Влюбись в меня, если осмелишься

Проснулся я от холода в том месте, где всю ночь горел костёр, а теперь остались только серые угли. Мы, видимо, заснули прямо там, на песке, не дойдя до палатки, и рядом со мной, там, где Лёша устроился вечером, темнел вмятый в песок след от его тела. Я приподнялся на локте, огляделся. Луна светила достаточно, чтобы разглядеть берег, полосу воды, силуэты навесов соседних зон. Палатка стояла на месте, застёгнутая, значит внутрь он тоже не заходил. Я подождал секунд десять, прислушиваясь, не идёт ли он откуда-то с той стороны, где мы держали воду. Тишина. Встал, накинул куртку и пошёл вдоль берега в ту сторону, куда обычно уходил он, когда хотел, чтобы его не искали, — к камням у заводи, где мы утром рыбачили. Он сидел там, спиной ко мне, обхватив колени руками. Телефон лежал рядом на камне, экран светился, хотя связи на острове не было и быть не могло. Он просто держал его включённым, будто свет от экрана был единственным доказательством, что где-то там, за горизонтом, всё ещё существует город, зарядки, люди, которые отвечают на сообщения. Ветра почти не было, только едва заметное движение воздуха со стороны воды, и в этой тишине было слышно, как он время от времени постукивает большим пальцем по краю телефона, ровно, без остановки, будто отсчитывал секунды до чего-то, чему сам не мог дать название. Я остановился в нескольких шагах, не желая напугать его в темноте. Не успел. — Не подкрадывайся, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был другой. Ниже, без обычной готовности к шутке в первом же слове. — Я не подкрадывался. Я иду по песку, а не левитирую. Он не ответил сразу. Плечи у него были подняты выше, чем обычно, а руки, обхватившие колени, сжимались и разжимались, будто он проверял, на месте ли пальцы. Я подошёл ближе и сел рядом, на соседний камень, оставив между нами расстояние, достаточное, чтобы он мог сделать вид, что ничего не происходит, если захочет. — Что не спится, — спросил я. — Комары, — сказал он. — Заговор комаров против меня персонально. Второй ночью подряд. Я промолчал, глядя на воду. Заводь была чёрной, без единого блика, и только далеко у горизонта тускло светилась полоса, которую я сначала принял за огни лодки, а потом сообразил, что это отражение звёзд. — Лёш. — Что. — Комары не заставляют человека сидеть на камнях в три часа ночи с телефоном в руках. Он посмотрел на экран, будто увидел его впервые, и сунул телефон в карман шорт резким движением, каким обычно прячут то, что стыдно, что застали. — Просто не спалось, — сказал он. — У меня так бывает. Организм по расписанию живёт, только расписание у него хуже твоего в разы, оно случайное. — И часто? — Достаточно часто, чтобы у меня было это самое случайное расписание, а не диагноз, — сказал он с ноткой, которая должна была прозвучать как шутка, но вышла на полтона тише, чем шутки обычно у него выходят. Я не стал уточнять диагноз. Есть вопросы, которые заставляют человека закрыться быстрее, чем открыться, и я достаточно долго был рядом с Лёшей, чтобы начать это различать. — На острове же нет вайфая, — сказал я вместо этого, кивнув на карман, где лежал телефон. — Зачем держать его включённым. Он пожал плечами, но плечи не расслабились от этого жеста, как расслаблялись обычно. — По привычке. Дома у меня телефон никогда не садится ниже двадцати процентов, я слежу. Профессиональная деформация. Если аудитория пишет, а я не вижу час — всё, я труп, комментарии закопают. — Здесь тебя никто не закопает. Здесь нет связи физически. — Здесь-то нет, — сказал он и замолчал на секунду дольше, чем требовала пауза в разговоре. — А там, наверное, уже придумали, что мы с тобой либо переспали, либо поубивали друг друга. Знаешь, как это работает. Тишина хуже любого скандала. Тишину заполняют сами, и заполняют обычно тем, что хуже правды. Я вспомнил, как две недели назад он с лёгкостью объяснял мне, что хайп в сто раз правдивее того, что реально было сказано в зале, и подумал, что тот же человек, который говорил это с восторгом на камеру, сейчас сидит на камне и явно не наслаждается тем, что аудитория что-то там себе придумывает без него. — Тебе правда есть дело, что о нас думают, пока мы тут без связи месяц? — Дело не в том, что думают, — сказал он, и голос у него на секунду стал жёстче, чем обычно бывает, когда он не шутит. — Дело в том, что пока я тут ловлю рыбу размером с мизинец, там кто-то мой контент без меня разбирает на органы. Без меня решают, кто я такой на этой неделе. Это моя, нахуй, работа, а работа без меня продолжает существовать и портиться, и я ничего не могу с этим сделать целый месяц. Он произнёс это быстро, зло, глотая слова, и тут же осёкся, будто сказал больше, чем планировал. Отвернулся к воде. — Забудь, — сказал он. — Просто бессонница. Я не стал забывать, но и давить не стал. Вместо этого просто остался сидеть рядом, глядя на ту же воду, куда смотрел он. — У тебя руки трясутся, — сказал я вместо этого, просто констатируя то, что видел. — Холодно, — сказал он. — Не настолько холодно. Он посмотрел на свои руки, будто увидел их со стороны, и сжал кулаки, останавливая дрожь усилием воли, которое стоило ему заметно большего, чем должно было стоить обычному движению. — Ладно, — сказал он после паузы, — у меня к деньгам с этого проекта отношение чуть серьёзнее, чем у тебя, вот и всё. Тебе оно приятное дополнение к контракту, а мне это реально важно. Есть разница между «неплохо бы выиграть» и «мне это правда нужно», и я где-то во второй категории, если тебе интересно знать точную формулировку. — Мне интересно. Он бросил на меня быстрый взгляд, будто проверяя, не издеваюсь ли я, и, не найдя издёвки, снова стал смотреть на воду. — У меня мать до сих пор работу меняет каждые полгода, потому что контракты у неё такие же нестабильные, как мой канал, только без миллиона подписчиков компенсации, — сказал он ровно, слишком ровно для его обычной манеры. — Отец рыбачил по выходным не потому, что любил природу, а потому, что на природе рыба бесплатная, а магазин нет. Я это к тому, что для меня приз здесь — это не игрушка для эго. Это буфер на несколько лет вперёд, чтобы им не пришлось. Он замолчал, будто сам удивился, что произнёс это вслух, и я не торопился отвечать, давая фразе повисеть в воздухе достаточно долго, чтобы он мог забрать её обратно, если захочет. Он не забрал. — Почему ты никогда это не рассказывал, — спросил я. — Потому что рассказывать такое на камеру неловко, — сказал он. — А без камеры я как-то не привык рассказывать вообще. Отвык, наверное. Легче быть чуваком, который ржёт с рулетки для гантелей, чем чуваком, у которого мать работу меняет каждые полгода. Первый лучше заходит в тренды. — Мне ты не на камеру рассказываешь. — Знаю, — сказал он, и что-то в этом коротком слове прозвучало честнее, чем всё, что он говорил за последние два месяца публичной вражды. — Не знаю почему тебе, если честно. Может потому что ты первый человек за долгое время, который не пытается меня использовать и не боится меня послать, если я перегибаю. С такими людьми почему-то проще случайно сказать правду. Я не нашёл, что на это ответить, и мы какое-то время сидели молча, слушая, как вода тихо накатывает на камни внизу. Дрожь в его руках понемногу проходила, хотя не до конца, и один раз он снова сжал кулак, будто проверял себя. — Знаешь, что самое смешное, — сказал он вдруг, глядя на воду. — Я два месяца строил образ человека, которому вообще всё пофиг. Хайп, деньги, мнение зрителей, всё до лампочки, живу на драйве. А по факту я, кажется, единственный человек на этом острове, для кого от этого проекта реально что-то зависит всерьёз, а не просто прикольно. — Может, поэтому ты и строил такой образ. Он посмотрел на меня искоса, будто не ожидал, что я скажу это вслух, а не просто подумаю. — Может быть, — сказал он после паузы, поднимаясь и отряхивая песок с шорт. — Ладно, хватит с меня душевных излияний на сегодня, у меня лимит два раза в квартал, и я его только что исчерпал на ближайшие три месяца. — Заметано. В блокнот, что лимит исчерпан, записывать не буду. — У тебя нет блокнота. — У меня есть память. Она хуже блокнота, но работает похоже. Он фыркнул, коротко и уже почти обычным своим смехом, и мы пошли обратно к лагерю. У палатки он остановился на секунду. — Спасибо, что не полез с вопросами дальше, чем надо, — сказал он тихо, глядя куда-то в сторону, а не на меня. — Многие бы уже полезли. — Я не многие. — Замечал, — сказал он и первым забрался внутрь, оставив мне полог придерживать. Уснул я не сразу. Лежал, слушая его дыхание, которое на этот раз выравнивалось в сон медленнее обычного, и думал о человеке, который две недели назад врывался на мои трансляции ради хайпа и объяснял мне, что правда никого не интересует. Тот же человек час назад признался мне в темноте в вещах, которые, судя по всему, не рассказывал никому, кто мог бы это использовать против него на камеру. Утром он проснулся первым, что само по себе было редкостью, и к моменту, когда я выбрался наружу, уже сидел у прогоревшего костра, ковыряясь веткой в углях с таким деловым видом, будто ночи не было вовсе. — Доброе, — сказал он, не поднимая головы. — У меня для тебя новость. Планшет связи мигает. Координатор принёс уведомление вместе с утренним обходом зон: организаторы объявляли второй челлендж на послезавтра, командный забег по пересечённой местности с элементами ориентирования, результаты которого напрямую влияли на распределение припасов для всех пяти пар на следующую неделю. Тем, кто придёт последним, урезали паёк на треть. — Урезанный паёк, — повторил Лёша, дочитав объявление через моё плечо. — Прекрасно, значит будем голодать эффективнее конкурентов. — Мы не будем последними. — Ты говоришь это с уверенностью человека, у которого структура вместо тревожности. Я завидую твоей нервной системе, у неё, наверное, инструкция с картинками, как у моих снастей. Я не ответил на это сразу, разглядывая его вместо ответа. При дневном свете следы ночи почти стёрлись: голос вернулся к привычной громкости, руки не дрожали, а на лице читалась только обычная утренняя помятость, которую любой счёл бы просто плохим сном на неровном песке. Только у глаз залегла тень чуть темнее, чем должна быть после одной бессонной ночи, и он два раза за завтрак потянулся к карману, где вчера лежал телефон, прежде чем вспоминал, что связи всё равно нет. После завтрака координатор раздал по зонам примерные карты острова с пометками, где будет проходить трасса ориентирования, и коротко объяснил принцип: по маршруту расставлены контрольные точки с флажками, каждая пара находит их в своём порядке по компасу и подсказкам, кто соберёт больше точек за отведённое время, тот и выигрывает распределение припасов. — У меня плохие новости, — сказал Лёша, разглядывая карту вверх ногами добрых пять секунд, прежде чем сообразить это и перевернуть. — У меня, кажется, топографический кретинизм. Официальный диагноз, я гуглил. — Тут не нужно быть географом. Тут нужно уметь пользоваться компасом. — Тем более. У меня и с компасом наверняка топографический кретинизм, просто более технологичный. Я взял у него компас, показал, как совмещать стрелку с меткой севера на карте, и мы полдня потратили на то, чтобы пройти вдоль опушки за нашей зоной тренировочный маршрут, который я разметил сам, по памяти, ориентируясь на приметные деревья. Лёша шёл рядом, комментируя каждый мой шаг с той смесью недоверия и любопытства, с которой он вчера изучал схему узла. — Стоп, ты хочешь сказать, что вот эта стрелка всегда показывает на север? Даже когда я её трясу? — Даже когда ты её трясёшь. — Это, блять, жутковато. Как будто у неё есть мнение. — У неё есть магнит. Мнения у неё нет. — Магнит с характером, — сказал он, но послушно двинулся в указанную сторону, и на второй попытке даже сам вывел нас к отметке, которую я заранее оставил на приметном стволе, после чего минуту ходил вокруг, явно довольный собой больше, чем того заслуживала одна найденная точка. — Я нашёл точку, — объявил он. — Сам. Без подсказок. Записывай в свою память вместо блокнота. — Записал. На четвёртой точке заблудился уже я. Тропа раздваивалась там, где на моей самодельной карте была отмечена одна линия, и я минуты три стоял, сверяя направление по компасу и явно уводя нас не туда, пока Лёша не заметил. — Так, стоп, — сказал он, разглядывая моё лицо с нескрываемым удовольствием. — Ты потерялся. Ты, блять, потерялся. Дай сфотографирую этот исторический момент. — Я не потерялся. Я уточняю маршрут. — Уточняешь маршрут вслух и с лицом человека, который вслух матерится про себя. Признай, Блондинка, ты такой же смертный, как и все. — Направо, — сказал я, сверившись ещё раз, и, когда тропа действительно вывела нас к нужному дереву, позволил себе усмехнуться собственной ошибке вместо того, чтобы делать вид, что её не было. — Ладно. Один раз за всё время. Запиши это в свою память, раз уж блокнота у тебя тоже нет. — Уже записал, — сказал он с торжеством, которое было бы уместнее после победы в финале, а не после того, как я перепутал развилку. На третьей контрольной точке он вдруг замедлился, разглядывая компас дольше, чем требовалось, и я заметил, как у него снова чуть подрагивают пальцы, держащие стрелку. — Что не так, — спросил я. — Всё так, — сказал он слишком быстро. — Просто задумался, сколько у нас времени до челленджа, и что если мы облажаемся, урежут паёк не только нам, а всем пяти парам сразу, я правильно понял правила? — Неправильно. Урезают только последнему месту. Он выдохнул, коротко и незаметно, будто на секунду действительно поверил в другой сценарий, и тут же спрятал это за новой репликой о том, что раз урезают только последних, у нас есть железное преимущество — быть кем угодно, кроме последних. — Мы не будем последними, — сказал я снова, тем же тоном, каким говорил это утром, и на этот раз добавил: — Ты уже освоил компас за один день. Это быстрее, чем я осваивал узлы для лески в твоём исполнении. Он рассмеялся на это громче, чем шутка того заслуживала, и я решил, что сегодня можно позволить ему выиграть этот обмен без встречной колкости. На обратном пути к лагерю мы наткнулись на Славу с Владом, которые тоже отрабатывали маршрут где-то в глубине острова и теперь возвращались вдоль той же тропы. У Влада на плече висел компас получше нашего, армейского вида, с крышкой на защёлке. — О, паракореши снова вместе, — сказал Слава. — Тренируетесь? Похвально, учитывая, что в прошлый раз вы были четвёртыми из пяти. — Учимся на своих ошибках, — сказал я. — В отличие от некоторых, кто учится на чужих отравлениях. Влад издал звук, отдалённо похожий на смешок, а Слава улыбнулся так, что это можно было принять за добродушие, только если не приглядываться. — Кстати, — сказал он, — слышал, вам урезание пайка не грозит при любом раскладе. У вас же спонсорский контракт с доплатой за участие, разве нет? Не то что некоторым, для кого это единственный доход в этом месяце. Он сказал это легко, будто делился нейтральным наблюдением, глядя при этом не на меня, а на Лёшу. Я не понял, откуда он мог знать про доход Лёши, и решил, что это просто попытка нащупать слабое место наугад, но Лёша на долю секунды сжал челюсть чуть сильнее, чем требовала ситуация, прежде чем ответить с прежней лёгкостью. — У меня доход в этом месяце обеспечен исключительно моим обаянием, — сказал он. — Оно не урезается никакими организаторами. — Завидное самообладание, — сказал Слава и первым двинулся дальше по тропе, Влад молча последовал за ним. Мы дошли до лагеря молча. Откуда Слава мог знать про доход Лёши, я не спросил. Оставшуюся часть пути Лёша молчал дольше обычного, и я заметил, что он дважды оступился на ровном месте, там, где спотыкаться было решительно не о что. Не подвернул ногу, просто потерял равновесие на долю секунды, будто мысли увели его дальше, чем позволяла тропа. — Ты в порядке, — спросил я, когда он споткнулся во второй раз. — В полном. Просто тропа тут неровная. — Тропа тут ровная, как стол. — Тогда неровный я, — сказал он и первым ускорил шаг, будто хотел закрыть тему темпом, а не словами. У навеса нас дожидался планшет связи, мигающий уведомлением. Сообщение было от Ильи, адресованное нам обоим. «как продвигается робинзонада. саня переживает что вы там от голода начнёте есть друг друга в переносном смысле разумеется» — В переносном смысле, — прочитал Лёша вслух и хмыкнул с прежней лёгкостью. — Илюша аккуратно подбирает слова, обожаю. «ешьте рис, — напечатал я. — на друг друга калорий не хватит» Данила вклинился отдельным сообщением. «как плечо у парадеича. не геройствуй, если тянет, скажи медику». «терпимо, — напечатал я. — если что скажу» «скажешь, знаю я твоё терпимо», — ответил Данила, и на этом тема закрылась сама собой, без дальнейших уточнений с его стороны, будто он и не ждал другого ответа, просто хотел, чтобы это было сказано вслух хотя бы раз в переписке. Ответ от Сани пришёл, как всегда, мгновенно. «а мне тут до сих пор кисель не завезли, если что второй челлендж без киселя я объявляю забастовку от лица всего сквада» — Забастовка от лица всего сквада, — сказал Лёша, забирая у меня планшет, чтобы дописать что-то от себя, и на секунду задержал палец над экраном, будто подбирал слова тщательнее обычного. Потом стёр то, что начал печатать, и вместо этого написал что-то короткое про кисель, отправил и вернул планшет координатору. Я не спросил, что он стёр. Мы шли к воде проверять сети, и день продолжился так же, как продолжался бы любой другой: улов оказался скромным, зато достаточным, а вечером мы снова сидели у костра, где Лёша разделывал рыбу быстрее и увереннее, чем справлялся с чем-либо ещё за день. Порций получилось на грани, одна заметно меньше другой, и я, раскладывая ужин по мискам, без объяснений отодвинул большую часть в его сторону. — Ты чего, — сказал он, глядя на разницу в порциях. — Тебе тоже нужно есть, ты нас весь день по этой тропе водил. — У меня был плотный завтрак. — У нас был одинаковый завтрак. — У меня организм эффективнее усваивает калории. Спортивная подготовка. — Спортивная подготовка не отменяет физику, Блондинка. Если ты голодный, так и скажи, я не откушу у тебя руку за половину рыбы. — Я не голодный. Ешь. Он посмотрел на меня с прищуром, явно не поверив ни единому слову, но спорить не стал, и молча съел свою часть до последнего куска, время от времени поглядывая на мою миску, будто проверял, не подложу ли я себе добавки украдкой. Я не подложил. За едой он снова стал самим собой в той мере, в какой это вообще было возможно после ночи без сна: шутил про наш стол, который за день так и не перестал крениться в сторону моря, придумывал названия для крошечной рыбы, которую поймал вчера, будто у неё была карьера, достойная мемориала. Я слушал и отвечал через раз, наблюдая, как он то и дело моргает дольше обычного, борясь с усталостью, которую не признавал вслух ни разу за весь вечер. — Кстати, — сказал он, когда мы уже гасили угли перед сном, — про сегодняшнюю ночь. Забудь, ладно? Не в смысле забудь, что я псих, а в смысле не смотри на меня теперь так, будто ждёшь повторения каждую ночь. — Я не жду повторения. Я просто буду знать, где тебя искать, если что. Он ничего не ответил на это, только сунул руки в карманы шорт, где утром лежал бесполезный здесь телефон, и первым пошёл к палатке. Угли за его спиной чуть слышно потрескивали, оседая в золу.