Идеальный аристократ

Библиотека Хогвартса в вечерние часы жила своей особой жизнью. Днём здесь было шумно — шелестели страницы, перешёптывались ученики, библиотекарь шипела на тех, кто слишком громко дышал. Однако к этому все уже привыкли и находили способ меньше её способ меньше её раздражать. Но вечером, когда солнце клонилось к закату и коридоры замка пустели, библиотека погружалась в ту особую тишину, которую можно было резать ножом. Тишину, в которой слышно, как пылинки танцуют в лучах последнего света. Тишину, в которой многие старшекурсники предпочитали выполнять свои задания. Нарцисса сидела за своим обычным столом в дальнем углу, и перед ней лежала стопка книг по Истории магии. Она готовилась к эссе о Восстании гоблинов, но мысли путались, а строчки в учебнике сливались в одно серое пятно. Это было не похоже на неё — обычно она могла сосредоточиться на чём угодно, отгородившись от мира стеной ледяного спокойствия. Но сегодня стена дала трещину. Виной всему был Люциус. Она всё ещё не до конца понимала, зачем пригласила его. Это было спонтанно, почти глупо. Она нарушила все правила, которые впитывала с детства: не показывать заинтересованности, не делать шагов навстречу, не позволять мужчине думать, что он тебе нужен. Но когда он стоял рядом с ней у озера, когда сказал, что рад её видеть, когда остался, несмотря на окрик товарищей... она не смогла удержаться. И теперь она сидела здесь и ждала. Он пришёл ровно через пятнадцать минут после того, как она устроилась за столом. Она услышала его шаги раньше, чем увидела — лёгкие, уверенные, почти бесшумные на старом каменном полу. Когда она подняла глаза, он уже стоял напротив, держа в руках стопку книг и пергаментов. Его мантия была безупречна, волосы зачёсаны назад, и только едва заметный румянец на скулах выдавал, что он торопился. И это заставило её немного улыбнуться, потешить себя мыслью, что он хотел поскорее её увидеть. — Добрый вечер, Нарцисса, — сказал он, и в его голосе снова была та тихая теплота, которая она замечала в последние дни. — Вы не против, если я составлю вам компанию? Она кивнула, стараясь, чтобы жест вышел сдержанным и спокойным. Он сел напротив, разложил свои вещи, и какое-то время они работали в тишине. Это была не та неловкая тишина, что возникает между незнакомыми людьми. Это была тишина людей, которые чувствуют себя комфортно в присутствии друг друга. Нарцисса старалась сосредоточиться на тексте, но краем глаза замечала, как Люциус перелистывает страницы, как его пальцы скользят по пергаменту, как он иногда останавливается, задумчиво хмурясь, и что-то записывает своим красивым, аккуратным почерком. Она не хотела смотреть, но не могла остановиться. — Что вы пишете? — спросила она, когда тишина стала слишком плотной. Переброситься парой слов казалось не такой уж и плохой идеей. Он поднял взгляд и, заметив, что она смотрит на его пергамент, слегка улыбнулся. — Эссе по Зельеварению, — ответил он. Этому предмету он посвящал очень много своего он посвящал очень много своего времени. — Слизнорт задал нам работу о свойствах Оборотного зелья. Это скучно, но я нашёл один интересный момент о том, что концентрация волоса животного влияет на продолжительность действия. — И что вы об этом думаете? — спросила она, искренне заинтересовавшись. Зельеварение было одной из её любимых дисциплин, несмотря на отношение Слизнорта. Впрочем, у неё так часто встречалось, что она горела чем-то "вопреки", а не "благодаря". К тому же, в семье ей часто твердили, что ей достаточно быть хорошей и поддерживающей женой, а не обязательно быть сильной женщиной. Однако именно из-за этого мнения она и хотела что-то из себя представлять как ведьма. Люциус отложил пергамент и посмотрел на неё с явным интересом. — Я думаю, что большинство трактатов упускают один важный аспект, — сказал он, глядя на неё оценивающе, но никак не пренебрежительно. — Свежесть ингредиента. Старые источники не учитывают, что волос, срезанный месяц назад, даёт другой эффект, чем тот, что был срезан сегодня. И если его хранить в определённом растворе... Он говорил увлечённо, и Нарцисса слушала, затаив дыхание. В этом разговоре не было светской пустоты, не было дежурных фраз. Он говорил о том, что действительно знал и любил, и это было завораживающе. — А что вы думаете о соотношении? — спросила она, когда он закончил. Ей было интересно хотя бы попробовать и предложить свои варианты. И почему-то ей показалось, что он может прислушаться. — Мне всегда казалось, что стандартные пропорции слишком жёсткие. Если немного увеличить количество корня мандрагоры, зелье становится более стабильным. Люциус посмотрел на неё с уважением, которое было трудно не заметить. Он был наследником чистокровной семьи, которая тоже соблюдала традиции и рассматривала женщину как фон, не замечая тот огромный вклад, который эти женщины вносили, почти всегда молча, без желания или возможности быть замеченными. Поэтому Нарцисса была впечатлена его отношениям и каким-то особым уважением. Если её муж так к ней относится, значит не всё потеряно. — Вы правы, — сказал он. — Я тоже так считаю. Но большинство моих однокурсников следуют учебнику слепо и боятся отступать от него. — Большинство ваших однокурсников боятся думать, — вежливо поправила она, и в её голосе мелькнула лёгкая, почти неуловимая ирония. — Это проще. Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно, но она заметила. — Вы правы, — повторил он. — Это проще. Но скучнее. Они обменялись взглядами, и в этом мгновении было что-то новое. Что-то, что выходило за рамки учёбы. Нарцисса отвела глаза и вернулась к своему пергаменту, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Она не должна была позволять себе таких вольностей. Она не должна была быть такой... открытой. Но было поздно. Они работали ещё около часа, иногда показывая друг другу свои записи, советуясь по спорным моментам. Люциус удивлялся её проницательности, её способности замечать детали, которые ускользали от других. А Нарцисса с удивлением обнаружила, что он не только хорошо разбирается в Зельеварении, но и обладает редким качеством — он слушал. Действительно слушал, а не просто ждал своей очереди сказать что-то умное. Когда она наклонилась, чтобы поднять выпавший из книги листок, он остановил её мягким движением руки: — Позвольте мне, — сказал он, поднимаясь со стула. В два шага он оказался рядом, наклонился, и через мгновение листок уже лежал на столе перед ней. — Не утруждайтесь. Она смотрела на него, чувствуя странное, незнакомое тепло внутри. Он не сделал это демонстративно, не показал, что делает ей одолжение. Он сделал это так, будто это было естественно — заботиться о ней. И в этой заботе не было притворства. — Благодарю вас, — сказала она, и голос прозвучал мягче, чем ей хотелось бы. — Всегда к вашим услугам, — ответил он, и в его глазах мелькнула та же тихая радость, что и у озера. Они вернулись к работе, но атмосфера изменилась. Она стала теплее, почти уютной. Нарцисса чувствовала его присутствие острее, чем раньше. Она знала, что он смотрит на неё, когда она не смотрит на него. Чувствовала его взгляд на своих руках, когда она что-то писала. И это не вызывало желания спрятаться. Наоборот — она хотела, чтобы он смотрел. Когда часы на стене библиотеки пробили девять вечера, Нарцисса отложила перо и потёрла уставшие глаза. Она не заметила, как пролетело время. Обычно она сидела над книгами до полуночи, не чувствуя усталости. Но сегодня усталость была не от учёбы. Это была та странная, приятная усталость, которая возникает после долгого, важного разговора. — Вы устали? — спросил Люциус, откладывая свой пергамент. — Немного, — призналась она, и это была почти интимная честность. Она редко признавалась в слабости. Но с ним она чувствовала, что может. — Мне нужно закончить эссе к завтрашнему дню, но, кажется, я уже не могу смотреть на эти строчки. — Вы сделали много, — сказал он. — Ваши заметки очень подробные. Я удивлён, как хорошо вы разбираетесь в этом материале. Вы, наверное, перечитали все книги в библиотеке. — Почти все, — улыбнулась она, и на мгновение забыла, что не должна этого делать. Он задержал взгляд на её улыбке, и Нарцисса почувствовала, как её щёки начинают гореть. — Нарцисса, — сказал он, и его голос стал серьёзнее. — Я хотел сказать вам кое-что. Она замерла, ожидая. Сердце билось быстрее, но она старалась не показывать волнения. — Я не хочу, чтобы вы думали, что я ищу вашего общества только ради учёбы, — сказал он, и в его голосе не было привычной светской вежливости. Он говорил искренне, и это было видно. — Мне очень интересно говорить с вами о магии, о книгах. Но я хотел бы узнать вас не только как студентку. Я хотел бы поговорить с вами о чём-то более... общем. О чём-то, что не связано с учёбой. Нарцисса смотрела на него, чувствуя, как сердце замирает. Она не знала, что ответить. Она не привыкла к такой прямоте. В её мире всё было упаковано в вежливые фразы и намёки, которые нужно было расшифровывать. А Люциус говорил открыто, как будто между ними не должно быть масок. — Вы считаете, что я могу быть интересным собеседником вне стен библиотеки? — спросила она, пытаясь скрыть волнение за лёгкой иронией. — Я считаю вас шикарным собеседником, — сказал он, и его голос был низок и серьёзен. — Я считаю, что вы... очень красивая женщина. И я искренне рад, что вы моя невеста. Не потому, что так решили наши семьи, а потому что я начинаю понимать, что мне повезло. Нарцисса затаила дыхание. Слова застряли в горле, и она не могла ничего сказать. Внутри неё всё пело. Та самая струна, которую он тронул в кладовой, теперь звучала громко и чисто, заполняя всё её существо. — Люциус... — начала она, но не знала, что сказать дальше. — Я не хочу, чтобы вы отвечали сейчас, — сказал он, мягко прерывая её. — Я просто хотел, чтобы вы знали. Чтобы вы понимали, что я вижу вас не как часть сделки. Я вижу вас как... вас. Она опустила глаза, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Это было глупо. Она не плакала никогда. Но сейчас ей хотелось плакать от счастья. Они собрали свои вещи в тишине. Нарцисса чувствовала, как что-то меняется между ними. Как стена, которую она так долго строила, начинает трещать. Когда они вышли из библиотеки, в коридорах было темно и тихо. Только факелы мерцали на стенах, отбрасывая длинные тени. Люциус шёл рядом с ней, чуть позади, как будто охраняя её. — Я провожу вас до комнаты, — сказал он, и это был не вопрос. Она не возражала. Они шли в тишине, но это была не та неловкая тишина, что бывает между незнакомцами. Это была тишина людей, которые начинают что-то понимать. Когда они дошли до входа в подземелья Слизерина, он остановился. — Спокойной ночи, Нарцисса, — сказал он, и в его голосе было столько тепла, что ей захотелось остаться. — Спокойной ночи, Люциус, — ответила она. Она ждала, что он уйдёт, но он стоял, глядя на неё, как будто не мог заставить себя уйти. — Завтра? — спросил он с надеждой, которую она редко слышала в его голосе. — Завтра, — кивнула она. Он улыбнулся — коротко, почти незаметно, но в этой улыбке было столько искренности, что Нарцисса почувствовала, как сердце сжимается. Она вошла в комнату, и когда за ней закрылась дверь, она остановилась, прижимая руки к груди. Ей нужно было успокоиться. Ей нужно было собраться с мыслями. И тогда она увидела это. На её кровати лежал букет — белые розы, перевязанные тонкой серебряной лентой. Они были свежими, почти прозрачными на свету, и от них исходил тонкий, нежный аромат. Рядом с букетом лежала маленькая шкатулка из тёмного дерева. Нарцисса подошла ближе и открыла её. Внутри лежал браслет — тонкая серебряная цепочка с подвеской в виде крошечной лилии. Он был изящным, почти невесомым, и на внутренней стороне была выгравирована буква «N». Она застыла, глядя на подарок. Она не знала, когда он успел это сделать. Как он узнал, где её комната? И как он вообще решился на такой жест? Но она знала одно: этот подарок был не просто данью вежливости. Он был знаком. Знаком того, что он думал о ней. Что он хотел, чтобы она знала о его чувствах. Нарцисса села на кровать, взяла браслет в руки и провела пальцами по гладкому серебру. Она чувствовала, как уходит напряжение, которое держало её всё это время. Внутри неё больше не было пустоты. Было тепло. Была надежда. Она одела браслет на запястье и посмотрела на него в свете свечей. Цепочка мягко сверкнула, отражая свет, и Нарцисса почувствовала, как на её губах появляется лёгкая, почти неуловимая улыбка. Завтра она увидит его снова. И она расскажет ему, что его подарок тронул её. Что она чувствует то же самое. Что она тоже начинает видеть в нём не просто партию, а человека. Она легла на кровать, прижимая руку с браслетом к груди, и впервые за долгие годы заснула с улыбкой на лице. Внутри неё всё пело. И этот звук был счастливым.