Кола со льдом.

Парень по имени Мэй сидел за столом в своей комнате и писал очередные конспекты. Это был не просто конспект, это был его личный ад, распечатанный на листе А4. Тёмные круги под глазами выдавали бессонную ночь, а мелкий почерк на третьей странице уже начинал расплываться в глазах. Он был раздражён, уставшим, невыспавшимся и загнанным в угол бесконечным потоком дедлайнов, как самый настоящий студент, который уже забыл, когда в последний раз спал больше четырёх часов. На столе стояла кружка с остывшим чёрным кофе, которую он то и дело подносил к губам в надежде, что этот горький эликсир вернёт ему способность мыслить. Комнату освещала только настольная лампа, отбрасывая резкие тени на его лицо и стопки книг. За окном уже начинал золотиться закат, но для Мэя это был просто сигнал, что времени до сдачи работы осталось ещё меньше. Он прикрыл глаза на секунду, чувствуя, как всё тело ноет от долгого сидения на неудобном стуле. Мысли путались. «Ещё один абзац... ещё один чёртов абзац...» — шептал он себе под нос. Пальцы судорожно сжимали ручку, а на лбу выступила лёгкая испарина от напряжения. Он уже не понимал, что именно пишет — слова сливались в бессмысленный поток символов, и каждый новый абзац давался с невероятным трудом. В такой момент любое отвлечение казалось катастрофой. Особенно если это отвлечение было в виде звонка от человека, который не умеет чувствовать границы. И тут его телефон, лежавший на краю стола, завибрировал и заиграл трелью. Мэй вздрогнул от неожиданности, чуть не опрокинув кружку. Ледяная волна раздражения прокатилась по телу. Он схватил телефон, готовый выдать порцию гнева любому, кто посмел его отвлечь. На экране горело имя: «Хейко. Никогда не бери трубку.» Мэй сжал челюсти. Он знал, что Хейко звонит не по делу. Хейко никогда не звонил по делу. Он звонил, чтобы рассказать о каком-то дурацком видео с котами, или выкинуть тупую шутку. Но сейчас Мэй не мог гулять. У него был конспект. У него была учёба. У него была жизнь, которая рушилась на глазах, и Хейко, казалось, был единственным, кто этого не замечал. — Какого чёрта, — прошипел Мэй, но трубку всё-таки взял, нажав на кнопку ответа. Он не знал, зачем это сделал. Может быть, надеялся, что Хейко на этот раз скажет что-то важное. Или просто хотел сорвать злость на ком-то, кто не сможет ответить ему тем же. — Мэй! Привет! — раздался в трубке бодрый и весёлый голос Хейко, резко контрастирующий с унылой атмосферой комнаты. — Чем занимаешься? — Работаю, — отрывисто бросил Мэй, сжимая ручку так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Что тебе нужно? Если ты снова звонишь, чтобы сказать мне, что нашёл в интернете кота с квадратными ушами, я клянусь, я приду к тебе домой и выкину твой телефон в окно. — Нет-нет, — засмеялся Хейко, и в этом смехе послышалась та самая беззаботность, которая бесила Мэя больше всего. — Я по делу! Серьёзно! Слушай, у меня тут идея... Ты знаешь, над чем мы с Даней и Лианом смеялись полчаса? Мы придумали прозвище для твоего преподавателя по истории! Только представь — мы называем его «Профессор Панцирь», потому что он выглядит как черепаха, которая забыла, что она черепаха, и пытается быть строгой акулой. И ещё он носит этот ужасный коричневый пиджак, который, кажется, помнит ещё Советский Союз... Мэй слушал, чувствуя, как раздражение медленно, но верно перерастает в холодную ярость. Хейко продолжал тараторить, не замечая, что на том конце провода никто не смеётся. — ...а когда он говорит «Итак, молодые люди», я каждый раз жду, что он добавит «слушайте сюда, мои маленькие идиоты»! Представляешь? Мы с Даней чуть не лопнули от смеха! — Хейко, — голос Мэя стал низким и опасным, как предгрозовая тишина. — Ты позвонил мне, чтобы рассказать о том, как вы с Даней ржёте над моим преподавателем? Ты прервал меня на трёхчасовой писанине, чтобы я посмеялся над его пиджаком? — Ну, я просто подумал, что тебе тоже понравится! — голос Хейко на секунду сбился, но он быстро пришёл в себя. — Ты же любишь такие штуки! Помнишь, мы на прошлой неделе придумали прозвище для твоей соседки по общаге, которая вечно жалуется на шум? «Тётя Сирена», потому что она орёт как корабельный гудок... — ХЕЙКО! — рявкнул Мэй, вскакивая со стула. Стул с грохотом отлетел в сторону и ударился о стену. — Ты хоть слышишь себя?! У меня дедлайн! У меня три конспекта, которые надо сдать завтра утром, иначе меня отчислят к чёртовой матери! А ты звонишь мне, чтобы пошутить про преподавателя и соседку?! Мне плевать на ваши тупые прозвища! Мне плевать на то, как выглядит его пиджак! Я тут пытаюсь спасти свою академическую жизнь, а вы с Даней сидите и придумываете шутки для пятилетних детей! В трубке повисла тишина. Мэй тяжело дышал, чувствуя, как кровь стучит в висках. Он сжимал телефон так сильно, что пластик начал трещать под пальцами. Его трясло — от усталости, от злости, от бессилия. Хейко, этот вечно весёлый и беспечный идиот, понятия не имел, что такое реальные проблемы. Он жил в своём мире, где всё решалось смехом и шутками, и даже не замечал, как топчет чужие чувства. — Мэй... — голос Хейко стал тихим и испуганным. — Я просто хотел тебя развеселить. Ты последнее время такой хмурый, и я подумал... — Ты подумал? — перебил его Мэй, и его голос дрогнул от сдерживаемых слёз — от злости, от обиды, от беспомощности. — Ты вообще умеешь думать, Хейко? Или твой мозг занят только тем, чтобы придумать следующую тупую шутку? Я тут, блядь, ночей не сплю, я забыл, когда в последний раз ел горячую еду, а ты звонишь мне, потому что тебе скучно? Потому что тебе захотелось посмеяться? — Я не хотел тебя обидеть, — голос Хейко дрогнул, и в нём послышались нотки паники. — Мэй, прости, пожалуйста. Я серьёзно. Я просто... — Ты просто хотел, чтобы я был твоим клоуном, — холодно сказал Мэй, чувствуя, как внутри всё остывает. Усталость брала своё, превращая ярость в ледяное равнодушие. — Ты не думаешь о других, Хейко. Ты всегда думаешь только о том, как бы повеселиться. А когда кто-то не разделяет твоё веселье — ты обижаешься, как маленький ребёнок. Знаешь что? Я больше не хочу быть частью твоего цирка. — Мэй, нет, пожалуйста, я серьёзно извиняюсь, я больше никогда... — Засунь свои извинения себе в жопу! — крикнул Мэй, чувствуя, как голос срывается на хрип. — Не звони мне больше. Он бросил трубку, с силой отшвырнув телефон на кровать. Тот глухо стукнулся о подушку и затих. Мэй стоял посреди комнаты, тяжело дыша, упёршись ладонями в стол. Конспект перед глазами расплывался — то ли от слёз, то ли от усталости. Он медленно опустился обратно на стул, обхватив голову руками. Тишина в комнате оглушала. Слышно было только, как тикают часы на стене да шумят машины за окном. Мэй закрыл глаза, пытаясь успокоиться, но внутри всё дрожало — от обиды, от холода, от того, что он только что накричал на человека, который был его другом. Нет. Он был другом. Был. А теперь — кто знает. Мэй провёл ладонью по лицу, чувствуя, как влажные дорожки остаются на пальцах. Он вдруг понял, что в комнате холодно — окно было открыто настежь, и вечерний ветер трепал занавески. Но Мэй не мог заставить себя подняться и закрыть его. Он просто сидел, глядя на чёрный экран телефона, и ждал, когда сердце перестанет колотиться так бешено. Телефон на кровати затих. Больше никаких звонков. Хейко, видимо, услышал всё, что хотел. Мэй выдохнул, чувствуя, как пустота заполняет грудь. И вдруг понял, что ему страшно — не от того, что он наговорил, а от того, что после этого разговора, возможно, ему придётся справляться со всем этим в одиночку. Но он слишком устал, чтобы думать об этом сейчас. Он повернулся обратно к столу, снова взял ручку и попытался писать. Пальцы дрожали, буквы получались кривыми и нечитаемыми. Но Мэй продолжал — потому что не мог позволить себе остановиться. В конце концов, никто не придёт и не спасёт его. Особенно те, кто не умеет думать ни о чём, кроме дурацких шуток.