она была скучная. Обычная плакса.       — Я всё помню, Шидо. Каждую твою выходку. Каждое слово, которым ты унижал людей, — делаю шаг ближе. — И поверь, если кто и имеет право жаловаться на моральную травму, так это те, кто учился с тобой в одном классе. А не ты, потерявший пуговицу.       Он смотрит на меня. Долго. Потом усмехается.       — А ты, я смотрю, злопамятная.       — Я – справедливая, — отвечаю, глядя ему прямо в глаза. — И я не простила того, как ты обращался с людьми. И никогда не прощу. Особенно сейчас, когда ты сделал больно Мамоко.       — И что же ты хочешь от меня, о справедливая Риса-чан? Чтобы я извинился перед твоей подружкой? Чтобы я стал паинькой и ходил по струнке?       — Я хочу, чтобы ты оставил её в покое.       — Я её и не трогаю.       — Ты её унижаешь! При всех! Ты специально делаешь это, потому что знаешь – она не даст сдачи.       Шидо пожимает плечами:       — Если человек слабый, он слабый. Не моя проблема, что она не умеет за себя постоять.       — Она умеет. Она просто не привыкла, что кто-то может быть настолько… Бессовестным.       — Ого, какие слова, — он прикладывает руку к груди, изображая удивление. — Бессовестный. Я даже тронут, Риса-чан. Ты думала обо мне столько лет, чтобы подобрать такое точное определение?       — Я о тебе вообще не думала! — вырывается у меня громче, чем я планировала.       Он наклоняет голову и смотрит на меня с прищуром.       — А вот это уже неправда.       Замолкаю и секунду отвожу взгляд.       — Какая разница, думала я о тебе или нет. Важно то, что ты делаешь сейчас. Ты не имеешь права так обращаться с людьми. Даже если ты считаешь себя лучше всех.       — А я считаю, — он говорит это просто, без пафоса.       — И что? Это дает тебе право быть мудаком?       — Быть мудаком – это часть моего обаяния, не забывай это.       Шидо вальяжной походкой, всё ещё держа руки в карманах, доходит до голой бетонной стены, останавливается и упирается в неё плечом, будто ему лень даже стоять прямо.       Я устало потираю переносицу, сомкнув веки до боли.       — Значит так, — надевая маску невозмутимости, делаю глубокой вдох и перевожу взгляд на Мамоко, которая стоит у двери с опущенной головой. — Я хочу, чтобы ты оставил её в покое. Немедленно.       Рюсэй сначала хмыкает, сосредоточенно чешет затылок, будто обдумывает что-то сложное. Я уже почти верю, что он собирается меня послушать. Но потом его лицо вновь озаряет привычное плутовское выражение – хитрое, наглое, с едва заметным прищуром.       — Многовато хочешь. А если нет?       Как со стенкой разговариваю.       Я смотрю на него. Чувствую, как внутри все дрожит: от злости, от страха, от странного интереса. Кажется, ещё секунда, и я действительно просверлю в нем дыру взглядом.       Шидо выдерживает мою злость ровно три секунды. Он закатывает глаза, потом проводит ладонями по лицу, оттягивая щеки и веки вниз — так, что лицо становится похожим на резиновую маску. И, словно ребенок, которому надоели нотации, выдаёт:       — Бля, вот ты прицепилась! Да не доводил я её! Она сама себя довела. Я просто сказал правду. Её стратегия – дерьмо. И она знает, что это дерьмо. Но вместо того, чтобы признать это и работать дальше, обижается. Это не моя проблема!       Я взрываюсь.       — В смысле не твоя проблема? Ты не можешь просто так унижать людей! Особенно – свою команду!       — К херам команду. Я побеждать сюда пришел. Это не моя работа – утирать кому-то сопли.       — Да что ты? Я напомню, что футбол – это командная игра. Или ты думаешь, что один вытащишь весь матч, а остальные будут просто стоять и аплодировать?       — Именно так, Сакураи Риса.       Я замираю.       Шидо даже рта раскрыть не успевает, чтобы возразить. Его перебивает голос из динамиков: низкий, монотонный, с одной лишь единственной эмоцией – презрением. Я узнаю его сразу.       Медленно поднимаю голову и вижу, как на стене загорается экран.       Джимпачи Эго сидит за своим столом, сложив руки в замок. Очки бликуют как по законам лучших голливудских фильмов, оставляя моему больному воображению только гадать какие за ними пугающие холодные глаза.       Парни в комнате замирают. Те, кто перешептывался, резко замолкают. Игрок, которого Шидо держал, теперь стоит и смотрит на экран с каким-то животным страхом. Двое его товарищей – тоже.       Все смотрят на Эго. Все боятся.       — Сакураи Риса, — повторяет он, и его голос прорезает тишину в комнате. — Ты забываешь, где находишься. Я что-то не припомню, что в обязанности ассистента входит указывать моим неограненным алмазам, как им играть.       — Я не указываю, — нервно сглатываю, боясь запнуться. — Я просто говорю, что футбол – это командная игра. Один за всех и все за одного!       Воцаряется тишина. Эго, Шидо, все в этой комнате смотрят на меня с таким видом, будто я только что сказала, что земля плоская.       — Командная игра? Сакураи, ты вообще понимаешь, куда попала? – Джинпачи, кажется, озвучивает общую мысль. — Блю Лок – это не детский сад. Здесь нет никчемного тренера из секции. Здесь есть ты. И твой гол. Твой результат. Твое эго. Всё остальное – белый шум. Команда существует только до тех пор, пока она помогает тебе достичь цели. Как только она перестает быть полезной – ты её отбрасываешь.       — Но как можно играть в футбол в одиночку? Это же абсурд!       — Ты считаешь это абсурдом, — Эго даже не меняет интонации. — Потому что ты ничего не знаешь о настоящем футболе. Ты выросла в мире влажных фантазий, где всем рассказывают сказки о духе команды. А в реальности важны только голы. И если Шидо забивает их в одиночку, значит, он прав.       Рюсэй присвистывает, запрокидывая голову, и смотрит на меня с довольной ухмылкой.       — Ну вот, Риса-чан. Даже босс-очкарик на моей стороне. Может, хватит уже учить меня жить?       Я сжимаю зубы.       — Заткнись, Шидо.       — Молчу, молчу. Просто наслаждаюсь моментом.       Поверить не могу.       Смотрю на экран, на невозмутимое лицо Джинпачи, и внутри всё переворачивается. Он говорит это спокойно, будто объясняет ребенку, что дважды два – четыре. Будто все эти годы я действительно жила в какой-то параллельной реальности, где футбол – это про дружбу, про командный дух…       И теперь мне говорят, что это всё – «влажные фантазии».       Чувствую на себе взгляды игроков. Они смотрят на меня. Ждут, что я скажу. Что сделаю. Ворвалась к ним, устроила скандал, а теперь меня отчитывает наш общий босс.       Но мне нечего ему сказать.       — Если тебя сюда пристроили, хотя бы сделай вид, что приносишь пользу. Займись своими прямыми обязанностями, — продолжает Джинпачи, и каждое следующее слово бьет больнее предыдущего. — И не лезь учить людей тому, о чем сама понятия не имеешь.       Я открываю рот, чтобы возразить, но слова не идут.       Он унизил меня.       При всех. При Шидо. При Мамоко. При этих парнях, в чьих глазах я вижу то же, что чувствую внутри. Жалость. Или презрение. Или и то, и другое.       Не знаю, что сейчас написано у меня на лице. Наверное, я выгляжу так, будто мне дали пощечину. Потому что внутри именно это ощущение. Жгучее, хлесткое, унизительное.       Он сказал всё то, чего я боялась услышать. Меня взяли сюда не по заслугам. Меня пристроили. И теперь все это знают. Все слышали.       Я хотела защитить подругу, а в итоге выставила себя на посмешище.       Руки дрожат. Пытаюсь сжать их в кулаки, чтобы успокоиться, но они не слушаются.       Шидо смотрит на меня. Без привычного огня в глазах. Просто смотрит, и в этом взгляде столько ледяной пустоты, что я чувствую себя насквозь промокшей.       Молчит.       И это хуже, чем если бы он рассмеялся.       А Эго продолжает разбор полетов, будто не заметил, что я превратилась в камень:       — Окадзаки, — он называет фамилию так, будто она уже находится в списке вылетевших. —  Знаешь, что я ненавижу больше, чем слабость?       Джинпачи делает паузу. Мамоко вздрагивает, будто её ударило током.       — Н-нет, Эго-сан…       — Когда слабый тянет за собой других. Твоя подруга, — он произносит это слово так, будто оно ядовитое, — сейчас стоит здесь и унижается из-за тебя. Ты довольна?       Мамоко молчит. Я слышу ее прерывистое дыхание.       — Она не виновата, — встреваю в разговор. — Я сама пришла.       — Я не тебя спрашивал, — отрезает Эго, даже не глядя на меня. — Не слышу ответа, Окадзаки.       — Я… — её голос срывается. — Я не хотела, чтобы так вышло.       — Плевать мне на то, чего ты там хотела. Я спросил: ты довольна? Что твоя подруга стоит здесь и унижается из-за твоей оплошности?       — Нет, — выдыхает Мамоко. — Я не довольна. Но я не знала, что делать…       — Плохое оправдание, — холодно произносит Джинпачи. — Ты менеджер. Твоя работа – знать, что делать. Если не знаешь, тебе и твоим навыкам место на помойке.       — Извините, — её голос дрожит, но становится твёрже. — Этого больше не повторится. Я обещаю.       Эго хмыкает и задумчиво чешет висок своим неестественно длинным пальцем.       Молча.       Долго.       Так долго, что я начинаю задыхаться от напряжения.       В комнате никто не дышит. Даже Шидо замер, хотя по нему видно, что он едва сдерживается, чтобы не вставить слово. Остальные стоят как статуи.       — Запомните обе, — говорит он наконец. — Если я ещё раз увижу, что вы подменяете работу менеджеров самодеятельностью, вылетите отсюда как пробки. Окадзаки – за некомпетентность, Сакураи – за превышение полномочий. И никакие связи вас не спасут. Вы меня поняли?       — Да.       — Замечательно. А теперь избавьте меня и моих игроков от вашего присутствия в этой комнате.       Экран гаснет.       Тишина. Гулкая, давящая. Я чувствую, как в комнате постепенно оживают. Кто-то шумно выдыхает. Парень, которого защищал Мамоко, отводит взгляд в пол. Двое его товарищей переглядываются.       — Риса, прости, — тихо говорит Мамоко, и осторожно касается моего плеча, будто боится, что я отшатнусь, — мне жаль, что все так вышло.       — Ты ни в чем не виновата. Это не стоит наших нервов.       В последнее сама пытаюсь судорожно поверить. Пока дается с трудом.       Мой взгляд падает на Шидо.       Он так и стоит, прислонившись к стене, но его поза уже не такая расслабленная. Не сводит с меня глаз. Просто смотрит, и я не могу понять, что в этом взгляде. Сожаление? Или ждет, что я разревусь?       Я не разревусь.       — Хорошо ты так при всех вмазалась, — в голосе Рюсэя вместо привычной насмешки слышится… Что-то похожее на интерес. — Зрелищно.       — Надеюсь, тебе понравилось смотреть на себя со стороны, Шидо.       В последнем взгляде, который я бросаю на него, смешивается всё: и ярость, и унижение, и желание стереть эту усмешку с его лица. Но вместо этого я просто хватаю Мамоко за рукав и выхожу, чувствуя, как он смотрит мне в спину.

***

      — Такао… У меня был ужасный день. Просто ужасный.       Свой день я заканчиваю на том же месте, где его и начала – за столом с кучей документов. Только в этот раз на телефонной линии не спонтанно позвонившая Аска, а Такао, которому я обещала набрать, как только освобожусь.       Но из-за затянувшегося конфликта с «психом» из команды Мамоко (я до сих пор не могу поверить, что им оказался Шидо) и последствий этого конфликта – это «освобожусь» так и не настало. Работу пришлось отложить, чтобы прийти в себя.       Мамоко же, наоборот, чтобы снять напряжение, углубилась в неё.       У меня были иные варианты.       Сходить в душ, полистать рилсы, побренчать на гитаре – да что угодно, лишь бы отвлечься и забыть этот ужас!       Двойная порция унижения от Эго, насмешки Шидо…       Я не выдержала.       Осознав масштаб сегодняшнего инцидента, разрыдалась, как ребенок. Сквозь слезы пыталась позвонить папе, но решила не беспокоить его своими проблемами. Ограничилась сообщением «у меня все хорошо».       Кое-как взяла себя в руки, чтобы закончить работу на сегодня. Да и просто закончить этот чертов день.       — Риса? Что случилось? Ты плачешь?       В комнате царит полумрак. Единственный источник света – настольный светильник с теплым, янтарным оттенком. Он выхватывает из темноты только стол, ноутбук, мои руки и стопку бумаг. Всё остальное – стены, кровать, гитара в углу, сливается в серую, безликую тьму.       Почти как дома.       Почти.       — Я… — рукавом вытираю бегущие по щекам слезы и стараюсь глубоко дышать. — Меня унизили. При всех. Я пришла заступиться за подругу, а наш начальник… Этот жуткий человек просто размазал меня по стенке. Сказал, что я здесь никто, что меня пристроили… При всех, Такао! Я чувствовала себя такой глупой…       Такао молчит несколько секунд, пока я всхлипываю ему через динамик прямо в ухо. Слышу его шумное дыхание в ответ, и мне кажется, будто он не знает, что сказать.       — Да уж… Какой-то неадекватный мужик. Слушай, а нельзя как-то папе твоему сказать? Пожаловаться? Глядишь, сделает что-то, заберет тебя оттуда.       Сглатываю ком в горле. В свои девятнадцать лет я позвоню папе и начну жаловаться, что меня обижают на работе.       Полный позор.       — Я не хочу его беспокоить. У него и так дел много, — шмыгаю носом и тут же прячу его в бумажный платок. — Тем более, что я ему скажу?       — И то верно. Вот что, давай успокаивайся, не плачь. Ты сильная, справишься. Это просто работа. Немножко осталось и свидимся скоро.       — Скорее бы…       У меня кружится голова от того, насколько сильно я хочу к нему прижаться. Чувствовать тепло его тела, целовать его щеки, скулы, уголки губ – медленно, словно пробуя на вкус, как тогда, в самом начале, когда каждый поцелуй был как открытие.       — Я, кстати, сегодня был в храме и помолился за тебя. За нас.       Да уж, спасибо. Надеюсь, у меня не от этого всё сегодня пошло наперекосяк.       — Я ценю это.       Ложь. Маленькая ложь во благо. Иначе начнется долгий разговор о том, почему я не хожу в храм, почему не верю, почему «не пытаюсь понять». А у меня нет на это сил. Я хочу просто услышать его голос и представить, что всё хорошо.       — Спасибо, — добавляю тише. — Мне правда это важно.       Наверное, единственный случай, когда я вру. И мне совсем не стыдно.       — Тебя бы к сердцу прижать, — мечтательно вздыхает Курокава. — Да далеко ты, не дотянусь.       И мы говорим ещё минут десять о всякой ерунде: о погоде, о его завтрашней службе в храме, о моей работе. Я вытираю последние слезы с лица и чувствую, как голос становится ровнее.       — Такао, мне нужно доделать работу…       — Хорошо. Тогда до завтра. Люблю тебя крепко и нежно.       — И я тебя люблю. Пылко и страстно. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, солнышко.       Когда я кладу трубку, на душе становится пусто.       Но я очень быстро вспоминаю, что пусто ещё и в моих отчетах.       Электронные таблицы, пустые ячейки, незаполненные графы – они смотрят на меня с экрана ноутбука с безмолвным укором. Выдыхаю и снова берусь за клавиатуру.       Проверяю цифры, сверяю фамилии, вписываю в пустые клетки. Механически. Бездумно. Теплый свет настольной лампы мягко ложится на клавиши, на мои пальцы, на стопку бумаг.       Проходит час.       Я смотрю на экран, и время – единственное, что действительно имеет значение в этом пустом, стерильном помещении, – уже перевалило за полночь. Половина первого ночи встречает меня тем же серым бетоном за окном, что и всегда.       Тру глаза, чувствуя, как веки слипаются. В коридорах тихо, все давно разошлись по комнатам и спят. Пора бы и мне. Закрываю ноутбук. Встаю, потягиваюсь, чувствуя, как хрустят позвонки.       Нужно умыться, переодеться и наконец уже лечь.       Делаю шаг к ванной.       Стук в дверь.       Негромкий, но такой, что его невозможно игнорировать. Не вежливый, не вопросительный – уверенный. Будто тот, кто стоит по ту сторону точно знает, что я здесь и не сплю.       Замираю.       Кого принесло на ночь глядя?       Я почти уверена, что это Мамоко. Кому ещё придет в голову ломиться ко мне в половине первого ночи?       Почти.       Потому что Окадзаки обычно всегда предупреждает о визите.       Может, в этот раз просто забыла?..       Я уже делаю шаг к двери, но что-то останавливает меня. Какая-то непонятная, иррациональная тревога. Не знаю, почему. Просто чувствую: что-то не так.       Лучше перестраховаться.       — Кто там?       Тишина. Секунда. Две. Я уже почти убеждаю себя, что у меня крыша едет от недосыпа и стресса. Но потом звучит голос, который я узнаю из тысячи.       — Открывай, Риса-чан.       Шидо?       Шидо?!       В половине первого ночи? У моей двери?!       Я не говорила ему, где моя комната. Я вообще не говорила ему, где я живу. Тогда откуда…       — Нехорошо оставлять гостей на пороге, староста. Я ведь могу и обидеться, знаешь ли.       Черт.       Медленно подхожу к двери. Рука застывает над ручкой.       Он ведь не уйдет, пока я не открою. Начнет колошматить в дверь, пока не выбьет её с петель. А она деревянная – сущий пустяк для его коронного удара с ноги. Я уже видела, как Шидо любит размахивать своими конечностями, и ничуть не сомневаюсь, что ему не составит труда превратить мою дверь в груду щепок.       Из документов я выяснила, что в блоке, помимо меня, живут ещё два менеджера. Одна из них – Сато Рин. Тихая, спокойная, ни во что не вмешивается. Если Рюсэй устроит погром, он потревожит всех соседей. И тогда вместо одной проблемы у меня появится целых три: жалобы, выговор от Анри и очередная порция унижения от Эго.       Почему обстоятельства вечно складываются так, что у меня не остается выбора?       Делаю глубокий вдох, поворачиваю замок и распахиваю дверь.       Он стоит на пороге, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Свет из коридора падает на его смуглое лицо, очерчивая резкие скулы. В полумраке его кожа кажется почти золотистой.       Слишком яркий контраст с бетонной серостью этого места.       На нем — темно-синее спортивное трико, номерные шорты и майка, чуть влажная у вóрота. Пряди у висков намокли и прилипли к коже. Видимо, только что с тренировки.       Глаза. Как всегда, с этим безумным, хищным блеском. Он не выглядит уставшим, хотя уже половина первого ночи. Неугомонный, с вечным шилом в заднице.       Но одна деталь добавляет в его обычный образ нечто странное.       Улыбка.       И эта улыбка не насмешливая, а… Спокойная?       Это слово вообще вяжется с Шидо Рюсэем?       Для него «спокойная улыбка» звучит как оксюморон. Но, как ни странно, это единственное прилагательное, которое приходит мне на ум.       Он не ухмыляется, не кривится, не растягивает губы в привычной издевательской усмешке. На секунду даже теряюсь. Может, он просто притворяется? Или мне уже мерещится от усталости?        — Эй, Риса-чан, — Шидо опускает подбородок, и я чувствую, как его взгляд скользит по мне – от взъерошенных волос до пижамных штанов. Я уверена, он замечает все: мой красный нос, следы слез, мою усталость. — А ты ведь мне долг так и не вернула.       — В смысле?       — За мою любимую рубашку в баре.       Рюсэй в один широкий шаг – вот так без приглашения, без обиняков – переступает порог моей комнаты, захлопывает за собой дверь и оказывается так близко, что я чувствую его дыхание на своей макушке.       Я смотрю на него снизу вверх, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.       Губы Рюсэя изгибаются в лукавой дразнящей улыбке, по которой сложно понять, шутит он или нет. Он плавно наклоняется, и я чувствую, как его горячее дыхание касается моих губ. Отсюда я уже могу разглядеть каждую ресницу, каждый блик в розовых глазах.       Это слишком близко.       Слишком.       — Как расплачиваться будешь?       В голосе – смесь любопытства и чего-то еще, что я не хочу распознавать.       Надеюсь, мне всего лишь кажется.       Потому что если нет… То я даже представить боюсь, что произойдет дальше.