Взорвемся!

      – А ты любишь Рису?       – Люблю.       – Сильно?       – Сильно.       – А ты на ней женишься?       – Конечно.       – А ты бы любил ее, если бы она была...       Аска, которая еще пять минут назад ныла, что «все мои друзья предатели» и «никто не хочет со мной гулять», вдруг переключается с детских обид на взрослый допрос. Ее голубые глазки блестят с новым интересом — она поняла, что докучать моему парню, едва переступившему порог дома, куда увлекательнее, чем страдать о своем одиночестве.       Благо, Такао, дважды старший брат и любитель детей, не выкидывает Аску пинками из комнаты и не сверлит укоризненным взглядом. Его улыбка становится шире с каждым вопросом, он отвечает так естественно, так искренне, будто ждал этого разговора всю жизнь и каждый день репетировал перед зеркалом. Но безбоязненная и находчивая сестра, решает достать припасенный в рукаве туз:       — Если бы Риса сказала, что влюбилась в кого-то другого, ты бы отпустил ее или попытался вернуть?       Я с раздражением выдыхаю и демонстративно складываю руки на груди.        — Аска, мне нужно собирать вещи.       — Ее выбор, — неожиданно тактично дает ответ Курокава. Он остается невозмутимым — ни один мускул на его лице не дрожит.       Сестра деловито и задумчиво хмыкает. Она окидывает Такао оценивающим взглядом с головы до пят и после начинает размеренно моргать.              Кажется, пошел мыслительный процесс. Не проходит больше двадцати секунд — глаза загораются опасным блеском. Меня в дрожь бросает от того, что могла придумать эта маленькая бестия.              — А что для тебя важнее? — Аска склоняет голову в бок и подходит к Такао ближе. — Чтобы Риса верила в Бога, как ты, или чтобы она просто была счастлива, даже если не верит?             Вот же черт!       Я еле сдерживаюсь, чтобы не вышвырнуть за шиворот эту пронырливую заразу — вместе с ее дурацкими вопросами. Ухватила бы за любопытный нос, за уши, покрасневшие от недавнего подслушивания нашего с Итори разговора и со всеми потрохами сдала бы папе за все проделки! Вторая потерянная за месяц банковская карточка, разбитое стекло нового телефона…        Позавчера я наивно полагала, что мой ночной поход на кухню останется незамеченным, но не тут-то было. Свет роскошного абажура ударил мне в глаза, когда я поняла, что Аска сидела на кухонном островке и с большим энтузиазмом поглощала купленный мной торт, даже не разрезав его.       Не остались незамеченными и мои красные от слез глаза.       — Эй, Риса-мяу-тян, что случилось?       Я не рискнула раскрыть ей все подробности нашей ссоры. Но теперь я понимаю, почему когда мы с Итори выходили вчера из дома — она подозрительно тихо себя вела, хотя сначала орала и просила взять с собой.       Теперь милый диалог моей сестры и моего парня совсем не выглядит милым. Это настоящий допрос с пристрастием.       Неужели я могла себе представить, что Аска сможет так легко простить Такао мои слезы? Как бы не так.       Курокава от ее вопроса бледнеет. Его ноздри — эти предательски выразительные ноздри орлиного носа - раздуваются так, будто пытаются втянуть весь кислород в комнате.       Мелкая засранка! Мы ведь только помирились! И даже больше не касались темы с Богом, храмом и прочей религиозной атрибутики.       Любой, кто осмелится поднять подобную тему, не обладая богословской подкованностью уровня... ну, скажем так, хотя бы кандидата теологических наук - обречен в мгновение ока превратить простую беседу в тяжелое идеологическое побоище. Этого с лихвой хватает, чтобы в компании наших общих друзей подобные вопросы избегались.       Но Аске закон не писан. Уверена, даже если бы она знала все тонкости общения с Такао, ни за что бы не отказалась от возможности задать каверзный вопрос.       — Аска-тян, Бог — это не шутки, — голос Курокавы становится менее мелодичным, тон — отеческим и слегка занудным. Он медленно наклоняется к сестре. — Это как спросить: «Кого ты больше любишь: маму или папу?». А они неразделимы. Вера — это и есть дыхание для счастья. Без неё счастье… увядает. Ведь испокон веков мужчина и женщина должны смотреть в одну сторону.       Он выпрямляется и бросает на меня короткий взгляд. И как же красноречиво в его глаза читается фраза «Не так ли, Риса?». Я невольно съеживаюсь, сводя брови к переносице.       Аска, что ты натворила? Мне теперь снова слушать целые подкасты в сообщениях о том, как пали нравы общества…       — Но я рад, что ты спрашиваешь, — продолжает Такао, вновь поворачиваясь к Аске. — Это значит, ты растёшь и задумываешься о важном. Когда-нибудь, я надеюсь, ты сама всё поймёшь.       Он кладёт руку на голову Аски с видом праведного отца из храма. Сестра дергается в сторону и смотрит на ладонь Курокавы глазами, полными яростью кошечки, которая вот-вот норовит метко схватить цель когтями и зажать между острых зубов.       — Да я и так все понимаю, - бурчит она, закатывая глаза. — Понимаю, что счастье — это когда тебе дают есть торт целиком в три ночи, а не рассказывают, куда его душа после этого попадает.       Такао застывает, словно его окатили ледяной водой. Его широкая улыбка сползает с лица, оставляя после себя лишь лёгкое подёргивание щеки. В его глазах, обычно таких спокойных, мелькает растерянность. Это не та злая дерзость, которую он ожидал от ребёнка, а какая-то... кощунственная детская логика, против которой нет готового ответа.       Аска, видя его ошарашенное лицо, фыркает — уже не со злостью, а с лёгким торжеством. С видом спец агента, выполнившего миссию по спасению вселенной, она делает шаг к двери, но на пороге оборачивается.       — Ладно, ладно, не корчи такую рожу. Просто запомни: если снова обидишь Рису, я в твой рюкзак слайм липкий подброшу. Новый, ядовито-розовый. Он не отстирывается! — её голос смягчается, превращаясь в почти деловой. Она многозначительно поднимает палец. — Это не угроза. Это — обещание.       Сестра хлопает глазками и с самым невинным выражением лица мило машет ручкой:       — Ну, адьос, крошки! Мне еще тиктоки снимать!       И прежде чем Такао успевает что-то ответить, Аска выскальзывает за дверь, оставляя после себя лёгкий шлейф дерзости и запах клубничных духов.       Я вытягиваюсь, как натянутая струна. Сейчас начнется. Глубокий вдох, отеческий тон, проповедь о «неправильном влиянии», о том, как детская вседозволенность ведет к духовной пустоте. Я уже мысленно подбираю аргументы, готовлюсь к тихому, но методичному штурму, который оставит после себя лишь чувство вины и ледяное отчуждение.       Но в оставшейся глухой тишине, Курокава медленно выдыхает и проводит рукой по лицу. Долгим, усталым жестом, будто стирая с себя маску строгого наставника.       — Слайм... ярко-розовый… — бормочет он, и уголки его губ дрожат в слабой, почти невольной улыбке. В нелепости этой абсурдной, детской угрозе вдруг исчезает вся напряжённость минувшей минуты. Он смотрит на меня, и в его взгляде уже нет ни осуждения, ни той праведной ясности, что пугает больше крика. Только усталое понимание и капелька стыда, такая человечная и неожиданная, что у меня перехватывает дыхание. — Прости. Я, наверное, слишком... загрузил её. И тебя.       Эти слова обезоруживают. Мои приготовленные защитные стены рушатся, не встретив атаки. Вместо привычного напряжения в груди разливается странная, щемящая слабость. Он не читает нотаций. Он извиняется. И в этой его уязвимости вдруг проступает тот парень, который приносил моти под дождем.       — Ничего... — выдыхаю я, и голос звучит тише, чем я хотела. — Аска просто... беспокоится.       Он кивает, не отрывая от меня глаз. И делает шаг. Сокращает расстояние между нами, и его руки медленно, почти нерешительно обнимают меня. Я замираю на секунду, все еще ожидая подвоха, очередной фразы, которая все испортит.       — Я просто хочу, чтобы у нас всё было хорошо, — его голос глухой, губы прижаты к моим волосам. — Даже если я... не всегда знаю, как это сделать правильно.       И в этот момент что-то внутри меня сжимается и тает одновременно. Страх отступает, смытый волной этой неловкой, искренней нежности. Я сбрасываю напряжение в плечах и позволяю себе обнять его в ответ, уткнувшись лицом в его плечо.       — Я знаю. Просто иногда... достаточно просто быть рядом.       Мы стоим так, в тишине комнаты, и минута тянется, как долгий, спокойный выдох.       Его губы касаются моей макушки, потом виска. Дыхание согревает кожу. Всё во мне отзывается на это прикосновение — и тревога завтрашнего дня, и желание забыться здесь и сейчас, и та самая, знакомая нежность, которая всегда побеждает здравый смысл.       Я поднимаю голову и наши взгляды встречаются. В его синих глазах сейчас нет ни философа, ни испуганного парня в том самом переулке у кафе. Только тепло, немного усталое, и… что-то ещё.       Желание.       — Такао… — мой голос звучит хрипло. Я поднимаю руку, касаюсь его щеки. Кожа гладкая. Только сегодня побрился. Это всегда было нашей негласной уступкой — он считает, что борода делает его солиднее, «не таким пацаном». А я как-то обмолвилась, что с ней он выглядит… старше своих лет. И с тех пор на его щеках всегда эта раздражающая, колючая щетина или идеальная гладкость. Маленькая жертва. Одна из немногих.       Я целую его. Сначала осторожно, потом — глубже, отчаяннее, пытаясь в этом поцелуе передать всё: и «прости», и «не уходи», и «я здесь». Он отвечает с той же жадностью, его руки опускаются с моих плеч на талию, прижимают меня ближе. Всё плывёт. Мысли о Блю Локе, о его вздохах, о вопросах Аски — всё тонет в этом тёплом, тёмном море. Моя рука скользит под краем его футболки, касается горячей кожи спины. Он вздрагивает, и на секунду его поцелуй становится ещё более чувственным, почти таким же отчаянным, как в ту ночь, когда его руки дрожали, а дыхание сбивалось, прежде чем обернуться паническим отступлением.       Поддавшись желанию, я тяну его за руку ближе к кровати.       Но потом — я чувствую это раньше, чем он что-то говорит. Его тело напрягается. Жест, который только что был притяжением, становится удержанием. Он мягко, но недвусмысленно отстраняет меня, разрывая поцелуй.       — Риса… подожди, — его голос низкий, сдавленный.       Я замираю, всё ещё в полушаге от него, губы горят, но разум протрезвел от ледяного укола.       — Что? Что не так?       Он отводит взгляд, смотрит куда-то в сторону угла. Его челюсть напряжена.       — Не сейчас. Не… здесь. Твоя сестра могла…       — Она ушла! — звучу я почти обиженно, и мне тут же становится стыдно за эту детскую нотку.       — Я знаю. Просто… — он делает глубокий вдох и кладет ладони мне на плечи. Глаза в глаза. — Не время. У тебя завтра… отъезд. Нужно сосредоточиться.       Это та самая заезженная пластинка. «Не время». «Не место». «Нужно думать об учёбе». Тысяча благовидных предлогов, за которыми прячется что-то другое. Что-то, чего я до сих пор не могу понять.       — Ты же завтра уезжаешь. Надолго. А если мы сейчас… — он запинается, подбирая слова. — Помнишь, как в прошлый раз? Мы чуть не... поторопились. Чуть не совершили ошибку из-за того, что не были готовы. А сейчас... сейчас всё по-другому. Мы серьёзнее. Если сейчас дадим волю, потом будет ещё сложнее. Буду постоянно думать… постоянно хотеть. А тебя не будет. И что я тогда? Лучше… лучше не начинать. Чтобы не мучиться.       Я опускаю руки.       «Помнишь, как в прошлый раз?»       Как же не помнить. Его смущённую улыбку, его «не сегодня», его долгий душ после. Я думала, это была моя вина. Что-то сделала не так.       — Ладно, — говорю я, и сама слышу, как в голосе прорывается усталая покорность. — Ты, наверное, прав.       Он видит, что буря миновала, и лицо его смягчается. Он тянется ко мне, уже не с желанием, а с утешением, и обнимает, вновь прижимая мою голову к своему плечу. Я закрываю глаза, вдыхая его знакомый, смешанный запах.       — Мы же всё правильно делаем, — тихо говорит он, нежно цепляя пальцами корни моих волос. — У нас всё серьёзно. Поэтому и не нужно торопиться, повторять старые ошибки, портить всё какой-то… поспешностью. Теперь мы знаем, что важнее. Терпение облагораживает.       Я киваю, сильнее прижимаясь щекой к его плечу. В его объятиях так легко забыться. Легко поверить, что эта стена между нами — не лёд, а мрамор, фундамент чего-то вечного и прочного. Что его «не сейчас» — это мудрость, а не страх. Что все его опоздания — случайность, а не закономерность. Что его вера — это глубина, а не побег.       Я не всегда его понимаю. Почему все, что касается религии так сложно? Почему из-за этого порой даже простые вещи превращаются в философские дилеммы?       Но я тут же гоню эти мысли прочь. Они колючие и пугающие. Они ведут туда, где холодно и одиноко. А здесь, в его объятиях, пусть и после отказа, — тепло. Он же здесь. Он держит меня. Он говорит о «серьёзности» и «терпении». Разве так поступают с тем, кого не любят?       — Я знаю, — тихо выдыхаю. — Просто буду скучать.       Он целует меня в макушку, и в этом поцелуе снова нет страсти. Лишь трепетная нежность.       — Я тоже, Риса.       Мы еще немного сидим в тишине, и тревога потихоньку отступает, уступая место сонной, немного печальной истоме. Завтра — тяжёлый день. А сегодня… Сегодня Такао здесь. И этого достаточно.       — Давай соберём твои вещи, — решает прервать тишину Курокава, протягивая мне руку. — Чтобы тебе всего хватило.       Процесс идёт тихо, почти ритуально. Сначала выкладываю вещи из шкафа на кровать, а он аккуратно складывает, чтобы я уложила в чемодан. Его пальцы иногда касаются моих, и я ловлю себя на мысли, что буду скучать даже по этой простой близости.       — Кажется, всё, — говорю я, оглядывая разобранные полки. Но взгляд цепляется за напольную вешалку в углу. На ней висит мой любимый белый свитер — мягкий, пушистый. — Ой, подожди, свитер.       — Ага, обязательно. Там, наверное, сквозняки. Не захворай, — кивает он, но в этот момент его телефон тихо вибрирует на комоде. Он бросает на экран взгляд и слегка вздрагивает. — О, это Икуто. Напоминает, что мы в семь у метро встречаемся.       Я уже подхожу к вешалке и снимаю свитер. На мгновение прижимаю его к своей груди, и он кажется таким невесомым и уютным.       Подождите… Икуто? В семь у метро?       Слова Такао заставляют меня обернуться.       — Ты что, сегодня ещё и к Икуто собрался? — спрашиваю я, и в голосе невольно слышится усталое раздражение.       — Да я… ненадолго, — он делает виноватое лицо, отводя взгляд. – Обещал помочь ему мебель в квартире передвинуть. А как управимся – будем кататься на его мотоцикле. Сначала заскочу в храм на службу, а потом к нему. Опоздаю, наверное.              Меня, как всегда, коробит от этой лёгкости. Мой отец, Сакураи Ацуши, никогда в жизни не опоздал ни на одну встречу. Для него слово «вовремя» — это не пожелание, а закон.       «Опоздание — это неуважение, Риса. К себе в первую очередь».       И каждый раз, когда Такао начинает оправдываться, я ловлю себя на мысли: «Когда-нибудь они познакомятся. И тогда…»              — Ладно, — говорю я, поднимая руку, будто отмахиваясь от этой темы. — Только, когда ты познакомишься с моим отцом, никаких опозданий.       Такао смеётся, но в его смехе слышится лёгкая нотка неуверенности. Он обнимает меня за плечи и целует в щёку.       — Ладно, ладно, будем стараться. Но сегодня-то он не увидит. Я, может, даже успею до последней электрички, если потороплюсь.       Электрички. Вечное, железное алиби. Папа его с этими электричками к футболистам на тренировку пристроит — бегать будет быстрее поезда.       — Вроде всё.       Мой взгляд скользит по комнате. Он останавливается на вешалке. Свитер… Я же только что держала его в руках. Куда я?.. А, точно. Я же положила его на чемодан, чтобы упаковать последним. Или… на кровать?       Я машинально оглядываюсь. На кровати пусто. На крышке чемодана тоже. Наверное, всё-таки убрала. Да, наверное. Голова уже гудит от усталости.       — Ну что, закрываем? — говорит Курокава, и мы вместе придавливаем крышку, пока молния не застегивается.       — Что же… — неловко начинаю я, зная, что если не поторопить Такао сейчас, он точно опоздает. — Тебе пора, чтобы как раз успеть. Икуто «привет» от меня передавай. И не гоняй там слишком лихо на этом мотоцикле.       — Не буду, — обещает он, целуя меня в лоб. Его губы тёплые, а сам он уже мысленно там, на дороге, считая минуты до отправления. — Напиши завтра, как проснешься.       — Напишу.       — И я напишу. Как от Икуто выберусь.       Он улыбается своей виноватой, обезоруживающей улыбкой, и на секунду я почти верю, что это просто такой человек. Немного рассеянный. Немного заложник обстоятельств. Но свой.       Я провожаю его до самой входной двери. Впервые иду по ступенькам и желаю, чтобы лестница была бесконечной...       Он уже делает шаг к выходу, но вдруг останавливается, будто вспомнив о важном ритуале. Возвращается, берет мое лицо в ладони и целует меня в губы — быстро, но плотно, нежно.       — До связи, — говорит Курокава тихо, почти шёпотом.       Он отпускает меня, обувается и вот-вот скроется за дверью. Мысленно я уже готова повернуть замок и вдруг вижу, как его плечи слегка опускаются в знакомом жесте неуверенности. Он оборачивается — не до конца, почти через плечо, и в его взгляде мелькает что-то хрупкое.       И этого оказывается достаточно.       Я не думаю. Ноги несут меня сами — два быстрых шага по паркету, и я уже бросаюсь к нему. Он ловит меня на лету, я обвиваю его шею руками, вцепляюсь пальцами в ткань его одежды, прижимаюсь всем телом, как будто хочу впечатать этот момент в память навсегда. Он на секунду замирает от неожиданности, потом его руки плотно обхватывают мою талию, прижимают ещё ближе. Мы стоим так посреди прихожей, дышим в унисон, и кажется, что все его электрички, все его «не сейчас» и «не время» на секунду рассыпаются в пыль. Здесь и сейчас есть только это — его дыхание у моего виска и тихий, предательский шёпот в моей голове: «Останься. Хотя бы на этот раз, останься».       Но он не остаётся. Он просто держит меня крепче, целует в волосы — долго, с каким-то почти болезненным усилием — и затем медленно размыкает объятия.       — Риса, мне правда надо.       Я киваю, не в силах вымолвить ни слова, и отпускаю его. На этот раз по-настоящему. Раздается сдержанный, но окончательный щелчок замка. На моих губах всё ещё горит отпечаток его внезапной нежности, а в пустом пространстве прихожей ещё висит эхо того объятия — отчаянного, цепкого, бессильного что-либо изменить.       

***

      Комната залита теплым, почти янтарным лучом солнца, пробившимся сквозь бежевые занавески и упавшим под углом. Он накрывает собой две вещи: розовый пластиковый чемодан и дорожную сумку того же цвета - подсвечивает их подобно прожектору на сцене. На этой импровизированной площадке лежат не просто вещи — там аккуратно сложенная жизнь на ближайшие месяцы.       Но весь этот багаж… он помнит другое.       Чемодан мне помогала выбирать Аска четыре года назад перед поездкой на Окинаву. Спорили до хрипоты в магазине, какой цвет лучше взять. Я, все еще будучи подростком, решила под стать папе купить строгий черный. Аска, глубоко оскорбленная моим выбором, уперла свои маленькие кулачки в бока и сказала: «Мы едем на море, а не на похороны!». И, весело катая свой чемодан с «Сейлор Мун», указала на пыльно-розовый с витрины.       «Смотри, какой классный! Я уверена, он точно притягивает приключения!».       Похоже, Аска была права. Только в этот раз несчастный чемодан притянул не очередной отпуск, а каторгу. Какая ирония.       Дорожные сумки в подарок нам с сестрой мама прислала из Парижа после одного из своих турне — «для моих принцесс, чтобы носили в ней только сладости и хорошее настроение». Она до сих пор пахнет ее духами.       А теперь они стоят здесь, освещенные как экспонаты в музее абсурда. Готовые отправиться не к морю, а в бетонную коробку «Блю Лока». Набитые не купальниками и безделушками, а носками, пиджаками, строгими блузками «для офиса». Луч подсвечивает каждую царапину на пластике, каждый потертый угол — следы прошлой, настоящей жизни, которая сейчас кажется такой же далекой, как тот самый парижский бутик, где мама наверняка ходила часами, несмотря на адский график.       Изменники. Даже мои вещи предали меня, превратившись из спутников каникул в саквояжи для заключения.       Тишина в комнате густая, почти звонкая, как та минута перед выходом артиста, когда за кулисами слышно лишь собственное сердцебиение. Особая атмосфера перед.       Перед дорогой.       Перед тем, как слово «дом» станет для меня недоступным.       И даже слово «временно» не в силах скрасить ситуацию.       В этой полутьме, пронизанной лучами рассвета, у окна, в самом светлом месте комнаты, величественно стоит белый рояль. Лакированный, бликующий даже в таком тусклом свете.       Даже не играя на нем, я слышу музыку. Плавный стук клавиш, зажатая педаль, звучащие ноты. И дело не в памяти физических действий, не в слухе и не в моем опыте, которого было предостаточно за время обучения в музыкальной школе.       Дело в самом инструменте. Он волшебный.       Будто в нем навеки застыли отзвуки каждой мелодии, что рождались под его крышкой. Каждой детской гаммы, каждой неуверенной пьесы, каждого сумбурного аккорда, найденного в минуту тоски. Он не просто предмет. Он — хранитель.       Папа купил его для мамы, когда они только переехали в этот дом. Тогда в гостиной, где рояль стоял раньше, были голые стены, старые скрипучие полы… Родители устраивали нам с Аской концерты по вечерам. Папа, как и я, окончил музыкальную школу по классу фортепиано и по мнению некоторых его товарищей, был настоящим виртуозом. Ещё в юношестве он проникся творчеством романтиков – Грига, Шопена, Шуберта.       Мама же, напротив, считала классику скучной, потому играла джазовые пьесы. Но большую часть ее так называемой музыкальной жизни занимали именно свои собственные, лёгкие, воздушные мелодии. Сначала она придумывала только вокал и аккомпанемент, но постепенно это превращалось в полноценную музыку: с понятной, но красивой гармонией и её звонким сопрано.       А потом мама уехала. И рояль перенесли в мою комнату.       Я подхожу к инструменту. Ладонь ложится на прохладную, идеально гладкую крышку. Здесь нет ни пылинки. Чистота – моя обязанность. А за исправностью следит папа. Нанимает лучшего настройщика в городе, раз в несколько месяцев без пропусков.       Странный памятник ушедшей любви, что когда-то свела с ума моего отца, а потом разбила ему сердце.       Это не просто инструмент. Это книга нашей семьи. И самая красивая, самая светлая глава в ней уже написана. А новая… новая глава пишется сегодня. И она начинается с дурацкого розового чемодана и дороги в никуда.       Рояль остается хранить ту музыку, которой здесь больше нет. Ту, которую я дала себе слово не играть всерьёз. Потому что быть серьёзной — значит рискнуть, а рискнуть — значит, возможно, улететь так же далеко, как мама. И оставить здесь пустоту, которую не заполнит даже самый прекрасный аккорд.       В противовес клавишному инструменту — рядом на подставках стоят две гитары.       Я брала частные уроки в музыкальной школе и, надо сказать, играть на струнных инструментах мне нравилось больше, несмотря на всю универсальность фортепиано. И это не изменилось.       Классическая гитара – «Yamaha» из дерева с красно-зеленым пестрым узором на розетке. На деке видны потертости, мелкие и не очень царапины, следы моих пальцев, моего нетерпения, моей любви. Доказательства бесчисленного множества сыгранных мелодий.       Для профессионала – не самый лучший выбор инструмента. Простецкая, недорогая. Но я так хотела научиться играть, что цена вопроса меня совсем не волновала. Тогда материальное положение моих родителей позволило купить именно эту.       Сейчас по деньгам все куда лучше, но выкинуть эту для меня звучит хуже предательства. Она — моя первая. Моя самая честная. Та, которая не соврёт.       А рядом — её электро-сестра. Розовая. Цвета фуксии. Вырвиглазно-яркая, созданная для сцены и софитов. На черном гладком грифе белыми буквами выведено «Ibanez». Рядом стоит её верный друг – комбоусилитель «Marshall». Эту золотую парочку мне подарил папа, когда они с мамой уже развелись. Он привёз их в коробках, перевязанными красными лентами, и смотрел так, будто боялся, что я скажу «не надо».       Но я не сказала.       Я тогда впервые за долгое время разрешила себе просто позволить. Не подумать, не взвесить, не спросить «а не будет ли это слишком». Просто захотеть яркую, громкую, неудобную для тишины вещь. Просто принять подарок, не прикидывая заранее, заслужила ли я его, не слишком ли много места он займёт в комнате и в жизни.       Мама, когда я выслала ей фото, написала: «Молодец! Твой цвет!» И прислала к ней в подарок ремень с пайетками. Я долго не решалась его надевать, но как-то хитрая проныра Аска без спроса сама отцепила ремешок и пообещала, что если я верну все как было, она каждый раз будет раскручивать колки у этой красавицы и расстраивать её, чтобы «не давать мне спокойно играть». Мне оставалось лишь вздохнуть, потому что Аска всегда держит слово.       Но я смогла привыкнуть и, благодаря своей сестре-фурии, поняла: так гитара и правда смотрится ещё ярче.       И теперь, когда я смотрю на эту гитару, я вижу не просто инструмент. Я вижу трёх человек, которые вложились в то, чтобы она стала по-настоящему моей.       Папу, который смотрел с надеждой, что я разрешу себе быть счастливой. Маму, которая выбрала именно ремень с пайетками — чтобы я не боялась блистать. И Аску, которая своим хулиганским методом заставила меня этот ремень принять, а потом и полюбить.       Я провожу пальцами по холодному, гладкому корпусу, любуюсь на черный звукосниматель. Как бы не хотелось мне взять ее с собой, я знаю, что не возьму.       Не потому что не люблю. Наоборот. Потому что люблю слишком сильно, чтобы тащить в бетонный ад, где ей будет тесно, душно и тихо.       Я представляю бетонные коридоры «Блю Лока». Холодные, стерильные, полные чужих голосов и топота ног. Представляю, как пытаюсь втиснуть туда этот комбик, эти провода, этот яркий, вызывающий розовый корпус. Как буду ловить косые взгляды персонала: «Вы сюда работать пришли или концерты давать?». Как звук электрогитары, лишенный нормального усиления, будет звучать жалко, оскорбительно жалко для инструмента, который создан греметь.       Ей нужна мощность. Энергия. Свобода.       Но где «Блю Лок» и где свобода?       Я отворачиваюсь и беру в руки классическую гитару. Она привычно ложится в ладони. Ей не нужны софиты. Ей нужна только я. А мне нужны ее струны.        Аккуратно укладываю её в чехол — движение, отработанное до автоматизма за годы. Сначала корпус, потом гриф, потом молния, которая идёт с тихим, уютным шорохом. Мы снова отправляемся в путь. Как в те времена, когда я таскала её в музыкальную школу, в гости к подругам, на первые робкие выступления перед зеркалом в своей комнате.       Комбик и гитара цвета фуксии остаются стоять на своих местах. Розовый «Ibanez» провожает меня взглядом своего полированного корпуса — и мне почти кажется, что я слышу тихий, обиженный гул неподключённых струн.       — В другой раз, — шепчу я ей. — Обещаю.       В этот момент в дверь тихо стучат.       — Риса? Можно?       Папа. Я узнаю этот стук из тысячи — всегда ровный, всегда деликатный, даже когда он будил меня в школу.       — Да, входи.       Дверь открывается, и на пороге появляется Сакураи Ацуши. Он уже полностью собран — строгий тёмно-синий костюм, идеально сидящий по фигуре, свежая рубашка, галстук в тонкую полоску. Каждая складка на месте, каждая пуговица застёгнута. Директор. Не папа. Хотя глаза — они всё те же, чуть усталые, чуть виноватые.       Он окидывает взглядом комнату: розовый чемодан, дорожную сумку, гитарный чехол, и меня — уже не в пижаме, а в тёмно-сером брючном костюме, который я выбрала вчера после долгих сомнений. Брюки, пиджак, простая белая блузка без единого лишнего элемента. Волосы аккуратно расчёсаны и уложены — никаких растрёпанных пучков. Тоже почти директор. Только внутри — дрожащий комок страха и тоски.       — Ты готова?       — Почти, — киваю я на чемодан. — Осталось только довезти.       Папа делает шаг вперёд, берёт самый тяжелый чемодан, потом сумку. Я закидываю гитару за спину. Мы выходим в коридор, спускаемся по лестнице, и только у самой двери я понимаю, что чего-то не хватает. Вернее кого-то.       — А Ямада-сан? — спрашиваю я, оглядываясь. — Он нас встретит у машины?       Папа останавливается, оборачивается, и в его глазах мелькает та самая мягкость, которую он прячет за строгостью и дисциплиной.       — Сегодня я сам тебя отвезу.       Вот так номер. На моей памяти такое случается крайне редко…       — У тебя там какие-то дела?       — Не без этого, Риса, — он улыбается уголками губ. — Даже если и нет, разве я не могу позволить себе отвезти дочь? Тем более в такой день.       Мне кажется, от его слов у меня порозовели щеки. Внутри зажигается искорка тепла и надежды. Надежды на лучшее.       Мы выходим на улицу. У ворот стоит его чёрный автомобиль — не служебный, а личный, тот самый, на котором мы когда-то ездили на море. Он блестит на солнце, как новый, хотя я знаю, что папа его почти не использует.       Папа открывает багажник, аккуратно укладывает чемодан и сумку.       — Гитару лучше в салон, — говорю я, прижимая чехол к себе. — Не хочу, чтобы её там болтало.       Он кивает, и я кладу инструмент на задние сидения, а сама иду садится спереди. Папа закрывает багажник и уже открывает водительскую дверь, когда с крыльца раздаётся оглушительное:       — Стойте! Не смейте уезжать без меня!       Мы оба оборачиваемся.       Аска вылетает из дома как ураган — растрёпанная, в пижаме с единорогами, надевающая на ходу второй тапок. Её светлые волосы торчат в разные стороны, глаза сонные, но в них горит такая отчаянная решимость, будто она собирается бежать за машиной до самого Блю Лока.       — Аска... — папа устало трёт переносицу, и я почти слышу, как он считает про себя до десяти. — Ты должна быть в школе.       — Ну па-а-ап! — она подлетает ко мне, и, вцепившись в мою руку мёртвой хваткой, начинает меня дергать за нее. — Я не могу просто так сидеть на уроках, когда Риса уезжает! Это же предательство! Я напишу всё, честно-честно! Мне Сугияма даст списать, он всегда даёт!       — Аска, ты мне сейчас руку оторвешь, —сквозь зубы говорю я, ощущая, как хрустят суставы плеча.       — Прости-прости! — сестра держит так же крепко, но теперь меня хотя бы не шатает в разные стороны как неваляшку.       Папа смотрит на неё, потом на меня. В его глазах — знакомая смесь усталости и бесконечного терпения. Он вздыхает.       — Пять минут, — говорит он тоном, не терпящим возражений. — Чтобы когда мы уехали, ты тут же поехала в школу.       — Да не вопрос! — Аска подпрыгивает и тут же повисает у меня на шее. — Риса-мяу-чан! Не уезжай! Ну пожалуйста!       — Аска, — я обнимаю её в ответ и чувствую, как защипало в носу. — Я же ненадолго. Месяц-два, и всё.       — Месяц-два! — она утыкается носом мне в плечо, и голос её звучит глухо. — Это целая вечность! Кто будет снимать со мной мои видео? Кто будет ругаться, если я снова буду кататься на подносе с перил? Кто...       Она замолкает и, кажется, вот-вот начнет всхлипывать. Я прижимаю её сильнее.       — Ты мне звони каждый день, — бормочет она куда-то в ткань моего пиджака. — Каждый-каждый-каждый. И если кто-то тебя обидит, ты мне сразу говори. Я приеду и устрою им весёлую жизнь!       — Договорились!       Папа за нашей спиной издаёт какой-то странный звук — то ли вздох, то ли смешок.       Мы отлипаем друг от друга, и Аска вдруг становится серьёзной. Совсем не похожей на себя. Её голубые глаза смотрят на меня с такой взрослой, почти пугающей тоской.       — Только возвращайся, ладно? — тихо говорит она. — Ты же знаешь, я без тебя... с ума сойду.       — Вернусь. Обязательно.       Она кивает, вытирает глаза рукавом пижамы и отступает на шаг. И тут же её лицо озаряется новой идеей:       — О! А давай я тебе свой талисман дам! — она снимает с запястья плетёный браслетик из ярко-розовых ниток, на котором болтается маленькая пластмассовая фигурка кота. — Это Сая-мэн! Я сама сделала. Он приносит удачу. И защищает от зла. Ну, или хотя бы от скуки.       Я смотрю на этот дурацкий браслет, на криво нарисованные глаза кота, на торчащие в стороны усы из лески — и чувствую, как предательски намокают глаза.       — Спасибо, — говорю я, позволяя ей застегнуть браслет на моём запястье. — Теперь я непобедима.       Кажется, теперь в моем арсенале есть еще одна розовая вещь, которая притягивает удачу.       — Ещё бы! — Аска довольно улыбается, и в её мокрых глазах пляшут солнечные зайчики.       В этот момент из-под крыльца, где растёт куст азалии, раздаётся требовательное:       — Мя-я-яу!       Мы все трое оборачиваемся. Сая выбирается из тени, ступая с королевским достоинством, будто не она только что пряталась под кустом, а совершала важный обход своих владений. Её розоватая, лишённая шерсти кожа блестит на солнце, огромные уши настороженно повёрнуты в нашу сторону, а глаза — два жёлтых топаза — смотрят прямо на меня. И в этом взгляде читается всё: и обида, и требование объяснений, и, кажется, лёгкое презрение к тому, что я посмела уезжать без высочайшего разрешения.       Она подходит вплотную, садится у моих ног и издаёт ещё один вопросительный звук — короткий, укоризненный. «Ну и куда это ты собралась?».       Я приседаю на корточки и глажу её по голове. Она щурится, но продолжает смотреть с подозрением.       — Прости, малышка, — шепчу я. — Туда нельзя. Там холодно и скучно. И футболисты.       Сая фыркает. Кажется, слово «футболисты» в её кошачьем словаре означает что-то крайне недостойное внимания.       — Я присмотрю за ней, — обещает Аска, тоже присаживаясь рядом. — Будем вместе смотреть твои кружочки и наводить порчу на всех, кто тебя бесит. Правда, Сая?       Сая медленно переводит взгляд с меня на Аску, потом снова на меня. И вдруг — неожиданно, несвойственно её царственному нраву — трётся головой о мою руку. Прощается.       Я чувствую, как она мелко-мелко вибрирует, мурча где-то глубоко внутри, и этот звук — самый домашний, самый родной на свете.       — Я вернусь, — обещаю в который раз.       Больше себе, чем кому-либо.       Папа кашлянул.       — Пора, Риса.       Я встаю. Сая провожает меня взглядом, но не двигается с места — застыла маленьким розовым сфинксом на фоне зелёного газона.       Аска вдруг снова кидается ко мне, обнимает в последний раз крепко, до хруста, и шепчет на ухо:       — Ты только там... не становись слишком взрослой, ладно? А то мне будет скучно.       Я смеюсь сквозь слёзы и забираюсь в машину. Папа закрывает дверь, обходит автомобиль, садится за руль. Двигатель мягко заводится.       В зеркале заднего вида я вижу две фигуры на фоне дома: растрёпанную девчонку в пижаме с единорогами, которая отчаянно машет рукой, и маленькую розовую кошку, сидящую у её ног с видом фараона, провожающего своего подданного в последний путь.       Я машу в ответ, пока они не исчезают за поворотом.       — Риса, — тихо говорит папа, не глядя на меня. — Я горжусь тобой.       Я сжимаю пальцы в кулак, чтобы не разреветься.       — Я ещё ничего не сделала...       — Ты делаешь. Каждый день, — он бросает быстрый взгляд в мою сторону. — И справишься. Я знаю.       За окном проплывают знакомые улицы, деревья, перекрёстки. А впереди — то, чего я боюсь больше всего.       И рядом — папа. Который, кажется, боится не меньше.       Машина плавно набирает скорость, унося нас от дома, от Аски с Саей, от всего привычного и безопасного. В салоне тихо, только мотор мягко гудит где-то под капотом.       — Пап, — начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А какие у тебя вообще дела сейчас в этом Блю Локе? Много там твоих знакомых?       — Знакомых хватает. Весь проект завязан на Японской футбольной ассоциации, а там половина членов — мои давние партнёры. Кому-то помогал со стадионом, с кем-то вместе вкладывался в молодёжные сборные. Главный идеолог и твой будущий директор — Эго Джимпачи. В прошлом талантливый форвард. Сложный человек. Одержимый. Будь осторожна.       — Одержимый — это плохо?       — В футболе? — папа усмехается, но усмешка выходит горькой. — В футболе одержимость часто даёт результат. Вопрос в цене. И в том, кто эту цену платит. Методы Джинпачи всегда были… специфическими. Анри Теиэри — толковый сотрудник, но, как и Джинпачи, слишком увлечена идеей, на мой взгляд. А Бурацута...       Он делает паузу, и в его голосе проскальзывает та самая нотка, которую я слышу каждый раз при упоминании председателя.       — Бурацута, как всегда, ищет, где «оптимизировать расходы» с максимальной выгодой для себя. Лавры победителя он предпочитает получать по себестоимости.       — Помнится, ты говорил, что большинство сомневается в проекте? Это правда?       — Большинство, — кивает он. — Слишком амбициозно. Слишком дорого. И слишком... непредсказуемо. Эго обещает вырастить игрока мирового уровня за один проект. Это звучит как сказка. А в нашем деле за сказки платят не те, кто их рассказывает.       Я молча перевариваю эту информацию. И снова: меня отправляют в проект, который даже папины коллеги считают провальным. И это должно меня успокаивать? Или, наоборот, пугать?       Папа, будто прочитав мои мысли, добавляет мягче:       — Но для тебя там работы немного. Понаблюдаешь, поможешь с отчётами — и всё. Через пару месяцев, когда проект закроют, у тебя уже будет запись в резюме. И опыт работы в стрессовых условиях, — он снова усмехается, на этот раз теплее. — Это, кстати, дорогого стоит.       — То есть ты хочешь сказать, что главное — просто перетерпеть?       — Я хочу сказать, — он поправляет меня осторожно, — что ты справишься. Как всегда справлялась.       Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел моих глаз. Ну вот опять. Он говорит правильные слова, но внутри всё равно кишки сводит от этого «перетерпеть».       В салоне снова повисает тишина. Чтобы заполнить её, я тянусь к магнитоле и нажимаю кнопку включения. Из динамиков льётся знакомая мелодия. Попса, ничего особенного, какой-то очередной хит, который крутят по всем радиостанциям. Диктор — бодрый, жизнерадостный — перекрывает проигрыш своим голосом:       — ...а в ближайший час нас ждёт специальный гость! Но сначала новости шоу-бизнеса. Обладательница трёх премий Japan Record Awards, певица Эрис анонсировала сольный концерт в Токио Доум…       Голос диктора начинает прерываться, распадаться на треск и шипение. Сначала едва заметно, потом всё сильнее, пока последние слова не тонут в белом шуме.       — ...мероприятие станет самым масштабным... ш-ш-ш-ш... специальные гости... ш-ш-ш....       И тишина. Радио замолкает само, поймав какую-то помеху.       Я смотрю на приёмник. Странно. Только что ловило идеально, и вот — пустота. За окном действительно начинают мелькать пригороды, деревья, линии электропередач. Связь и правда могла пропасть.       Папа тянется к магнитоле, проверяет — действительно, ни одной волны. Пожимает плечами.       — За городом часто ловит плохо, — говорит он буднично. — Особенно в этой зоне.       В машине повисает тишина. За стеклом проплывают поля, деревья, редкие дома. Я думаю о своём. О том, что ждёт впереди. О том, все ли я упаковала.       А имя из радио — Эрис — просто проскальзывает где-то на периферии, как любое другое имя любой другой знаменитости, о которых вечно тараторят в этих новостях. Ничего особенного.       Интересно, как там Такао…       Точно! Сообщения!       Достаю телефон. Связь ещё есть — две полоски, одна то пропадает, то появляется. Но скоро, судя по словам папы, и этого не будет.       [Итори]: Риса, удачи там! Если что — я всегда на связи. Ну, кроме тех моментов, когда я сплю, работаю или с кем-то сплю. Но ты меня знаешь! Напиши, как доберёшься. Жду румтур!       [Итори]: Сфоткай мне там какого-нибудь красавчика и дай ему мой номер!       Я невольно улыбаюсь. Итори остаётся собой даже в сообщениях. Пальцы быстро набирают ответ:       [me]: Спасибо, подруга. Уже в пути. Позже отпишусь подробнее.       [me]: Если тут найдётся хоть один, кто выдержит твой график — я тебе его лично привезу!       Отправляю. Одна полоска погасла, но вторая ещё держится.       Пролистываю дальше. Такао.       [Такао]: Спокойной ночи, Риса. Завтра важный день. Ты справишься. Люблю крепко и нежно.       Я перечитываю два раза. Смотрю на время отправки. Половина третьего ночи. Он писал это, когда я уже видела десятый сон.       Наверное, спит сейчас. Вымотался за вчерашний день. Я представляю его растрёпанные волосы на подушке, его спокойное, чуть сонное лицо, и внутри что-то тепло сжимается.       Как бы я хотела спать вместе с ним так же сладко…       [me]: Доброе утро. Я уже в пути. Напишу, как буду на месте.       [me]: Скучаю…       Я смотрю на экран несколько секунд в надежде, что он прочтёт и сразу ответит. Но в этот момент связь пропадает окончательно.       В оставшейся тишине я достаю из кармана наушники и включаю скачанную музыку на телефоне.

***

             — Добрый день, Сакураи-сан!       Нас уже встречают. У самого входа в мое персональное «чистилище» стоит миловидная девушка. Как только мы подходим ближе, она сдержано, но искренне улыбается и приветствует папу почтительным поклоном.       Определить её возраст на взгляд — задача для экстрасенса. Слишком уж безупречный деловой стиль сбивает с толку, стирая границы между «молодой специалист» и «опытный менеджер». Впрочем, этому стилю стоит отдать должное — он работает как униформа: все выглядят частью единого механизма. Негласное правило, которого стараются придерживаться. Не вычурно, но и не серо. Баланс. Золотая середина.       Ткань бежево-песочного офисного костюма, состоящего из пиджака и юбки-карандаш до колена, слегка поблескивает на солнце. Размер в размер, идеально сидит на точеной фигуре. Образ дополняют чёрная базовая майка и подобранные в цвет классические туфли-лодочки на небольшой шпильке. Любые другие аксессуары, кроме серебристых сережек, отсутствуют. Законченный, целостный образ, прочие детали будут излишни.       Но есть одна вещь, которая вносит в этот безупречный баланс нотку живого хаоса — красно-коралловые волосы, собранные в аккуратный пучок на затылке.       — Здравствуй, Анри-сан.       Папа одаривает девушку сдержанной полуулыбкой и сам кланяется ей в ответ на точно таком же уровне.       И тут я понимаю, что без стыда и совести таращусь на девушку, забыв обо всех нормах приличия. Особенно о том, что нужно иметь мозги хотя бы поздороваться и учтиво поклониться.       Соображай, Риса, просто поздоровайся с человеком.       — З-здравствуйте!       Произнеся это несчастное слово, в котором чудом не перепутала буквы, я резко, едва не кувырком, ныряю в поклон. С опозданием.       Идиотка.       Какой-то неведомой силой всё ещё стою на подкошенных от волнения ногах и периферийным зрением наблюдаю за папой. Я молюсь, чтобы земля разверзлась и поглотила меня прямо здесь, между папиными туфлями и безупречными лодочками Анри-сан. Мысленно я уже составила завещание, переписала всё на Аску и попрощалась с Саей. Вселенная, кажется, меня слышит — но не так, как хотелось бы. Я чувствую, что папа и Анри уже выпрямились и теперь, вероятно, смотрят на мою согнутую фигуру с разной степенью недоумения. Приходится выпрямляться.       Я поднимаю голову.       И тут же жалею об этом.       Потому что теперь ничто не загораживает от меня того, ради чего весь этот цирк с поклонами затевался. То самое здание. Пока я горела со стыда, мне почти удалось стереть его из памяти. Может быть, даже на мгновение поверила, что это всё только страшный сон!       Но нет. Оно здесь. Реальное. Массивное. Бетонное. Чужое.       Уважаемые японские нормы приличия! Можно внести поправку в кодекс? Для особо тяжёлых случаев ввести не один, а минимум десять поклонов подряд? Чтобы можно было кланяться и не поднимать головы, пока тебя не унесут отсюда на носилках? Или пока мир не перевернётся!       Анри-сан смотрит на меня с лёгким, едва заметным любопытством. Папа — с терпеливым спокойствием человека, который уже привык, что его дочь иногда выпадает из реальности.       — Сакураи Риса, — проговариваю торопливо, надеясь, что голос звучит твёрже, чем несколько секунд назад. — Рада познакомиться.       — Анри Тэиэри. Добро пожаловать в Блю Лок, Риса-сан.       Она улыбается — тепло, открыто, совсем не так, как улыбаются люди, работающие в местах, из которых хочется сбежать при первой же возможности. Я даже теряюсь на секунду. Потому что внутренне готовилась к чему угодно: к хмурым охранникам, к нервным менеджерам, к фанатикам с горящими глазами... А тут — вполне адекватная девушка. Приятная. Даже обидно, что мои мрачные прогнозы не оправдались. Хотя... может, оно и к лучшему?       — Идемте, я провожу вас.       Она разворачивается и идёт к входу. Папа, бросив короткий одобрительный взгляд на меня, достает чемоданы из багажника и следует за Анри. Я хватаю гитару и быстрыми шагами нагоняю их, стараясь не думать о том, насколько нелепо сейчас выглядела.       Мы идём по длинным коридорам, и каждый наш шаг отдаётся гулким эхом от стен. Здесь чисто. Стерильно чисто. Полы надраены до блеска, стеклянные двери безупречно прозрачны, пластиковые таблички на стенах сверкают новизной. Но в этой чистоте есть что-то неестественное, больничное. Как будто здание ещё не обжито, не наполнено дыханием. Оно просто стоит — огромное, пустое, давящее.       Потолки высокие, слишком высокие. Из-за этого коридоры кажутся ещё уже, ещё длиннее, уходящими в бесконечность. Свет ламп холодный, белый, без тени тепла. Я ловлю себя на мысли, что здесь даже воздух пахнет по-другому — не домом, не улицей, а пластиком, краской и чем-то неуловимо чужим.       — Сейчас комплекс почти пуст, — поясняет Анри на ходу. — Игроки приедут через час. У вас будет время распаковать вещи и освоиться.       — Поняла, — киваю я, пытаясь запомнить дорогу. Но все эти коридоры уже через минуту сливаются в один бесконечный лабиринт.       Мы поднимаемся на лифте. Анри нажимает кнопку четвёртого этажа.       — Здесь этаж для менеджеров. В отличие от игроков, у вас будут отдельные комнаты. Без роскоши, но всё необходимое есть.       Лифт открывается, и мы выходим в такой же стерильный коридор. Но здесь есть одно отличие — двери. Не металлические, как можно было бы ожидать, а обычные, деревянные, покрашенные в тёплый бежевый цвет. Выглядят почти по-домашнему. Почти. Анри останавливается у двери с номером 472, вставляет ключ-карту, и замок щёлкает.       — Ваша комната, Риса-сан.       Я переступаю порог.       Комната оказывается небольшой, но уютной. Односпальная кровать с белоснежным бельём, письменный стол, небольшой шкаф-купе. В углу — отдельная дверь, за которой находится ванная комната. Всё чисто, свежо, пахнет краской и новизной.       Но без души.       Здесь нет ни одной случайной вещи. Ни пылинки, ни царапинки, ни следа чужой жизни. Всё подобрано со стерильной точностью — от идеально заправленного угла одеяла до безупречной шеренги пустых вешалок на перекладине. Это не комната. Это картинка из каталога мебели. Место, где можно жить, но нельзя чувствовать.       Я вспоминаю свою уютную, просторную комнату в мягких бежевых оттенках — и у меня щемит сердце.       — В половине одиннадцатого в кабинете Эго-сана состоится собрание, — уведомляет Тэиэри и мягко добавляет: — Не опаздывайте.       — Спасибо, Анри-сан.       — Отдыхайте, — она смотрит на папу. — Сакураи-сан, если захотите посмотреть комплекс, я могу провести экскурсию.       — Благодарю, Анри-сан, но мне нужно вернуться в город, — папа качает головой. — Я только провожу дочь и поеду обратно.       Тэиэри кивает и уходит, оставляя нас вдвоём.       Папа ставит чемоданы у кровати, гитару прислоняет к стене. Осматривается, и я вижу, как его взгляд цепляется за каждую деталь — оценивает, проверяет, беспокоится.       — Чисто, свежо. Условия вполне приличные.       — Пап, ты как будто меня в детский лагерь привёз, — усмехаюсь я, но эта усмешка полна иронии.       Он смотрит на меня, и в его глазах — всё: и любовь, и вина, и надежда.       — Я отъеду ненадолго. Нужно решить пару вопросов с руководством. Вернусь позже, проверить, как ты устроилась. Хорошо?       — Хорошо, - произношу робко и едва заметно киваю.       Он подходит, обнимает меня крепко, по-медвежьи. Я зарываюсь носом в его пиджак, вдыхая знакомый запах — дом, безопасность…       — Если что — звони сразу. Я приеду.       — Знаю, пап.       — Помни, что ты со всем справишься. Удачи. Он отстраняется, смотрит на меня ещё мгновение, словно пытается запомнить. Потом кивает сам себе и уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком.       Я остаюсь одна.       Будто бы вместе с папой ушёл тот невидимый магический барьер, который всё это время защищал меня от реальности. От этого места. От правды, в которую я не хотела верить. А теперь он исчез — и реальность обрушивается со всех сторон сразу.       Тишина давит на уши. Я подхожу к окну и смотрю вниз, на пустую парковку на серые корпуса, на бетонные дорожки, убегающие в никуда.       Ни души. Ни звука.       Я снова смотрю на это огромное, пугающее своими размерами здание, на эти стены, которые станут моим домом на ближайшие месяцы, и думаю только об одном…       Если бы я только знала, мать твою, что за ужас будет здесь, внутри, — я бы с удовольствием целую неделю напролёт простояла в поклоне перед Анри-сан снаружи. На солнышке. С улыбкой до ушей. Да хоть с цветами в зубах!       Но я не знала.       И поэтому просто стою у окна, сжимая подоконник побелевшими пальцами, и шиплю в пустоту сквозь зубы:       — Чтоб ты провалился, Блю Лок! Поскорее бы ты уже закрылся к чертям собачьим!