Между нами.

      Дэн не помнил, как оказался в этой комнате.       Вообще-то он помнил. Он просто не хотел помнить. Не хотел прокручивать в голове последние полчаса: как стоял в боксах, как слушал брифинг, как смотрел на телеметрию и вдруг перестал понимать, что означают цифры. Как инженер что-то спрашивал, а Дэн смотрел сквозь него, и голос доносился будто из-под воды.       — Риккардо, ты слышишь? Красные шины на первый сектор, потом переход на жёлтые. Риккардо?             Я слышу. Я всё слышу. Я просто...       — Да, — сказал он вслух. Собственный голос показался чужим — глухим, как через подушку. — Красные. Потом жёлтые. Понял.       Он не понял. Он вообще ничего не понимал. Перед глазами всё плыло, строчки на планшете сливались в одно серое пятно, а в ушах стоял странный звон, тонкий, противный, как комар над ухом.             Это просто квалификация. Просто грёбаная квалификация. Ты делал это тысячу раз.       Инженер хлопнул его по плечу и отвернулся к мониторам. Дэн постоял ещё секунду, глядя в одну точку, а потом вдруг понял, что больше не может находиться в этом помещении.             Не могу. Я не могу.       Он вышел стараясь не бежать. Просто вышел.             Шаг. Ещё шаг. Ещё.             Не беги. Если побежишь — они заметят. Если заметят — начнут спрашивать. Если начнут спрашивать ты не сможешь ответить. Ты даже дышать не можешь.       Коридор паддока плыл перед глазами, как в замедленной съёмке. Люди проходили мимо, механики, инженеры, кто-то из прессы и каждый из них мог посмотреть на него. Каждый мог заметить. Каждый мог спросить.             Не смотрите на меня. Пожалуйста. Только не сейчас.       Он толкнул первую попавшуюся дверь.       Шинная комната. Дальняя, маленькая, заставленная стопками резины в термочехлах. Здесь никого не было. Воздух пах резиной и сухим теплом. Аварийная лампа горела над дверью, отбрасывая тусклый оранжевый свет на стены.       Дэн прислонился спиной к стопке покрышек и сполз вниз.       И только тогда понял, что не может дышать.       Не в том смысле, в каком говорят «перехватило дыхание». Нет. По-настоящему не мог. Воздух застревал где-то на полпути, упирался в невидимую стену и не шёл дальше, грудная клетка сжалась не от эмоций, а физически, будто на неё накинули ремни и затягивали, затягивали, затягивали.       Он попытался вдохнуть глубже. Не вышло. Воздух застрял в горле. Дэн захрипел.             Давай. Давай, дыши. Это просто воздух. Ты умеешь дышать. Ты делал это всю свою жизнь.       Тело не слушалось. Сердце колотилось где-то в горле быстро, с перебоями, как двигатель, который вот-вот заглохнет. Пальцы онемели. Перед глазами плыли чёрные точки.             Я не могу. Я не могу туда идти. Я не могу сесть в машину. Я не могу.       Мысль ударила, как разряд тока. Дэн зажмурился. Сжал кулаки.       Трасса мокрая. Трасса всегда мокрая после того дня. Даже когда сухо она мокрая. Даже когда солнце она мокрая. Ты выходишь на прямую, и видимость падает до нуля, и ты знаешь, что где-то там, в этой стене воды, может быть что угодно. Может быть авария. Может быть красный флаг. Может быть...             Нет. Не думай об этом. Не думай.       Он думал. Он не мог не думать. Картинки вспыхивали перед глазами несвязанные, рваные, как старая киноплёнка, которую зажевало в проекторе. Мокрая трасса. Дождь. Ещё дождь. Чей-то болид, развернутый поперёк дороги. Жёлтые флаги. Красные флаги. И тишина. Та самая страшная тишина, которая бывает только после красного флага, когда никто не знает...             Я не хочу. Я не хочу туда идти. Я не могу.       Он вцепился пальцами в плечи крепко, до боли, до синяков. Его колени были подтянуты к груди, и он раскачивался вперёд-назад, вперёд-назад, не замечая этого. Со стороны, наверное, выглядело жутко. Но он не думал о том, как выглядит. Он вообще ни о чём не думал, кроме одного: я не могу сесть в эту машину.             И одновременно – я должен.       Потому что он – Риккардо. Медоед. Улыбка паддока. Парень, который никогда не сдаётся. У него спонсоры, контракт, команда, механики, которые возятся с его болидом с пяти утра. У него миллионы болельщиков, которые ждут. У него...             Я не могу их подвести. Я не могу сказать, что мне страшно. Мне нельзя.       Воздух закончился. Вообще. Дэн открыл рот, но вдох не получился, только сипение, жалкое, сдавленное. Он закашлялся. На глазах выступили слёзы не от эмоций, просто рефлекс, тело боролось за кислород, которого не было. Чёрные точки перед глазами слились в одну большую кляксу. Сердце молотило так, что он слышал его в ушах – бух, бух, бух, — неровно, с перебоями.             Я сейчас умру.       Глупая мысль. Он знал, что от панической атаки не умирают. Он читал об этом. Но тело не читало, тело кричало опасность, опасность, опасность, и адреналин хлестал в кровь, и сердце рвалось из груди, и он ничего, ничего, ничего не мог с этим сделать.             Помогите.       Он не мог сказать это вслух. Голоса не было. Только хрип.             Пожалуйста. Кто-нибудь.

***

      Жюль зашёл в шинную комнату только потому, что забыл запасной визор.       Вообще-то это была не его зона. Шины Marussia хранились в другом конце паддока. Но кто-то из механиков перепутал боксы, и теперь Жюль уже третий раз за неделю искал свои вещи не там, где оставил. Он открыл дверь, ожидая увидеть стеллажи с резиной и замер на пороге.       В углу, на полу, сжавшись в комок, сидел Дэн.       Его колени были подтянуты к груди, руки вцепились в плечи, пальцы побелели от напряжения. Он раскачивался вперёд-назад, вперёд-назад, и со стороны это было похоже на детский испуг, на животный ужас, на что-то, что нормальные люди не должны видеть.       И он не дышал.       То есть он пытался, Жюль слышал эти попытки. Рваные, судорожные вдохи, которые обрывались на полпути и переходили в сипение. Слишком быстрые. Слишком мелкие. Бесполезные.       Жюль знал этот звук.       Он слышал его однажды, давно, в младших формулах, когда один из его напарников по команде сорвался перед финалом чемпионата. Тогда Жюль не знал, что делать. Растерялся. Позвал врача.       Сейчас врача звать не хотелось.       Он тихо прикрыл за собой дверь. Отсёк шум паддока, голоса, шаги, гул моторов на треке. Дэн даже не заметил. Он был где-то не здесь, где-то глубоко внутри себя, в том месте, где трасса всегда мокрая, а видимость всегда ноль.       Жюль не спросил «ты в порядке?». Он знал ответ. Вместо этого он просто подошёл. Опустился на холодный бетон плечом к плечу и положил ладонь Дэну на спину.       Между лопаток. Туда, где билось сердце.       Дэн вздрогнул от прикосновения, всем телом, как от удара током. Попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый, сдавленный звук. Даже не слово. Даже не всхлип. Просто звук.       — Тш-ш-ш, — тихо сказал Жюль. — Не говори. Тебе не нужно говорить.       Дэн затряс головой. Его губы шевелились, но голоса не было. Только сипение. Только рваное, судорожное дыхание. В его глазах, широко распахнутых, покрасневших, стояла паника пополам с отчаянием.             Я не могу. Я не могу. Я не могу туда.       Жюль не спрашивал «куда». Он уже понял.       — Ты не должен, — сказал он. — Слышишь? Ты никому ничего не должен.       Дэн снова затряс головой, яростно, отчаянно. Его пальцы вцепились в плечи ещё крепче, и Жюль увидел, как побелели костяшки. Увидел, как дрожат губы. Увидел слёзы, не те, что льются ручьём, а те, что стоят в глазах и не проливаются, потому что тело слишком занято паникой, чтобы плакать.       — Я... — выдохнул Дэн. И больше ничего. Голос сорвался.       — Не говори, — повторил Жюль. — Просто слушай мой голос. Только мой голос. Больше ничего не существует. Ни трассы. Ни квалификации. Никого. Только ты и я в этой дурацкой комнате с покрышками.       Он начал дышать – медленно, нарочито громко, чтобы Дэн слышал.             Вдох. Раз, два, три, четыре.             Выдох. Раз, два, три, четыре.       Ладонь на спине Дэна двигалась вместе с дыханием, не давила, не направляла, просто была. Якорь. Единственная твёрдая точка в мире, который рассыпа́лся на куски.       Дэн попытался вдохнуть с ним. Воздух застрял. Он захрипел.       — Ничего, — сказал Жюль. — Ничего страшного. Ещё раз. Не торопись.             Вдох.       Дэн вдохнул – на треть, на четверть, но вдохнул.             Выдох.       Выдохнул – с судорожным всхлипом, но выдохнул.       — Хорошо. Ты молодец. Ещё.       Он не считал минуты. Не знал, сколько они так сидят. Время перестало иметь значение в этой комнате, под оранжевым светом аварийной лампы, не было ни гонки, ни прессы, ни ожиданий. Только два человека на холодном полу. Только дыхание. Только ритм, в который Дэн пытался попасть и промахивался, и попадал снова, и снова промахивался.       — Я не... — начал Дэн и осёкся. Сглотнул. Попытался снова: — Я не могу... туда...       — Знаю, — сказал Жюль.       — Я должен... все ждут... команда...       — Знаю.       — Я не могу их... не могу сказать... не могу...       Слова выходили рваные, перемежаемые судорожными вдохами. Он говорил и задыхался одновременно, как будто каждое слово отнимало воздух, которого и так не было.       — Я трус, — выдохнул он. — Я просто... трус...       Жюль накрыл его кулак ладонью, пальцы Дэна всё ещё были сжаты в тяжёлый кулак.       — Ты не трус, — сказал Жюль. — Ты человек. Которому страшно. Это разные вещи.       — Я не могу... всем сказать... что мне страшно...       — Поэтому ты не говоришь. Поэтому ты сидишь здесь и задыхаешься в одиночку.       Дэн всхлипнул – на этот раз по-настоящему. Воздух наконец прорвал невидимую стену, и получился звук, похожий на смех и плач одновременно. Из глаз потекли слёзы, не от облегчения, а от того, что тело больше не могло держать всё это внутри.       — Я не хочу умирать, — прошептал он. — Я не хочу... как...       Он не договорил. Не смог.       Жюль не спросил «как кто». Он знал. Они оба знали. Трасса мокрая. Видимость ноль. Где-то там, в этой стене дождя...       — Ты не умрёшь, — сказал Жюль. Его голос звучал так же спокойно, как всегда, но ладонь, лежащая поверх кулака Дэна, сжалась крепче. — Я тебе обещаю. Ты сядешь в эту машину, и ты проедешь эту квалификацию, и ты вернёшься. А потом мы будем сидеть на набережной и спорить, кто кого обогнал в две тысячи шестом. Помнишь?       Дэн всхлипнул. Кивнул.       — Ты меня таранил, — прошептал он.       — Я тебя тактически подвигал. Это другое.       Из горла Дэна вырвался звук, что-то среднее между смехом и рыданием. Но это был прогресс. Это был первый звук за последние десять минут, который не был паникой.             Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Они дышали вместе. Ритм наконец стал общим. Сердце всё ещё колотилось, но уже не в горле, в груди, где ему и положено. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не сводило судорогой.       Дэн поднял голову.       Жюль смотрел на него. Не с жалостью. Не с тревогой. Просто смотрел, спокойно, как на трассу перед стартом. И в его глазах было что-то, что Дэн не мог назвать. То ли нежность. То ли обещание. То ли просто тихое «я здесь».       — Лучше? — спросил Жюль.       Дэн облизнул пересохшие губы. Голос всё ещё не слушался толком, но он смог выдавить:       — Немного.       — Хорошо.       Жюль убрал руку с его спины, медленно, как будто нехотя. И вдруг стало холодно. Но в груди, там, между лопаток, всё ещё было тепло.       — Я пойду, — сказал Дэн. Его голос звучал хрипло, но твёрже, чем минуту назад. — У меня квалификация через двадцать минут.       — Я знаю.       — Я всё ещё не хочу.       — Я знаю.       Дэн поднялся. Колени дрожали, но он устоял. Отряхнул комбинезон. Провёл ладонью по лицу стирая влагу, не разбирая, где слёзы, а где пот. Пригладил кудри – бесполезно.       — Но я пойду, — сказал он.       Жюль кивнул. Поднялся следом. И вдруг, без предупреждения, без разрешения, притянул Дэна к себе.       Не медвежьи объятия, как у Дэна. Другое. Крепкое. Короткое. Ладонь между лопаток, туда, где всё ещё билось сердце, уже спокойнее, уже ровнее.       — Ты вернёшься, — сказал Жюль ему в плечо. — И мы будем спорить про две тысячи шестой.       Дэн выдохнул. Обнял в ответ, осторожно, как будто боялся, что если сожмёт слишком сильно, это всё исчезнет.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Они разомкнули объятия. Жюль поправил воротник своей идеально белой поло. Дэн потёр глаза тыльной стороной ладони.       — Ты так и не взял свой визор, — сказал он.       — Найду другой.       Дэн кивнул. И пошёл к двери.       У порога он остановился. Обернулся. Жюль всё ещё стоял посреди комнаты, в оранжевом полумраке, и смотрел на него.       — Жюль.       — М?       — Я... — Дэн запнулся. Я не знаю, что бы я без тебя делал. Я не знаю, почему ты вообще со мной возишься. Я не знаю, как сказать это так, чтобы ты понял. — Увидимся после квалы.       Жюль улыбнулся уголками губ, тихо.       — Увидимся.       Дэн вышел в коридор. Шум паддока ударил по ушам, но теперь он не оглушал – просто был. Просто фон. Где-то гудели моторы, кто-то кричал в рацию, и солнце, пробиваясь сквозь окна технической зоны, рисовало на полу золотые квадраты. Обычный день. Обычная квалификация.       Дэн поправил шлем под мышкой и пошёл к боксам Red Bull.       Страх никуда не делся. Он всё ещё сидел где-то под рёбрами, холодный ком, который ждал своего часа. Но теперь рядом с ним было кое-что ещё. Тёплая точка между лопаток. Ритм – общий, ровный, как прибой. И голос, который сказал ты не трус, так просто, как будто это была самая очевидная вещь на свете.             Ты не трус. Ты человек, которому страшно. Это разные вещи.       Дэн застегнул комбинезон. Надел шлем. И сел в машину. Квалификация началась.