Взорвемся!

      Вкус зеленого чая оседает у меня на языке приятными травянистыми нотками и перебивает сладость вафли в шоколаде. Я снова вдыхаю воздух полной грудью. Горло больше не сжимается и не болит. Глаза не щиплет, слезы капельками не падают с ресниц на колени, не оставляют на джинсах едва заметные влажные пятна. Только слегка шмыгающий нос служит напоминанием о недавнем приступе уныния.              Мне стало легче. Физически – несомненно, но что самое важное – морально.               Или папа прав, и чай сенча с мятой (что очень важно!) составит конкуренцию всем седативным средствам, или плакать иногда действительно полезно. Возьму на вооружение. Ведь судя по всему, зеленый чай с мятой и слезы – это единственная компания, которая будет сопровождать меня все следующие месяцы там, в Блю Локе.              Меня саму поражает, с каким спокойствием и даже самоиронией я думаю об этом. Даже не знаю, радует это меня или расстраивает. Или одно другому не мешает, учитывая, что такой эффект временный, и после небольшого затишья мое эмоциональное состояние снова пошатнется?       На папу, как ни странно, чай с мятой действует даже больше, чем на меня. Эта волшебная трава практически избавляет его от черных кругов под глазами. Вид, конечно, всё такой же уставший, но теперь с лица строгого и до мозга костей пунктуального директора Сакураи Ацуши спадают тяжесть и напряжение. Сейчас он больше похож на монаха-отшельника, решившего поймать дзен и уединиться где-нибудь в горах подальше от цивилизации и поближе к природе-матушке.              Будто смиренно принимает неизбежное. Но неизбежное ли?       Может, не всё потеряно?       — Пап, — мягко, ненавязчиво проговариваю я, едва осмелев потревожить отца.              Уверена, что в его глазах я сейчас выгляжу как бездомный котенок. Маленький, одинокий, брошенный пушистый комочек ластится к ноге каждого прохожего, едва посмотревшего на него взглядом чуть менее похожим на равнодушный. Будто сорвавший голос, уставший кричать и звать без устали, его «мяу» звучит не жизнеутверждающе и даже не требовательно. Он звучит жалобно. Но взгляд по-прежнему хранит светлую надежду на то, что найдется тот, кто заберет его, маленького и озябшего, с этой шумной улицы в свой теплый дом.              — Может, всё же-…              В ответ папа тихо ставит пустую кружку на стол. Держит глаза прикрытыми и совершенно бесшумно выдыхает, едва пошевелив плечами. Удачный ракурс, одухотворенный саундтрек и вуаля – сцена, достойная стать культовой в истории мирового кино.       Меня всегда поражает то, каким же спокойным человеком является мой отец. Только вдумайтесь. Владелец самого знаменитого спортивного комплекса в стране и член Японской футбольной ассоциации. А с таким председателем, как этот страшный обрюзгший дядька Бурацута – это дорогого стоит. И помимо того, ещё и бизнесмен. Сколько стресса, сколько дел и забот. За столько лет он ни разу не сорвался ни на кого на работе и даже дома. Все его вопросы всегда решаются посредством вразумительной и дипломатичной беседы.       Идеальный руководитель. Самый ответственный человек, которого я когда-либо встречала в своей жизни. А как известно, ответственные люди редко делают поспешные и необдуманные решения. И забрать животное с улицы, не имея возможности его в дальнейшем содержать и обеспечить постоянной крышей над головой – бесчеловечно и жестоко. Ещё хуже, чем просто пройти мимо.              И папа уже всё обдумал. Будто бы решил взять котенка на передержку и затем отдать в теплые руки. Будь я котенком, была бы рада любому хозяину, который накормит и напоит. Только вот я не котенок. Я – живой человек, прекрасно понимающий ситуацию и совершенно точно не понимающий Сакураи Ацуши.              Как будто меня берут и отдают другому, как надоевшую вещь, которая только мозолит глаза.              Папа всё решил. И переубедить его не получится.               А на что я надеялась? Что он передумает и скажет: «доченька, я понял, что это совсем не то, чем ты хочешь заниматься»? Да! И даже прекрасно зная папу и его твердость в решениях, всё равно решила попытать удачу и до последнего верила в другой исход.              И самое странное, что даже сейчас, осознав всё это, я не хочу зарыдать в три ручья. Может, из нас двоих неизбежное принимаю только я?              — Риса…              Папин хриплый полушепот проходится ножом по сердцу. Одно слово значит так много. В одном лишь моем имени, которое он произнес так мягко и так трепетно столько смысла, столько… Любви.              — Ты знаешь, так будет лучше.              — Это полезный опыт.              — Я желаю тебе только добра.               И, кажется, я готова принять и простить. Потому что очень дорожу этим человеком. Я верю ему. Но всё это не мешает мне сжимать пальцы в кулаки, едва ли не царапая кожу ногтями. Не мешает задыхаться от кома в горле, который не проглотить и не выплюнуть.              Он же мой папа.              Тот самый, который читал мне сказки на ночь, даже если завтра в семь утра совещание. Тот самый, который мчался через весь город, отменив все планы и встречи с важными людьми, чтобы успеть ко мне на концерт в музыкальную школу. Тот самый, с которым мы в воскресные вечера молча сидели в гостиной каждый со своей книгой – я с очередным любовным романом, а он – с финансовым отчетом.              Тишина между нами никогда не была неловкой. Ровно до сегодняшнего дня.              Мне досадно. До боли в груди, знакомой мне с того самого случая, как я в одиннадцать лет застала его спящим на своем рабочем столе с клавиатурой вместо подушки. Тогда я накрыла папу своим одеялом, а сама легла спать на кресле в его домашнем кабинете. Он случайно разбудил меня, пока нес на руках обратно в мою комнату, замотав в то самое одеяло. Едва продрав глаза, папа даже не догадывался, как забавно смотрелся с красным следом от клавиш на щеке.              Я злюсь на его стабильность. Даже сейчас своими длинными пальцами, будто созданными для тонкой работы, механически разглаживает едва замявшийся краешек какой-то яркой брошюры. Точно так же папа когда-то разглаживал мою потрепанную жизнью тетрадь по биологии. «Аккуратность – уважение к себе и к другим, Риса».              Невольно вспоминаю его хобби. Каллиграфия – та отрасль искусства, которая была буквально создана для моего папы. Его ладонь, пахнущая тушью и древесной смолой, мягко направляла мою неуверенную руку. На рисовой бумаге, что только пару минут назад имела чистый молочный оттенок, отразился черного цвета иероглиф «терпение». Достаточно сложный для новичка из-за обилия штрихов. Папа в меня поверил, но, как и ожидалось, я испортила нижний угол – он превратился в кляксу. «В несовершенстве есть душа» – сказал тогда папа и положил мои каракули рядом со своим шедевром.              На правой стене, в скромной, но изысканной рамке из темного дерева, висит каллиграфический свиток с единственным иероглифом «мудрость». Неискушенному глазу он кажется музейным экспонатом – настолько виртуозно ложатся тушью штрихи, будто это работа старинного мастера. Гости украдкой оценивают его стоимость, даже не догадываясь, что автор сидит прямо напротив за столом.              «Если дрогнула рука – начинай заново» – его главное правило. Я начинала заново бесчисленное количество раз, но сколько бы ни пробовала, не смогла даже приблизиться к уровню красоты написанных им иероглифов.              Но сейчас глядя на папу, я понимаю, что для этого решения у него не было ни единого «заново». Ни единого черновика. Ни единой попытки сказать: «Риса, давай обсудим». Только идеальный, выверенный расчет – будто тот самый иероглиф, написанный без права на ошибку.       Я ненавижу эту ситуацию. Ненавижу этот чертов Блю Лок. Ненавижу себя за то, что не могу по-настоящему разозлиться на папу.              Но когда он поднимает на меня глаза, те самые, которые, порой, так одиноко смотрят в пустоту, я понимаю, что ненавидеть его я не могу. Потому что это тот же человек, который после тяжелого рабочего дня так охотно собирал со мной пазлы, хотя у него были дела поважнее.              Он мой папа. И этим всё сказано.              Как бы ни были эмоциональны мои рассуждения, но пора возвращаться к насущным проблемам. Детали моей отправки в Блю Лок мы с папой обсудим позже. Сейчас рабочий день директора Сакураи Ацуши продолжается. А меня уже явно заждался Такао. С учетом того, что я не отвечала на его сообщения больше часа, буду очень надеяться, что он не уехал домой.              — В общем… Мне нужно ехать на встречу с Такао, — я озираюсь в поисках своего маленького перламутрового рюкзака и, успешно найдя его на полу возле дивана, закидываю себе на плечо. — До вечера, пап.              — Может, попросить Ямаду тебя отвезти?              — Спасибо, но нет. Я хочу прогуляться. Да и на метро быстрее, а то вдруг встанем в пробку.              Папа тем временем не выгоняет меня, не смотрит взглядом, кричащим о том, что я мешаю. Лишь молча садится за свое рабочее место. Он берет со стола новую, ещё не открытую упаковку KitKat и протягивает её мне:              — Возьми с собой.              Я молча подхожу ближе и только забираю из папиных рук любимую с детства сладость, как мой взгляд цепляется за рекламную брошюру, лежащей на середине стола. Угол этой бумажки папа пару минут назад тщательно разглаживал. «Prime Real Estate: продажа элитной недвижимости в Токио».              Странно. Когда это папин стадион успел стать жилой недвижимостью?              Он замечает мой пристальный взгляд раньше, чем я успеваю задать вопрос. Брошюра мгновенно исчезает под кипой документов на краю стола. Его пальцы, обычно такие точные в движениях, на секунду цепляются за тот самый помятый край бумаги, оставив ещё больший залом.              — Принесли вместе с почтой, — говорит он, поправляя галстук. Голос ровный, но в воздухе будто летает недосказанность. И всё бы ничего, если бы этот самый рекламный буклет папа наспех не убрал под папку с логотипом Японской футбольной ассоциации.              Бумаги на мусор он хранит в другой стопке.              — Пап, почему… Риелторы прислали тебе эту рекламу? Разве стадион – жилая недвижимость?              — Стадиону иногда требуется переоценка активов, Риса. И комплекс включает жилые апартаменты для игроков сборной U-20, — папа допивает остатки чая и ставит кружку туда, где недавно лежала брошюра. — К тому же, знаешь, сколько стоит один квадратный метр в этом районе? Даже Бурацута был удивлен.              Как я вообще могла забыть про общежитие U-20? В ответ на папину добрую усмешку, я, уже окончательно вздохнув с облегчением, проговариваю:              — Спасибо, папа, но в таких огромных цифрах я теряюсь моментально, — я с гордостью запихиваю в рюкзак полученный от папы сладкий трофей и направляюсь к выходу. – До встречи.              — До встречи, Риса, — доносится до моего уха перед тем, как я закрываю двери кабинета и оставляю Сакураи Ацуши наедине с его работой.              Выхожу в освещенный коридор. Чтобы попасть в лобби, нужно спуститься на лифте. Тишина. На элитный седьмой этаж, где находится кабинет директора, обычно приходит столько людей, что иной раз удивляешься, откуда у папы столько сил общаться с потоком незнакомцев. Но сейчас – тишь да гладь. Удачное время я выбрала для визита – почти четыре часа вечера.              Прохожу лишь пару шагов и не успеваю побыть наедине со своими мыслями, как в другой части коридора доносится напевный беззаботный свист. И с каждым шагом его владельца он слышен всё отчетливее. Столкновение неизбежно.              Я знаю только одного человека в стенах этого здания, который имеет такую привычку. Наверное, один из самых крупногабаритных людей в моей жизни.              И встреча с ним происходит чуть раньше, чем я ожидала. Только-только поворачиваю за угол – и замираю. Его тень похожа на кадр из низкокачественного ужастика – непропорционально огромные плечи и искаженная, сложенная гармошкой голова, которая почти касается потолка.       Я едва ли не утыкаюсь в его широкую грудь, когда он делает шаг вперед. Машинально отступаю. Это было близко…              — Привет, крошка.              Оливер Айку.              Без всяких обиняков он заключает меня в объятия. Его мускулистые руки смыкаются за моей спиной и прижимают к своей мощной груди.       Отвратительно. От него отвратительно несет перегаром и табаком за километр будь здоров как страшно. Синтез этих двух ядерных, самых ненавистных мною запахов, оседает мерзким налетом на голосовых связках и легких. Я чувствую, как к горлу подступает тошнота. От такого адского коктейля мои веки рефлекторно смыкаются. Кажется, даже ресницы пропитались этой чудовищной вонью.              Убийственное амбре.       Благо Айку вовремя отодвигается. Я, ошеломленная, едва ли не отшатываюсь и, подавив в себе желание закрыть нос и сбежать, сверкая пятками, выдавливаю из себя улыбку.              — Привет, Оливер.              — Давно тебя не видел, — он кладет одну руку на затылок, а вторую убирает в карман, создавая иллюзию какой-то общей безопасности. Но эта театральность только подчеркивает, как сам Айку подергивается от… Возбуждения? — К папе пришла?              — Верно. А ты к нему по каким делам, Оливер?       — О, куколка, тебе не о чем беспокоиться. Сущие пустяки. Скучные взрослые разговоры таких же скучных и взрослых дяденек.              Губы Айку расплываются в улыбке, которую многие девушки находят до одури привлекательной. Мне же она кажется до одури отвратительной, потому что её портят две вещи: щетина и похабный характер. Взгляд так и просчитывает, как бы приспособить меня под свои нужды. Я уже жалею, что надела черный топ с вырезом и обтягивающие джинсы – этому придурку ещё облизаться не хватает для полной картины.               — Ну ты почаще к нам забегай, ладно?       Оливер подмигивает левым кислотно-зеленым глазом и скрывается за углом. Готова поспорить, каждый день Айку начинается с дилеммы: «вот незадача. Не могу решить: каким же глазом мне подмигивать девушкам сегодня? Левым? Или правым?».       Нашелся тут до чертиков взрослый. «Куколка…» Фу. Мерзость. Какая мерзость.       На мгновение мне даже стало интересно, помнит ли он вообще, как меня зовут? Или у него в голове единый каталог «девчонок», или, правильнее выразиться на его языке, «баб», где все помечены общими прозвищами, чтобы не путаться между «куколками», «детками», «зайками» и прочим сбродом, что попадает в радиус его похабных интересов?       Лифт до вестибюля идет мучительно долго. Ловлю себя на том, что принюхиваюсь к собственной одежде и волосам – не осталось ли на них табачно-перегарного шлейфа? Но, к счастью, мои опасения напрасны: только слабый аромат папиного чая сенча.       Улица Токио встречает слепящим светом. На пути к метро снимаю с плеча рюкзак и открываю основной карман. Наконец спустя столько времени я добираюсь до телефона и готовлюсь извиняться за свое опоздание на целый час, отвечать остроумно и дипломатично на кучу гневных сообщений. Но вместо этого…

1 новое сообщение

      «Я на месте».              Отправлено двадцать минут назад.              Серьёзно? Э-э-э… Что? Так, ладно, размышлять об этом я буду потом.              Я быстро набираю текст в два пальца и отправляю. Всё ещё боюсь получить гневное сообщение о том, что он уехал домой, обиделся… Ответ, на удивление, поступает незамедлительно. И совершенно не такой, какой я ожидаю.              «Да, я жду тебя. Как прошла встреча с отцом?»       Не знаю, что ответить. Как впихнуть весь этот ад в текстовое поле? Подробности будут после. А пока… Спасибо судьбе за адекватного и понимающего парня.       Всю жизнь не понимала этого житейского закона: почему, когда тебе срочно куда-то надо, всё вокруг кажется таким медленным? Особенно сейчас, когда даже эскалатор в метро, обычно стремительный, как горный поток, ползет, будто засыпает на ходу. А серебряные часы на запястье (подарок папы на шестнадцатилетие, кстати) словно издеваются: секундная стрелка дергается так же вяло, как пьяный мужик после корпоратива.       Еду в вагоне и закрываю глаза. В голове проносятся обрывки сегодняшнего: папин уклончивый взгляд, рекламная брошюра и этот чертов Айку со своей «куколкой»… Хочется обматерить всё и вся, но вместо этого лишь глубже засовываю руки в карманы. Поезд останавливается, и я вместе с потоком людей выползаю наружу.       Металлический запах метро, микс из разнообразных парфюмов перебивают остатки едкого запаха Оливера и заставляют забыть о его звучании. Готова аплодировать себе стоя – неужели после всех моих злоключений, я добралась до нужной станции метро без происшествий? Вот это удача. Теперь главное – подобным образом доползти до кафе к Такао. И день можно официально заканчивать на приятной ноте.       Я почти подхожу к эскалатору, когда сзади раздается топот и резкий оклик, в котором сквозит раздраженная настойчивость:       — Эй, ты! В черном! Стой!       Оборачиваюсь и вижу миловидную невысокую девушку. По тяжелой одышке и мокрым розовым прядям, которые то и дело заправляются за ухо, создается впечатление, что она пробежала целый марафон по всем переходам в метро сразу. Мой взгляд опускается ниже и от увиденного едва ли не охаю вслух – в руке эта хрупкая незнакомка держит увесистую сумку. Плечо, на котором висит лямка от рюкзака подергивается. Яркие голубые глаза неумолимо горят злостью и норовят вот-вот прожечь во мне дыру, если я буду тупить.       — Да, Вам помочь?       — Ты местная? — и, не дождавшись ответа продолжает. — Где тут у вас… Черт возьми, как же её там? Мику? Мадо?       — Мита?       — Мита! Чтоб её! Три круга навернула по вашему токийскому лабиринту, никогда больше сюда не попрусь! — огромная дорожная сумка с яростным грохотом приземляется на пол. Девушка разминает похрустывающее запястье. Внутреннюю сторону ладони до красноты натерли ремни. — У нас в Аябэ, если станция – так её за километр видно! А ваши указатели как будто слепые рисовали!       Аябэ? Не слышала, но, скорее всего, какой-нибудь провинциальный городок в другой префектуре.       — Да, здесь очень легко запутаться. Тебе нужно в обратную сторону, синий указатель.       — Серьезно? Опять назад? Ладно, — закатывая глаза, девушка дрожащей от нагрузки рукой подбирает сумку и разворачивается. — Хотя нет, не ладно! Кто вообще так станции строит?!       Я не успеваю ни ответить, ни даже предложить помощь. Миниатюрная незнакомка мгновенно ныряет в толпу и бежит к заветной цели. Её яркая розовая макушка, словно молния рассекает унылую серую массу людей. Спустя пару секунд она исчезает. Я чувствую в воздухе легкий аромат аналога знаменитых духов с вишней и ощущаю незначительную эмоциональную встряску, будто только что вживую увидела небольшой, но очень сердитый ураган в человеческом обличии.       Как она вообще умудряется так быстро бегать на своих маленьких ножках?

***

      Я врываюсь в кафе, едва не сбив официантку с ног. Оглядываюсь и в самом углу нахожу Такао, уткнувшегося в телефон и согнувшегося на скрипучем стуле в три погибели. Вероятно, как и всегда смотрит развлекательные короткие видео.       Да, он не смазливый красавец из дорамы, но и не страшный, не косой. Есть в нём что-то цепляющее. Растрепанные темные волосы, которые он никогда не укладывает, но они и без того хорошо лежат. Глубокие синие глаза, которые так и шепчут тебе, что всё в этом мире решаемо.       «Не переживай».       Сказал он мне в тот самый день и протянул упаковку моти. Я завалила важный зачет у строгого преподавателя, а Такао, увидев меня плачущую на лавочке в сквере университета, решил поддержать и успокоить.       Как он добивался моего внимания и каждый день после того случая носил мне подарки и интересовался, как у меня дела. А когда я пересдала зачет на высший балл, мне кажется, радовался даже больше меня.       Как принес мне в библиотеку кофе, простояв из-за него под дождем двадцать минут, потому что «бариста медлил». А потом в метро заслонил меня от пьяного дебошира – получил по лицу, но гордился собой.       Я полюбила его именно за это. Помню, он смеялся, когда я пролила кофе на свои конспекты и махнул рукой, сказав: «Ну и что? Вытрем, перепишем».       С ним… Просто? Ни напряжения, ни скандалов, ни истерик. Но я вечно этого жду и извиняюсь за каждую мелочь.       — Прости, что опоздала! — запыхавшись, я подбегаю к нему и целую в щеку. Запах его кожи отдает чем-то… Затхлым. Как будто он снова весь день проторчал в своем душном храме и даже не мылся.       — Ничего страшного, Риса-чан, — приобнимая меня за плечи, Курокава Такао, добродушно улыбается. — Я рад, что ты пришла.       После всех переживаний, я решаю, что к черту это мороженое и прочие сладости. И вот, сидя за столом с Такао, заказываю раис карри.       — Так о чём вы говорили с папой? — как бы между делом спрашивает Такао, чтобы скрасить мое ожидание блюда.       Он явно не ждет, что мы говорили о чём-то очень серьезном. Он не знает о Блю Локе ровным счетом ничего. Он не знает обо всех этих ужасах, в которые я окунусь меньше, чем через неделю.       Постойте. Получается, если меньше, чем через неделю я уеду в Блю Лок, мы-… О нет, только не это.       Вспомнив, что Такао сидит напротив меня и внимает моему ответу, я немного дергаюсь. Думай, думай. С чего начать? Что сказать?       — Мы говорили о-…       — Пожалуйста, Ваш рис карри.              Аромат поставленного передо мной блюда моментально сбивает с толку. С благодарностью смотрю на официантку и, едва не захлебнувшись в собственных слюнях, принимаюсь есть. Липкий рис, терпкая приправа. Пряный вкус сытного блюда – самое то для уставшей и голодной меня.       Такао понимающе улыбается и не спешит расспрашивать дальше.       — Знаешь, я тут размышлял о важных вещах, — начинает он с видом философа, случайно познавшего истину. — И понял, что люди сейчас стали злыми, потому что полагаются только на себя.       Я энергично киваю, с наслаждением отправив в рот ещё одну ложку карри. Да уж, особенно в важных решениях, в которых должны участвовать два человека. Например, в решении отправить меня в Блю Лок. Но это так, лирика… С Такао я полностью согласна и, уплетая за обе щеки блюдо, продолжаю внимательно слушать его рассуждения.       — А всё из-за того, что перестали ходить в храм, — ровно до этого момента.       Желудок совершает кульбит, как будто сделав попытку одновременно переварить и карри, и эту чушь, не побоюсь этого слова. Кашель, который меня настигает – не притворный. Я действительно поперхнулась смесью еды и возмущения. Откашливаюсь и делаю вид, что соглашаюсь. В моем взгляде Такао сразу считывает недопонимание: смотрит с такой жалостью, будто я только что взяла и подтвердила его теорию о падении нравов.       — Путь к Богу – это тоже работа, — с важным видом поясняет Курокава как простому обывателю. — Нужно просто приучать себя ходить в храм, и тогда жизнь наладится.       Едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Да, конечно. Завтра прямо с утра побегу в храм молиться всем богам, чтобы на Блю Лок свалился метеорит. Тогда-то и заживем. И небо станет чище, и трава зеленее, и Оливер Айку вдруг откажется от своего разгульного образа жизни, облачится в рясу и станет раздавать листовки «Спаситесь от похоти» возле улицы красных фонарей. Охотно верю.       Особенно после того, как боги помогли Такао найти ключи. После трех часов поисков он обнаружил их торчащими в замочной скважине. В своей же квартире. С внешней стороны двери. Он носился по району, проверяя каждый угол в университете, кафе, где мы с ним были в тот день и даже умудрился залезть в мусорный контейнер возле храма, где прислуживает. Отчаявшись, вернулся домой, а соседка-бабушка небрежно сказала: «Внучок, ты дверь так и не закрыл». Думаю, она решила, что молодежь уже совсем отупела. Такой вот путь прошел великий мученик из семейства Курокава.       Без шуток, я не назову себя атеисткой, но настолько верующей как Такао тоже не являюсь. Это всё идет от семьи. Моя семья – светские люди, а семья Курокава вся в обязательном порядке посещает храм. Люди хотят – люди верят. Но навязывать всем необязательно. И объяснять простые чудеса, которые давным-давно объяснили учебники физики и биологии – тоже.       Ещё только с парнем мне поругаться не хватало. Весь день ждала нашей встречи, чтобы вместо поддержки получить новую порцию недопонимания? А что он скажет, когда узнает про Блю Лок?       Молюсь (но не конкретным богам), чтобы наш диалог превратился в видео, которое можно промотать на бешенной скорости. Но, увы, сегодня в меню чудес нет.       — Ладно, пока что забыли. Это разговор не на один вечер и даже не на два.       Голос Такао становится тише, а тон – нежнее, теплее. Его рука ложится на мою сверху и робко проводит по выступающим костяшкам.       — Я очень рад, что мы вместе. Есть много моментов, которые касаются будущего. Я хочу их обсудить.       Мои пальцы непроизвольно сжимаются в его ладони. Кажется, сейчас скажет кое-что действительно важное. Когда Курокава делает глубокий вдох, я невольно подвигаюсь вперед. Что скажет? Наконец-то познакомит с родителями? Или-?..       — Ты уже определилась, кем будешь работать после выпуска?       Мои ресницы беспомощно опускаются.       А.       Вот как.       Всеми силами пытаюсь сохранить лицо и надеюсь сменить тему, но по серьезному выражению лица Такао понимаю, что увильнуть не получится.       Честно сказать? В ближайшее время в каком-то пристанище для потных, вонючих и неотесанных футболистов.       — Ну, судя по тому, что будет написано в дипломе, то менеджером. Мне до выпуска два года, ещё есть время серьезно подумать.       Я делаю паузу.       — Но сейчас… Такао, послушай, это важно. Это ответ на вопрос о том, о чём мы говорили с папой.       Его глаза, обычно такие спокойные, на секунду теряют уверенность.       — Я слушаю, — голос ровный, но пальцы слегка подрагивают.       — Тебе сегодня не передавали ничего из универа? Никто ничего не рассказывал про меня?       Он пожимает плечами.       — Нет, а что?       — Мне пришло письмо от Японской футбольной ассоциации, — я произношу это быстро, как будто боясь, что Такао начнет меня перебивать. — Папа договорился, и ближайшие несколько месяцев я буду работать ассистентом в новом проекте под названием «Блю Лок».       Его брови медленно ползут вверх, но выражение лица остается нарочито спокойным.       — Я не уверена, что мы сможем видеться. Проект строго засекречен…       Тут его глаза сужаются – всего на долю секунды, но я успеваю поймать этот момент.       — Но папа сказал, что это всё ненадолго. Проект скоро с треском закроют.       Добавляю последнее почти шепотом, как извинение:       — Я не хотела ехать и до последнего настаивала на отмене, но-…       Но.       Но папа уже принял решение.       Но контракт подписан.       Но я, в конце концов, не смогла отказаться.       Такао молчит. Уже готовлюсь рассказывать про весь ад, который я пережила по пути сюда, как плакала у отца в кабинете, про ту девушку из метро. Давать обещание звонить каждый день, попробовать отпроситься на пару дней-…       — Ну и хорошо, наберешься опыта и вернешься. В разлуке любовь познается.       И… Всё?       Не «как ты вообще согласилась?», не «это же опасно!», даже не «а что там за проект?».       Просто… Принял. Как прогноз погоды. Разве я должна удивляться? Может, он не совсем понял то, о чём я говорю? Хотя… Это же Такао. Он всегда спокойно реагирует на подобное…       Но есть одна очень важная вещь, которая меня беспокоит сильнее, чем мой скорый отъезд в Блю Лок.       — Такао… Мы договаривались через две недели сходить в парк аттракционов. Теперь не получится… Даже отметить не сможем.       — Что отметить? Какой парк?       Меня как будто прошибает током. Я знала, что такое очень даже возможно, но-…       — Ты… Не помнишь? — звучит не как вопрос, а как утверждение. — Три месяца вместе. Мы же говорили…       Его брови едва заметно ползут вверх – не понимание, а легкое раздражение, будто я заговорила о чём-то несущественном.       — Да? Как-то вылетело из головы… — он отводит взгляд, косится на часы. — Ну, не получится, значит. Да и вообще… Три месяца – это не такая знаковая дата, чтобы её отмечать.       День выдался безумный. Мне кажется, силы даже на эмоции иссякли. Ничего не чувствую, внутри только вопиющая пустота и усталость. Даже не обижаюсь, на удивление. Не хочу выяснять. Не хочу ругаться. Не хочу ничего.       — Хорошо. Мне надо собираться. Устала очень…       — Я тебя провожу. Сейчас счет попрошу.       — Тогда я пока на улицу.       Свежий, немного похолодевший воздух отрезвляет. Выхожу за порог кафе, как вдруг на дне рюкзака внезапно оживает телефон – даже под кучей тетрадок слышу то самое «You are my special» и буквально сразу понимаю, кто мне звонит. Ловлю телефон на лету, едва успевая нажать «принять».       — Риса-ча-а-а-ан! – голос в трубке настолько громкий, что я интуитивно отодвигаю телефон. Прохожие с любопытством оборачиваются.       — Да, Аска?       — Экстренно! Срочно! Пожа-а-алуйста!       — Что случилось?       — Ямада за тобой выехал, скинь ему свои координаты, он где-то рядом!       Я вздыхаю, представляя, как папин личный помощник стоит где-то в центре Токио и с тоской смотрит на навигатор. Пожалуй, за подобные вольности со стороны Аски ему должны доплачивать. Вечно отправляет его за мной без предупреждения.       — Не «Ямада», а «Ямада-сан», — поправляю я на правах старшей сестры.       — Сан, ни-сан – какая разница! Отправляй давай!       — Что-то ещё?       — Да! Купи мне шоколадный торт, ананас и сок! Тот самый, с единорогами!       — Ананас? Ты же его не любишь.       — Это для эксперимента! Хочу проверить, правда ли он разъедает язык, — уже представляю, как Аска в этот момент пытается меня подразнить и высовывает свой язык. — А Сая просит тебя захватить ей рыбных палочек!       В этот момент раздается одобрительное и протяжное «мя-я-я-яу» на другом конце трубки.       — Координаты отправила. Ямада-сан будет через десять минут.       — Ура-а-а-а-а! Люблю тебя, Риса-мяу-чан!       Аска вешает трубку, оставляя после себя звенящую тишину. А я остаюсь высматривать знакомую машину.       Вдруг застываю на месте. Чувствую, как бегут мурашки по спине.       Где-то раздается глухой смех – резкий, как щелчок затвора. Незабываемое жуткое ощущение: будто кто-то провел лезвием в сантиметре от моей шеи. Даже не прикоснулся, но кожа горит.       Чей-то пронзительный взгляд. Чувствуешь опасность, но не можешь её разглядеть.       Я резко оборачиваюсь.       Никого. Только вдалеке, у самого входа в парк, клубок сцепившихся тел.       Толпа. Шум. Драка.       Вспышки движений: мелькает разноцветная одежда, кто-то кричит «хватит!», а в центре этого хаоса...       На мгновение – розовый блик в свете фонаря.       Может, это просто неоновая вывеска бара? Или-...       — Фух, ну наконец-то! У них терминал не хотел работать, полчаса с ним возились! — Такао выскакивает из кафе, размахивая в порыве рассказа своей банковской карточкой. — Ты чего? Что-то случилось?       – Там дерутся.       Взгляд Такао устремляется на толпу. Привычного спокойного мне Курокаву будто подменяют. Он спешно убирает карту в карман. Его рука тут же хватает мое запястье, резко и почти болезненно. Я впервые вижу, как Такао, много лет занимающийся боксом, бледнеет при виде обычной уличной потасовки.       — Держись возле меня, — голос звучит хрипло. Он рывком ставит меня за свою спину, и я чувствую, как под тканью футболки напряглись его плечи. — И не высовывайся.       За его спиной мелькает движение – кто-то из толпы резко разворачивается в нашу сторону. Такао непроизвольно делает шаг назад, прижимая меня к стене.       В этот момент подъезжает Ямада-сан. Курокава буквально впихивает меня внутрь.       — Напиши, как доедешь. Я останусь.       — Но-...       — Езжайте. Как можно скорее.       Он захлопывает дверь. Машина вздрагивает, двигатель завывает, но даже сквозь этот грохот и какофонию уличной драки – слышу дикий рев:       — Разъебываем, пацаны!       Это явно не Такао.       Что-то екает в груди. Голос ненадолго эхом оседает в голове, будто бы он должен быть мне знаком. Но машина уже рвет вперед и последнее, что я успеваю заметить – лихорадочный взгляд Такао на толпу. Поза неестественно напряжена: будто ждет, что кто-то в любую секунду набросится на него.       — Пристегнитесь, — бросает Ямада-сан, и улица растворяется в потоке огней.