Лепестки роз

Начиналось все незаметно, да и так давно, что нельзя было что-то понять и заподозрить сразу. Также незаметно расцветали новые грани чувств, которые с каждым днём напоминали о себе все больше и все чаще. Феофан не мог сказать, когда все свернуло не туда и когда же в его, казалось бы, бездушной и исключительно эгоистичной натуре возросли зачатки чего-то большего, чем простая симпатия. Они почти как лианы обвивали сердце, сдавливая и напоминая о себе с каждым биением. Хотя, Панталоне знал наверняка виновника происходящего. Зандик. Ох, это имя он будет помнить до конца своей жизни, и неважно, когда ее конец наступит и наступит ли вообще. Образ этого человека отпечатался на подкорке головного мозга, приходя во сны при любой удобной и не очень возможности, а воспоминания с его участием появлялись чаще, чем должны были. Феофан до сих пор помнит тот день, когда они впервые встретились, будто это было вчера.

***

Тогда его бизнес провалился, а его самого продали, и он попал в руки безумного, как казалось тогда, ученого Фатуи. О Втором предвестники Дотторе, несмотря на его довольно молодой возраст, ходило много слухов, каждый из которых страшнее и любопытнее другого. Но Панталоне, будучи всегда человеком самоуверенным и высокомерным, не кинулся в ноги, прося о пощаде. Да он и так был изрядно измотан, все же без боя он не дался в руки, поэтому хоть сознание было и ясным, но все тело саднило, живот скручивало от острой боли, а перед глазами периодически все плыло. Остальные подопытные же все кричали, стонали, пытались вырваться, с безумным взглядом плевались слюной, пытаясь найти лазейку, чтобы задержать эксперименты. Феофан на это закатывал глаза, кривясь от громких криков и смотря на все через полуприкрытые глаза, пытаясь не обращать внимания на собственную боль и чувство унижение, прибывающее волнами после этого позорного избиения и продажи на эксперименты. Очевидно, что уже ничего не поможет, так смысл тратить силы и нервы на ещё большее унижение? Как говорят, слезами горю не поможешь. Поэтому Панталоне оставалось только осматривать лабораторную самого Второго предвестника. Те люди довольно быстро пришли в негодность, как обмолвился Дотторе. Но сам Феофан все ещё был цел, чему был крайне удивлен. К чему эта медлительность? — И что ты думаешь насчёт всего этого? — внезапно обратился к нему Доктор, склоняясь ближе к лицу и позволяя осмотреть маску на лице в деталях. И как он только видит через нее? — Все это...весьма занятно, — проговорил Феофан, отчего-то расплываясь в улыбке, наблюдая как качаются чужие голубые волосы у маски, что не давала заглянуть в глаза и прочесть эмоции. — С чего такие вопросы, господин Доктор? — Занятно, значит, — усмехнулся Дотторе, неспешно ходя из стороны в сторону. — Твое имя? — Феофан Сергеевич Вексель, — отчеканил мужчина, не отрывая глаз от Доктора. — Однако, вы это наверняка уже знаете. — Вот как, — Дотторе разразился громким хриплым смехом, что в тишине лаборатории казался устрашающим, но дергающим за неизвестные нити в глубине души. — И как, явился к тебе бог? — Да кому нужны эти боги? — не удержался от едкого комментария и скривился Феофан, готовясь чуть ли не плеваться кровью от презрения и ненависти. — Эти существа лишь любят поиздеваться, создав такой мир, где человеческие усилия не значат ничего, если эти же самые боги не избрали тебя. Кто смеет распоряжаться моей судьбой вместо меня? Этот мир давно прогнил, он несправедлив и ничтожен. Ненавижу их всех. — А ты любопытный человек, Феофан, — почти безумная улыбка охватила лицо Доктора, пока руки слегка дрожали, будто в предвкушении чего-то одного ему известного. — Я знаю твою историю, и у меня есть предложение. Если ты хочешь поменять этот мир и систему, поработившую всех, то присоединяйся ко мне. Тебе повезло, что я занимаюсь различными экспериментами, в том числе ищу способ избавиться от судьбы и самому писать ее. — Хочу, — в глазах загорелись шальные огоньки и безумная идея, желание показать всем людям и богам, что даже обычный человек способен менять мир, даже если судьба говорит об обратном. — Тогда, добро пожаловать в мою скромную обитель, — произнес Дотторе, все также безумно улыбаясь.

***

Панталоне, задумываясь о том дне, до сих пор не мог понять, из-за чего Дотторе вдруг обратил на него внимание, предложил сделку и сделал своим подчинённым. И как бы он не спрашивал, вразумительный ответ получить не смог. А Феофан часто иронично размышлял над тем, что бог действительно явился к нему. И этот бог — Зандик собственной персоной, что, зная смысл этого имени, звучало слишком комично. И говоря об их соглашении, Феофан ни минуту не пожалел, с каждым годом все больше утверждаясь в том, что это самое правильное его решение. По началу он был простым банковским работником, хотя даже там не обошлось малой кровью, однажды, мягко говоря, по случайности угодил в перестрелку, из-за чего шальная пуля попала в плечо, а Зандик после лечил его, удивляясь, откуда у обычного работника такое ранение. Но благодаря рекомендациям Второго предвестника и собственным умениям работать с финансами, Феофан Сергеевич стал Одиннадцатым предвестником, Дельцом. Работы стало гораздо больше, ответственности тоже, но что осталось неизменным, это присутствие Дотторе в его жизни. Правда, теперь уже не одного. Панталоне не вдавался в подробности, все же он никогда не был знатоком в подобной науке, но Зандик с помощью технологий Кэнри'ах, кажется, методике разделения души и деления воспоминаний создал сегментов. Феофан, увидев каждого, долго всматривался и для собственного интереса изучал их. Да, все эти сегменты — Зандик, просто в разных временных промежутках, но вместе с этим они были разными, даже не верилось, что человек настолько меняется на протяжении всей жизни. Однако, что удивило Панталоне не меньше, — это отношение каждого сегмента к нему. Оно было почти одинаковым. Различались только способы обратить на себя лишнее внимание и, как ни странно, помочь ему самому, когда это требуется. И пока Делец выполнял свою часть соглашения, финансируя различные проекты почти всегда и меняя всю банковскую систему изнутри, становясь чуть ли не богатейшим человеком Тейвата, Зандик стремился изготовить совершенный эликсир бессмертия. Да, Панталоне и раньше принимал разные его варианты, что помогло несколько замедлить старение, но все же не было того эликсира, который бы полностью остановил процесс старения и позволил жить вечно. Не было до одного момента. Смерть оригинального Зандика наступила слишком неожиданно даже для него. Делец знал, что несовершенный эликсир бессмертия не действовал на Дотторе, сколько бы тот не принимал, и видел, как тот стареет, передвигаясь только с тростью. Но Феофан не мог представить, что это случится в восемьдесят пятый день рождения Зандика. Он даже не успел попрощаться, увидев лишь холодный окоченевший труп на операционном столе, вокруг которого столпились все сегменты, размышляя и обсуждая, как исследуют организм главного. Он даже не знал, почувствовал ли он испуг, шок или удовлетворения. Этот момент стёрся из памяти, оставляя после себя глухую пустоту и растерянность. Ночь после его смерти была слишком холодной, слишком черной и слишком страшной. А во сне только и виделся труп его бога на операционном столе. Да, Панталоне оставался бесчувственным, эгоистичным, высокомерным человеком, особенно после того, как его карьера шла в гору, а власть оставалась у него в руках, но даже он не мог объяснить то странное скрипящее чувство на душе, когда видел мертвое тело своего партнёра?, друга?, коллеги? Делец, понимая, что чем больше он думал об этом, тем сильнее беспокоился и тревожился, решил отложить все в дальний ящик и заняться работой, ее действительно было много. А эликсир бессмертия очень скоро был у него на столе, пока тридцать пятый, омега или просто Дотторе смотрел с интересом, странным обожанием и любопытством за любым действием Феофана. Панталоне вскоре заметил, что именно этот Дотторе взял на себя все самое важное и главное, фактически занимая место главного Зандика, который ранее руководил всем. И этот эликсир бессмертия, доработанный сегментами благодаря вскрытию тела Зандика, наконец сработал в полной мере, окончательно замедлив все процессы старения. Это не могло не радовать, но все же было от чего-то неспокойно, тревожно. Понимание, что, а вернее кто использовался для выведении нужной формулы, заставляло чувствовать тошноту каждый раз, когда он принимал эликсир. Хорошо, что от навязчивых и тревожных мыслей спасали работа и сигареты. Феофан курил много и уже довольно долго, но в последнее время зачастил с этим, выкуривая по одной пачке в день, в которой стандартно было по двадцать сигарет. Это помогало от различных дурных мыслей, хоть и убивало легкие, о чем он не один раз слышал от любого из сегментов Зандика. Эта странная, своеобразная забота как-то смягчала странные чувства, бушующие в душе и сердце.

***

Последующие столетия были насыщенными, наполненные различными событиями. Панталоне пережил многое и многих вокруг. Несколько раз чуть бывало не отправился к праотцам, или куда ещё можно отправиться. Все же, когда ты один из самых влиятельных и богатых людей Тейвата нельзя надеяться на спокойную жизнь. Но всегда спасал его Дотторе, его сегменты. Доктор пересадил лёгкие, которые из-за длительного и частого курения окончательно отказали, пересадил кожу из-за химического ожога, полученного при очередном нападении, восстановил иммунитет, благодаря чему аллергия на шерсть альпаки прошла бесследно, банально обрабатывал нос, по случайности разбитый, когда он споткнулся о ножку кровати из-за плохого зрения, буквально достал с того света и пересадил печень, когда Феофана отравили сильным и быстродействующим ядом. И это лишь капля в море. Дотторе заполнил его жизнь, голову и, к сожалению или счастью, душу и сердце. Панталоне не представлял свою долгую жизнь без этого безумного, хитрого, но до дрожи красивого Доктора. Он помнил абсолютно все привычки каждого сегмента, все их предпочтения в еде и сладостях, манеру речи, вообще все. Однако, как бы Делец не говорил, что относится ко всем сегментам одинаково, тридцать пятый лишь посмеется на это, сидя на столе в кабинете Панталоне. Именно этот Дотторе за последние сотни лет сблизился с ним больше всех, окончательно взяв на себя лечение и наблюдение за его состоянием. Он был самым эгоистичным и высокомерным из всех сегментов, но от того был самым притягательным, стоит признать. Отчего-то, именно его хотелось называть исключительно Зандиком, не Дотторе, не Доктором, не кем-то ещё, просто Зандиком. Забавно, учитывая, что все сегменты и есть Зандик? Но Панталоне никогда не заострял внимание на этом. Феофан не мог понять, когда позволил сблизиться с кем-то настолько, что о нем самом знают абсолютно все, а почти все эмоции и чувства читаются по одним глазам и жестам. Хотя, идея отгородиться и быть неприступным для всех изначально была провальной, когда он только познакомился с оригинальным Зандиком ближе, позволяя лечить себя и проводить огромное количество операций, а его история болезни по размерам походила на приличного размера книгу. Они были, вероятно, по общепринятым нормам, друзьями. Хотя это слово очевидно было слишком простым и неподходящим для того, чтобы описать взаимоотношения между Дотторе и Панталоне. Но Феофан вскоре понял, что задерживает взгляд больше, чем положено, думает о нем чаще, чем должен, и позволяет себе на секунду-другую задержать руку при касании, а понимание, что во время многочисленных хирургических вмешательств его видели полностью обнаженным, почему-то заставляло покрываться неуместным румянцем. Делец знал, что это катастрофа, непозволительно и смехотворно, учитывая взгляды самого Дотторе на подобные проявления чувств. И сам Панталоне кривился и хмурился, понимая природу своих эмоций и желаний. И он не мог допустить, чтобы об этом узнала хоть одна душа, хоть кто-то, иначе случится непоправимое, а его собственное чувство достоинство разобьётся на мелкие осколки.

***

Феофан, качнув головой и зажмурившись, прогонял назойливые мысли и воспоминания прошлого. Работа замедлялась из-за этих чувств и эмоций, а на столе все ещё было достаточно бумаг, необходимые просмотреть. Проблемы добавляли к тому же странная тяжесть в груди и трудности при дыхании, Панталоне натурально хрипел, будто простыл. Делец хмурился, стараясь пока не обращать внимания, возможно просто слишком часто и много курил в последнее время, ничего необычного. Симптомы были знакомы, и Феофан надеялся, что обойдется без очередной пересадки лёгких. Так не хотелось чувствовать ту боль после операции, пока в нос забивается запах медикаментов. Даже несмотря на частоту пребывания в лаборатории Дотторе в качестве пациента, Панталоне все ещё не привык к этому, потому и не горел желанием там оказаться снова в ближайшее время, как и не хотелось выслушивать очередную недовольную речь о вреде курения и что Феофан не ценит чужого труда, раз снова портит лёгкие курением. Количество бумаг на столе медленно уменьшалось, что радовало. В пятничный вечер не хотелось задерживаться на рабочем месте больше положенного, как бы сильно он не любил доводить все до идеала, оставаясь до поздней ночи и перерабатывая. Делец, слегка кашляя в кулак, в очередной раз перечитывал заявку на финансирование от Марионетки, в котором в подробностях описывалась суть экспериментов и их важность. Хотя важность для Фатуи или самой Сандроне — это ещё непонятно. Панталоне и так откладывал это дело до конца, находя множество оправданий, чтобы не выдавать финансирование, из-за чего отложить зяавку и в этот раз не получится. Марионетка и так из раза в раз жалуется, что, видите ли, Делец в мгновение ока подписывает все возможные заявки о финансировании Дотторе, пока ей ничего не достается. Не то, чтобы это неправда, Феофан действительно почти всегда одобрял финансирование на проекты Доктора, за все время он всего несколько раз отклонил заявки. Однако эксперименты Дотторе были гораздо важнее, особенно помня об их соглашении, и в общем интереснее, чем опыты Марионетки. Феофан, тяжело выдохнув, поправив очки на переносице и прикинув в голове, насколько сильно это ударит по бюджету, все же поставил свою подпись. Ладно, в этот раз пусть Сандроне радуется и наслаждается финансированием. Панталоне отложил перо в сторону, разминая затёкшую шею и спину. Глаза уже болели из-за постоянного напряжения и кропотливой работы, и Делец искренне надеялся, что зрение не ухудшится снова с таким объемом работы. Сейчас бы выкурить одну сигарету, уехать домой и насладиться бокалом хорошего вина, а, и поужинать, конечно. Похоже, со всей этой работой он забыл пообедать. Феофан поднялся из-за стола, аккуратно сложив все документы и заявки, подходя к большому окну уходящему в пол. Делец, наблюдая, как загораются огни Снежной, похлопал по карманам, доставая пачку дорогих сигарет. Вскоре тоненькая сигарета с каким-то ягодным запахом, оказалась во рту, пока ее конец был зажжён. Панталоне сделал одну затяжку, ощущая как дым заполняет лёгкие, а вещества попадают в кровь и разносятся по организму, поступая и в мозг, доставляя долгожданное расслабление и чувство лёгкости. На языке, на удивление, оставался привкус чего-то сладкого лишь с небольшой горечью. Все же сейчас сигареты гораздо вкуснее, чем раньше, да и эффект от них гораздо лучше. За первой последовала вторая, третья. Как внезапно, Феофан закашлялся надрывным кашлем, только и успев выдохнуть дым из лёгких. А чувство тяжести лишь усилилось, будто внутри есть что-то инородное. — Господин Панталоне, вам всё-таки лучше прекратить это бессовестное издевательство и банальное уничтожение лёгких, которые не так давно вам пересадили, — послышался самодовольный голос где-то сбоку, пока его обладатель медленно подходил к нему. — Всего пятая сигарета за этот день, — вскинул бровь Делец, оборачиваясь, и, зажав сигарету между пальцами, наблюдал за Дотторе, подошедшим слишком близко. — Уже лучше, чем двадцать, — хмыкнул Доктор, перехватывая правую руку Феофана, почти нежно забирая из пальцев сигарету. — Но эту сигарету предлагаю разделить на двоих, не нравится мне твой кашель. Дотторе зажал кончик сигареты губами, делая затяжку и позволяя дыму заполнить лёгкие, сразу после этого выдыхая его кольцами. И так, пока она не догорела до фильтра. — Тц, выпендрежник, — закатил глаза Панталоне, отворачивая голову и стараясь не думать о том, что Зандик касался своими губами той же сигареты, которая недавно была зажата между его губ. Ещё сильнее Феофан сопротивлялся своему желанию задержать взгляд на чужих тонких губах, которые так и манили к себе. В груди стало ещё тяжелее. — Чем обязан появлению самого Второго предвестника в моей обители? Кажется, что я не задержался с подписанием всех заявок, так что же? — Всего лишь пришел проверить моего главного пациента и справиться о его здоровье, — хитро протянул Доктор, прожигая взглядом из-под маски спину Дельца. — Как видишь, не зря. Если такой кашель продолжится, то придется заняться лечением. — Несомненно, — Феофан ослепительно улыбнулся, возвращая взгляд на Дотторе. — На этом, прошу меня простить, мой рабочий день закончен и мне пора домой. — Значит, в театр ты не идёшь? — спросил Зандик, хмыкнув, показывая два билета. — Центральная ложа, никого надоедливого рядом, только мы и популярный сейчас спектакль. — Неужели? И откуда они у тебя? — прищурив глаза с подозрением, спросил Панталоне. — Не припомню, чтобы сегодня все предвестники собирались на представление. И на моей памяти, у тебя не бывает лишних денег для таких дорогих развлечений. — Скажем так, что они попали мне в руки совершенно случайно, не пропадать ведь такому? — Доктор улыбался, все также держа в руке билеты. — Идёшь? — Да, — Делец знал, что ему определенно что-то недоговаривают, но он слишком любил различного рода искусство, чтобы упускать хорошую возможность попасть на хорошее выступление. А еще побыть наедине с Дотторе звучало слишком привлекательно, чтобы отказаться. — Тогда прошу, — Зандик передал в руку билеты, выбросив перед этим остатки сигареты в пепельницу, которая все это время была зажата между пальцами. — Театр не ждёт. Доктор заботливо подал длинное утепленное пальто Панталоне, после чего пропустил того вперёд, собираясь последним выйти из кабинета. Перед тем, как ступить в более затемнённый коридор, Феофан увидел едва заметные красные капельки на уголке одного из билетов. Усмехнувшись, Делец спрятал билеты во внутренние карманы пальто и закрыл кабинет на ключ.

***

Хлопья снега оседали на дорогах, превращаясь в сугробы, а по улицам все ещё мелькали прохожие. Иногда проносились счастливые дети, со смехом бросаясь в ещё не убранные рабочими горы снега и кидаясь снежками друг в друга. Холод стоял жуткий, он пронизывал насквозь даже через несколько слоев одежды, заставляя мелко дрожать и сильнее запахивать пальто, утыкаясь носом в мех. Панталоне, быть честным, никогда не переносил холод суровой Снежной, но в последнее время стало особенно тяжело. Возможно, в последнее время он стал особо чувствителен к перепадам температур? — Почему застыл? — спросил Дотторе, спустившись по ступенькам к Феофану. — Задумался, идём, — изо рта вырвалось облачко пара, Делец вновь посильнее запахнул пальто, поднимаясь выше по ступенькам, позволяя Доктору распахнуть массивные двери, чтобы зайти в здание Главного театра Снежной. Панталоне, устало выдохнув, лениво осматривая вестибюль через запотевшие очки, куда постепенно стекались люди. Работники быстро проверяли билеты, помогая незнающим и впервые попадающим сюда людям, рассказывая, куда дальше идти и что делать в ожидании начала. Делец, улыбаясь одной из самых обаятельных улыбок, предоставил два билета в центральную ложу. Работники мгновенно засуетились, стали ещё вежливей и улыбчивей, узнав в них двух предвестников, людей настолько влиятельных и опасных, что обслуживание должно быть на высшем уровне. Феофана и Дотторе сразу же провели к нужному входу, где был отдельный гардероб, чтобы не толпиться вместе с остальными посетителями. Доктор помог снять пальто Дельца, протягивая его работнице, после чего снял уже свой плащ, также передавая его приветливой женщине. Пожелав хорошо провести время, работница скрылась за дверьми. — Как же они все пытаются угодить, — хмыкнул Зандик, сев на один из стульев в комнате, примыкающей к самой ложе. — Смотреть тошно. Потому не люблю все эти светские мероприятия, где нужно с кем-то контактировать. — Люди работают, и я бы тоже был крайне вежлив со Вторым предвестником, слава о котором идёт впереди него. Про себя уже не говорю, — улыбнулся Панталоне, поправляя очки. — Не прибедняйся, господин Девятый предвестник, способный купить весь этот театр махом руки, — Дотторе лениво махнул рукой, очерчивая пространство. — Тебе не к лицу скромность. — Конечно, — со смешком кивнул Феофан, поднимаясь со стула напротив Доктора. — Пора занимать наши места, скоро начнется представление. — После вас, — Дотторе поднялся с места, в поклоне пропуская Дельца вперёд. Панталоне занял одно из удобных кресел, пока справа от него сел и сам Зандик. Маленькие бинокли для лучшего обзора были заботливо оставлены рядом, что для плохо видевшего даже в очках Феофана было кстати. Совсем скоро свет в зале погас, а единственный источник света указывал на сцену, где уже начиналось все действие. Делец с восхищением и искренним интересом наблюдал за происходящим на сцене через бинокль. Неожиданно, Панталоне заметил краем глаза движение рядом, сразу же бросив взгляд на Дотторе и застыв. Доктор снял свою маску, сложив ту на колени, наблюдая уже не так скучающе, как раньше. Похоже, маска как-то мешала обзору, а возможно была другая причина. Зандик не часто снимал свою маску в его присутствии, но при этом, если такое случалось, то Делец не мог отвести взгляд. Это произошло и сейчас, Феофан не успел заметить, как все внимание переключил на Дотторе, принимаясь осматривать черты лица в полумраке. Панталоне не мог объяснить свое желание изучать чужое лицо в деталях, пытаясь запомнить любую морщинку, линию шрамов, обычно скрывающуюся за маской, притягательные глаза алого цвета, которые будто светились в темноте. Зандик был прекрасен. В горле тут же запершило, Феофан захотел сделать глубокий вдох и сглотнуть вязкую слюну, но подступающей кашель, сотрясающий грудную клетку, помешал это сделать. В голове забилась мысль, что нужно срочно выйти и скрыться. Панталоне, сдерживая сухой кашель, как можно спокойнее поднялся с места, аккуратно направляясь к двери в примыкающую комнату. Благо, что Дотторе решил не задавать лишних вопросов. Как только дверь в уборную оказалась заперта на ключ, Феофан, прикрывая рот рукой, облаченную в перчатку, затрясся в приступе кашля. В дыхательных путях будто что-то застряло, мешая нормально вдохнуть и выдохнуть, а горло нещадно болело от надрывного кашля. Панталоне думал, что такими темпами выплюнет лёгкие по кусочкам себе же в руки, но на перчатку наконец упала причина этого кашля. Пурпурные лепестки? Феофан с ужасом и странным любопытством осматривал на свету совершенно обычные лепестки, запачканный его же кровью и слюной. Он не знаток в ботанике, но эти лепестки узнает из тысячи других. Сумерская роза. Красивая и завораживающая, любимый цветок Зандика, напоминающий родину. Как же это могло оказаться у него в лёгких? Это было больше похоже на бред, чем на реальность. Не зная, что и делать, Панталоне завернул лепестки в платок, который обычно носит с собой, положив его в карман брюк. Нужно будет тайно разузнать об этом. Казалось Дельцу, что все это серьезнее, чем могло показаться на первый взгляд. Он молча умыл лицо холодной водой, стирая капли крови с губ и надеясь, что его бледный, то ли от морального, то ли от физического состояния, вид не заметят. Сделав пару глубоких вдохов на пробу и поняв, что все в порядке, Феофан с привычной мягкой улыбкой вернулся на свое место. — Тебя долго не было, все ли в порядке? — Дотторе вновь надел свою маску, позволяя видеть только самодовольную усмешку. — Вполне, — кивнул Панталоне, делая вид, что ничего не произошло, — предлагаю продолжить просмотр. Доктор лишь кивнул головой, решив больше не отвлекать Феофана своей болтовней, переключая внимание на сцену. Панталоне же был как на иголках после случившегося. Было не до происходящего на сцене и наслаждения действительно хорошим спектаклем, стало плевать на все это. В голове метались тревожные мешающие трезво думать мысли, хотелось поскорее вернуться домой и дождаться раннего утра, чтобы тайно поднять справки о похожих инцидентах, возможно найти кого-то, кто знает об этом. Одна только возможность того, что Дотторе узнает о произошедшем, пугала, заставляя руки нервно дрожать. Поразмышляв о всех своих симптомах, Феофан начал подозревать, что это за болезнь, как и подозревал ее причины. Но он не осмеливался даже в голове озвучить ее название, это казалось чем-то безумным и невозможным. Ему до жути сильно хотелось до конца верить в то, что это не то, о чем он подумал, будто подобное хоть как-то спасет его. Антракт и оставшаяся часть спекталя прошли как в тумане, Делец не запомнил ни слова, почти все время находясь в своих размышлениях. В разговоре с Дотторе он лишь изображал бурную вовлечённость, будто все как всегда. У него это всегда получалось, хотя Панталоне и боялся, что Доктор внезапно все поймет. Когда же представление наконец закончилось, Феофан поблагодарил Дотторе за прелестный вечер и подаренные эмоции. — Устроить подобное сущий пустяк, — пожал плечами Зандик, пропуская Панталоне вперёд и выходя на улицу вслед за ним. Феофан улыбнулся, качнув головой и чувствуя, как дыхательные пути вновь что-то щекотит, поднимаясь выше. — Доброй ночи, — вежливо пожелал Делец, надеясь, что голос не звучит слишком хрипло. — И тебе, — хмыкнул Доктор, скрываясь за зданием.

***

Путь до дома Феофан прошел скорее на автомате, он держался лишь за мысль не разразиться кашлем посреди улицы. Он почти слышал цветочный аромат, чувствовал, как в горле движутся эти гадкие цветы, ощущал, как в лёгких они растут все больше, обвивая все зелёными тонкими стебельками. Как только дверь оказалась закрыта на ключ, Панталоне снял пальто и, отбрасывая куда-то в сторону, сполз вниз по стене, громко и надрывно кашляя, пытаясь хоть как-то избавиться от этих лепестков, чтобы нормально вдохнуть. Лепестков стало больше, они все выходили и выходили, пока не образовалась целая горка в ладонях. Феофан, наконец вдохнув воздух, устало смотрел на покрытые гораздо большим количеством крови лепестки, сминая их в руках, разрывая на мелкие кусочки и истерично разбрасывая. Из груди рвался истеричный смех, больше всего хотелось, чтобы это оказалось глупой шуткой или простым ночным кошмаром. Но как бы Панталоне не пытался убедить себя в этом, разбросанные клочки пурпурных лепестков сумерской розы не давали поверить в такой исход. Феофан медленно поднялся с пола и, повесив слегка помятое пальто на вешалку, прошел вглубь дома. Везде было темно, однако даже так было заметно, насколько сильно хозяин старался обустроить внутреннее убранство, наверняка вложив в это десятки миллионов моры. Делец, пытаясь сдержать странную дрожь в руках, достал из шкафчика бутылку красного вина, откупоривая ее и отпивая прямо с горла. Напиться до беспамятства хотелось сильно, но помня о том, что днём ему предстоит разузнать о его состоянии, Панталоне ограничился парой глотков. К огромному сожалению, Феофан не чувствовал вкуса, выпив скорее для эффекта лёгкости, который поможет пережить эту ночь. Делец точно не пойдет спать, зная, что даже там он увидит его, Зандика. Он боялся того, что с ним происходит, боялся услышать жестокую правду и понять, что ему уже ничего не поможет. Не так он себе представлял возможный конец, совсем не так. Вот так, переворошив множество мыслей, идей и воспоминаний, Феофан провел ночь. Приступы кашля случались ещё не раз, а лепестков будто становилось больше. Панталоне даже решил не убирать их, оставив прямо на полу в гостиной. Все равно это повторится, так зачем тратить драгоценное время? Страшнее становилось и от того, что с каждым новым приступом кашля, его длительность увеличивалось. Феофан, держась на чистом адреналине и остатках алкоголя в крови, через свои каналы поднял справки об этом состоянии и выяснил, что в должниках его банка имеется один человек, кажется ученый, который может пролить свет на происходящее. Не теряя времени, Панталоне бросил все так, как есть, почти выбегая из дома и скрываясь от любых людей, чтобы ни одна душа не заметила его. Благо, что нужный ему человек был почти в пределах шаговой доступности. Это определенно радовало, по крайней мере не придется заботиться ещё о чем-то. Перед тем, как зайти в здание, Делец выкурил сигарету, убеждаясь в том, что кроме самого хозяина там никого нет. Когда сигарета догорела до фильтра, ее остатки оказались аккуратно завернуты в плотную бумагу и спрятаны в одном из многочисленных карманов.

***

— Твою мать, что значит, это нельзя вылечить?! — почти закричал Феофан, хлопая рукой по длинному деревянному столу, из-за чего все вокруг подпрыгнуло. Да, Панталоне, прокручивая в голове множество информации, не упускал и такой исход. Но одно дело допустить мысли в голове, а другое дело, когда тебе в лицо озвучивают неутешительные выводы! — Господин, прошу вас, не стоит так кричать, — пискнул Михаил, сгорбившись и не решаясь даже смотреть в глаза напротив. — Я лишь рассказал то, что знаю сам. — По-твоему я должен быть спокоен, после того, как узнал, что должен умереть, дай подумать, через неделю-другую?! — Панталоне был крайне зол и вместе с этим разочарован, всячески демонстрируя это. — Да, господин, если болезнь продолжит развиваться в этом же темпе, то дела будут плохи, — учёный говорил едва слышно, боясь разъяренного предвестника. — Как я вам говорил, ханахаки — это древняя болезнь родом из Инадзумы. Она проявляется крайне редко, что зафиксированные случаи заражения можно пересчитать по пальцам, некоторые даже считают, что это всего лишь легенда и выдумки. Ханахаки поражает тех, кто болен своей любовью, охвачен ею слишком долго. Первая стадия характеризуется непродолжительным кашлем с выходящими наружу лепестками тех цветов, которые любит ваш любимый человек. Во время второй стадии, кашель становится сильнее и гораздо дольше, а вместе с огромным количеством лепесков выходят и целые бутоны. Дышать становится труднее, так как стебли разрастаются и тянутся по всем дыхательным путям. На третьей стадии цветы почти полностью перекрывают доступ к кислороду, с тяжёлым и длительным кашлем выходит ещё больше лепестков и бутонов. В конечном итоге вы умрете от асфиксии, а растение поглотит ваше тело. И добавлю ещё, что если вы признаетесь в своих чувствах и получите отказ, то умрете в тот же миг, вне зависимости от того, на какой стадии находится болезнь. — Я не идиот, одного раза было достаточно, — недовольно сказал Панталоне, наблюдая за тем, как сильно бегают глаза Михаила. — Как избавиться от этой дряни? Должен же быть какой-то способ. — Самый простой и быстрый способ — это взаимные чувства, — учёный даже не двигался, чтобы не обращать на себя лишнее внимание. — Но есть сведения, что эти цветы можно вырезать. Но слишком высок шанс, что вы не переживете это вмешательство. Ханахаки, если поражает человека, то так просто не отпустит. Если же каким-то чудом все пройдет удачно, то да, чувства исчезнут, но вместе с ними и все воспоминания о вашем любимом человеке. Ко всему прочему, вы вероятно никогда не сможете что-либо чувствовать. — Понятно, — пробормотал Делец, задумавшись и немного усмерив гнев. — Ты уверен, что нет чего-то, что хотя бы сдержит эту болезнь на время? — У меня есть одно средство, которое в теории поможет сдержать рост цветов на какое-то время, — Михаил засуетился, начиная рыться в шкафчиках стола и доставая флакон с красноватой жидкостью. — Но должен предупредить, что фактически оно не только замедляет рост растений, но и серьезно отравляет организм. Одна доза — совсем маленький глоток. И не рекомендую пользоваться этим чаще раза в неделю, иначе рискуете повредить внутренние органы и умереть даже раньше, чем это сделает ханахаки. — Очень надеюсь, что ты не врешь, чтобы подсунуть мне обычный яд, как это делают некоторые несмышленные, — Феофан покрутил флакон в руке, положив в карман. — На этом все? — Я-я бы не посмел бы сделать что-то столько страшное! — заикался Михаил, протягивая к нему толстую книгу. — Ещё здесь есть вся та информация, которую я вам пересказал, на всякий случай. — Надо же, благодарю, — Панталоне обаятельно улыбнулся, взяв в руку книгу. — За такую помощь я списываю весь твой долг у банка Северного королевства и не буду тревожить твоих родных. — Спасибо, спасибо большое, господин, — учёный поднялся с места, принимаясь лихорадочно кланяться почти в самые ноги Дельца. — Но ты же понимаешь, что я не могу оставить свидетеля, знающего о моем недуге? — прошептал на ухо Михаилу Феофан, когда тот выпрямился. — Я не могу рисковать. Не успел учёный сказать и слова, как Феофан, молниеносно достав из внутреннего кармана пальто револьвер, прижал его в упор к голову и выстрелил прямо в голову. Кровь вместе с тканями разлетелись по всей мебели, стенам позади, пока пуля врезалась в шкаф с книгами, а бесчувственное тело с глухим стуком завалилось назад. Некоторое количество крови попало и на револьвер, и на самого Панталоне. Он, брезгливо поморщившись, отложил запятнанную кровью книгу на стол, где было меньше всего этой грязи, и достал из кармана пиджака платок, вытирая, собственные руки и лицо, после чего принялся за очки и само оружие. Придирчиво осмотрев книгу, Делец вытер и ее тоже. Загрязнённый платок вновь оказался спрятан, а Феофан, осмотрев место преступления, тихо вышел из здания, прихватив с собой книгу. Панталоне не беспокоился, что его вычислят и это как-то повлияет на него и его работу. Этот Михаил, несмотря на свой безобидный вид, был тем ещё лудоманом, что спускал деньги направо и налево. Его долг висит уже довольное длительное время, а первоначальная сумма кредита была удвоена. Он занимал у всех, кого мог уговорить на подобное. Многие коллекторы уже начали охоту на него, в попытках выбить деньги. Поэтому, сделав несколько махинаций, Делец подставил все так, будто приходил вовсе не он, а один из хорошо знакомых ему коллекторов, постоянно вставляющий палки в колеса и обманывающий людей. Ничего сложного в этом не было, Панталоне не первый раз проворачивал такое. Все же, когда ты глава Банка Северного королевства приходится выкручиваться, чтобы держаться вверху всей системы. Обратная дорога до дома окончательно выбила из сил изрядно уставшего Феофана. Кашель вновь сотрясал грудную клетку, пока наружу выходили многочисленные лепестки. Даже с его плохим зрением было очевидно, что эти пурпурные цветки заполнили его дом. Удивительно, прошло не больше суток, но уже в большинстве комнат пол был устлан лепестками. Панталоне, бросив толстую книгу куда-то на стол в гостиной, достал из кармана флакон. Феофан поднес его к свету, внимательнее всматриваясь в красноватое содержимое. Не заметив чего-то примечательного, он откупорил его и осторожно поднес к носу. Пахло чем-то приятным, цветочным, как если попасть в большой сад с большим количеством различных растений. Не долго думая, Делец поднес пузырек к губам, делая маленький глоток, и, даже не стараясь понять вкус этой жидкости, сразу проглотил. По телу разлилось странное тепло, сразу переходящее в холод. Панталоне почувствовал сильную слабость, но вместе с этим порядком надоевший кашель отступил. И все же тот учёный не солгал. Феофан устало разлёгся на диване, погружаясь в свои мысли. А их было катастрофически много, что голова начинала болеть от постоянных размышлений. Панталоне понимал, что осталось ему совсем немного, не больше месяца, если повезёт и болезнь не станет прогрессировать ещё быстрее. Феофан даже в самых смелых своих мечтаниях не мог представить, что Дотторе опустится до чего-то столь низменного, как любовь. Это казалось невероятным и невозможным. Сам Делец до сих пор находился в смятении, что он любит кого-то настолько сильно и бесповоротно, если это превратилось в ханахаки. Он жил достаточно долго, чтобы считать такие проявления чувств ненужными и неудобными, но и не заметил, как угодил в этот смертельный капкан. А одна мысль о том, чтобы вырезать сумерскую розу, растущую у него в лёгких, пугала. Панталоне не мог допустить, чтобы все воспоминая о Зандике, Дотторе, его Докторе пропали. Зандик стал его богом, его ориентиром. Что же с ним станет, когда он потеряет своего бога? И как бы сильно не презирал, или пытался презирать, все чувства, лишаться их Феофан не хотел. Ситуация действительно безвыходная. Остаётся надеяться на то, что эта жидкость с неизвестным ему содержимым поможет замедлить рост цветов, чтобы пожить ещё хоть немного. Панталоне, через силу поднявшись с дивана, взял со стола книгу и, держась за стены, медленно прошел в сторону спальни, покрытую полумраком. Единственный источник света — это одинокая лампа над изголовьем кровати. Феофан небрежно бросил книгу на прикроватную тумбу, принимаясь сбрасывать с себя одежду, надеясь сбросить вместе с ней и тяжесть последних дней. Брезгливо осмотрев свои руки, на которых неприятно чувствовалась грязь и кровь, Панталоне прошел в ванную комнату. Все же холодный душ хорошо бодрил и помогал отрезвить голову. Делец, ежась из-за смены температур и переодевшись в лёгкую пижаму, лег на постель. Отложив очки на тумбу рядом, Феофан скрыл глаза в локтевом сгибе. Полежав в таком положении какое-то время, Панталоне вновь приподнялся на кровати и надел очки, чтобы увидеть хоть какие-то буквы в той книге. Он взял увесистую книжку в руки, открыв ее на первой странице. Бумага уже была порядком пожелтевшей от старости, кое-где листы были повреждены и неаккуратно подклеены, чтению, однако, это не мешало. Делец не знал, что он хотел найти там, но все же лучше детально ознакомиться с болезнью, которая убьет тебя. Возможно, был бы он гораздо моложе, посчитал бы, что умереть от любви довольно романтично. Но ему уже не двадцать лет, чтобы думать о таком. Слово за словом, страница за страницей и книга подошла к концу. Панталоне, захлопнув ее, отложил в сторону. Глаза ужасно болели, из-за чего он все время жмурился и массировал веки, в попытках снять напряжение. Как и ожидалось, ничего особо нового Феофан не узнал. Читая в другой обстановке и ситуации, было бы довольно увлекательно узнать всю историю такого редкого заболевания, но сейчас это лишь раздражало. Большая часть текста обычные легенды, сказания, более новые зафиксированные случаи заражения. Толковой информации о симптомах, стадиях, способах сдержать болезнь, было мало. Единственной новой информацией оказалось то, что если часто видеться с объектом обожания, то это может негативно повлиять на течение заболевания и приблизить смерть. В целом, любой лишний и тесный контакт может легко спровоцировать приступ, так как цветы, находящиеся внутри, стремятся показаться, чтобы любимый человек увидел это и предпринял что-то. Данный факт разочаровывал и заставлял глаза нервно дёргаться. Вот как, скажите на милость, ему быть? Да с той частотой, что он видится с Дотторе, смерть помашет рукой уже меньше, чем через неделю! Чтобы решить оставшиеся дела и не умереть в процессе, придется постараться избегать Доктора какое-то время. По крайней мере, если избегать совсем не получится, то нужно хотя бы свести к минимуму все встречи. Сердце Феофана разрывалось от того, что он будет видеть Дотторе реже, но и позволить узнать о постыдном заболевании он не мог. Это было выше его сил, гордости и чувство собственного достоинства. К слову, изображения в книге были детальными, немного устрашающими, особенно сильно напрягали картины, изображающие смерть от ханахаки. Люди там были истощенными, уставшими, цветы прорывались прямо из горла, распускаясь яркими бутонами, они разрывали глаза, произрастая и оттуда, а все тело обвивали стебли. Панталоне, стараясь не думать о своем таком же конце в ближайшем будущем, поднялся с кровати. Со всей этой беготней и чтением, он совсем забыл о том, что не ел со вчерашнего дня, о чем и напоминал сейчас желудок. Хотя есть не хотелось совсем. Феофан бегло осмотрел содержимое своеобразной кухни, на которой почти ни разу ничего сам не готовил, и взял несколько спелых закатников и персиков зайтун. На нормальную еду нет сил и желания, так пусть будет хоть это. Вяло дожевав фрукты, периодически кашляя и выплевывая совсем мелкие лепестки, Панталоне вернулся обратно в спальню, упав на мягкие подушки и почти мгновенно заснув.

***

Выходные дни прошли быстро, что не успел Феофан оглянуться, как сидел в своем кабинете разбирая очередную кучу документов, договоров и заявок. Кашель все ещё сильно мучил его, даже несмотря на принятое ранее средство. Хотя лепестков выходило чуть меньше, а сам кашель был не таким продолжительным, все ещё было больно, а все дыхательные пути по ощущениям были повреждены, из-за чего даже дыхание давалось с трудом. И нерешённой проблемой оставалось то, куда и как незаметно выбрасывать эти лепестки. Панталоне не рисковал просто выбрасывать их в мусор, мало ли кто-нибудь увидит и заинтересуется? Поэтому Делец, можно сказать, складировал их у себя в шкафах, куда никто кроме него не посмеет соваться. Сильно давило на нервы и то, что на сегодня запланировано собрание предвестников, среди которых, конечно, будет и Дотторе собственной персоной. Феофан мог сослаться на большое количество работы и не прийти, но все же пропускать что-то столь важное было бы кощунством. Панталоне, закончив наконец с бумажной работой на данном этапе, взял в руки гладкий флакон с красноватой жидкостью, в очередной раз за день осматривая его, будто пытаясь найти там ответы на свои вопросы. Иронично, что цвет этого своеобразного лекарства напоминал глаза Зандика: конечно, не такой глубокий и насыщенный, но все же. — Панталоне, спешу напомнить про собрание, — с привычной самодовольной улыбкой сказал Дотторе, заходя в кабинет без стука. Удивительно, что сам Доктор не забыл о собрании. — Не думаю, что сегодня мы услышим нечто новое, да и я не горю желанием говорить с теми невеждами, но и пропустить, увы, не получится. Ты же скрасишь мою скуку сегодня? — Конечно, — уголки губ приподнялись в лёгкой улыбке, пока флакон оказался сжатым в ладони, после чего, аккуратно поднимаясь с места, Феофан незаметно сунул лекарство в карман. — Странно, что ты сам помнишь о собрании, обычно напоминал о них я. — Помнится, ты говорил, что до моей лаборатории слишком утомительно идти, решил в этот раз облегчить тебе задачу, — хмыкнул Зандик, оглядывая Панталоне с ног до головы. — Через чур ты бледный, снова перерабатываешь? — Можно и так сказать, — тихо проговорил Феофан, почувствовав, как к горлу подступают цветы. — Скоро плановый осмотр, чтобы проверить действие эликсира бессмертия. И если вновь окажется, что твое здоровье ухудшилось и мешает как следует анализировать эликсир, около тебя двадцать четыре часа в сутки посменно будет кто-то из нас, чтобы ты не вздумал угробить себя, — Панталоне знал, что Дотторе нахмурился, наверняка недовольно глядя на него. — Мне кажется, я довольно ясно изъяснился? — Вполне, не горю желанием делить свое личное пространство с кем-то, — Панталоне продолжал легко и беспечно улыбаться, очень надеясь, что сможет продержаться какое-то время. — То-то же, — Доктор с задумчивым видом помог Феофану надеть пальто, после чего едва заметно коснулся плеча, сжимая его. — Пора идти. Феофан задержал дыханиея отчётливо ощущая как горит кожа под тем местом, где его коснулся Дотторе, несмотря на то, что слоев одежды на нем достаточно. Лепестки драли горло, хотелось закашляться, чтобы стало немного легче, но и был риск попасться. Панталоне плотно сжал зубы, уже чувствуя сладковатый привкус сумерской розы, некоторые лепестки которой все же вырвались из горла. Делец, шагая наравне с Доктором, как бы невзначай поднес руку к лицу, поправляя волосы и прикрывая рот, будто зевает. Он быстро вытолкнул языком мелкие лепестки на перчатку, после этого сжал руку в кулаке и спрятал их в кармане. Дотторе ничего не заметил, смотря куда-то вперед, а Феофан позволил себе украдкой смотреть на него. Казалось бы, знакомы не первое столетие, но Панталоне все также с интересом и диким желанием бегло изучал чужое лицо, скрытое маской. Он понимал, что лучше воздержаться, прекратить собственное уничтожение, но не мог остановиться. И прошло не так много времени, как Феофан и Зандик, шагая плечо к плечу, открыли массивные двери, заходя внутрь просторного величественного зала. Эхо шагов разнеслось по всему помещению, обращая внимание присутствующих на только прибывших. За длинным дубовым столом уже сидели некоторые предвестники, ожидая остальных и саму Царицу Анастасью Федоровну, которая обычно появлялась самой последней. Марионетка с забавно нахмуренными бровками зыркнула недовольным взглядом на Панталоне и Дотторе, очевидно проклиная обоих всеми возможными способами. По правую сторону от нее была и Субретка, скучающе и довольно забавно подпирая голову рукой, пытаясь что-то сказать Сандроне, на что та недовольно бурчала, однако все же отвечала. Слева от куклы же сидела Синьора, что накручивала длинный блондинистый локон на палец, иногда обращаясь к Марионетке. Крукабена сидела недалеко от них, но в беседе не участвовала. Ее лёгкая усмешка казалась притворной и такой ненастоящей, что один только взгляд на нее заставлял кривиться. Цыпленок и Капитано сидели с другой стороны, молча размышляя о чем-то своем. Недалеко от них и сели Делец с Доктором. Панталоне, быть честным, держался из последних сил, отсчитывая время до конца собрания по секундам. Проклятые цветы так и рвались наружу, дышать получалось через раз, иначе был велик шанс, что не получится удержать кашель, а лепестки разлетятся в пространстве у всех на глазах. Самочувствие оставляло желать лучшего, а в голове билась одна единственная мысль — стерпеть, что Феофан даже не заметил, как началось и само собрание со всеми возможными обсуждениями, в которых он по понятных ему причинам не участвовал, лишь кивал и односложно отвечал, если это было нужно. Делец, ожидаемо, не запомнил ни слова, балансируя между состоянием раздирающего горло и бронхи кашля и состоянием видимого спокойствия. Он часто поправлял очки, хотя те никак не сползали, иногда трогал волосы, хоть они точно также были в полном порядке, в общем делал все, чтобы совсем не сойти с ума. И Панталоне страшно было представить, что было бы с ним, если бы не то недолекарство, принятое им на днях. В стенах дома ещё куда ни шло, но сейчас он чувствовал себя отвратительнее некуда. Феофан давился лепестками и кашлял похуже любого больного, так что дальше? Или настолько негативно сказывается одно присутствие Дотторе? Похоже, чтобы прожить чуточку дольше или хотя бы успеть наладить все дела до смерти придется не пересекаться с Доктором. Сердце болело, почти обливалась кровью от таких мыслей, но какой может быть иной выход? Возможно, когда он все приведет в порядок и уже будет готов, то встретится с ним. Всё-таки умереть на любимых руках, даже увидев перед этим взгляд полный презрения, кажется немного романтичным и трагичным.

***

Дни сменяли дни, и вот прошло чуть больше двух недель. Панталоне успешно избегал Дотторе и всех сегментов, ссылаясь на большое количество дел, разные деловые встречи и банальную усталость. Ему удалось даже перенести плановый осмотр. Однако его подчинённый, который и относил письмо с известием об этом, говорил, что Второй предвестник посмотрел на него так подозрительно, даже прищурил глаза, что было понятно даже не видя его глаз из-за маски. Феофану становилось хуже. Он неоднократно превышал дозу того красноватого эликсира, истерично надеясь увеличить хоть чуть-чуть свое собственное время, но помогало вполне ожидаемо плохо, если не делало хуже: слабость охватывала все его тело, пока перед глазами все чаще мутнело. Однако даже несмотря на такие меры, уже выходили целые нераскрывшиеся бутоны. Моментами он настолько сильно задыхался, хватаясь за грудь в попытках вдохнуть, пока сумерская роза продолжала расти, что думал, что умрет. Он чувствовал, как стебли все плотнее обвивают его внутренние органы, словно метастазы распространяясь все быстрее и сильнее. Панталоне боялся смотреть на себя в зеркала, предполагая, что не узнает себя. Но однажды посмотрел, и лучше бы не делал этого: похудевшее и осунувшееся лицо, ведь он почти ничего не ел, красные от постоянного кашля глаза и большие синяки под ними, Феофан стал ещё бледнее, а руки часто дрожали, из-за чего он часто раздражался, когда пытался работать. Делец все реже появлялся в своем главном офисе, работая из дома и только в крайних случаях появляясь в кабинете. Благо, что были доверенные лица у него в подчинённых, которым он передавал некоторые документы. Ему оставалось немного, о чем свидетельствовало то огромное количество лепестков и бутонов, выходящее ежедневно и мешающее дышать. Панталоне в моменте даже перестал бояться смерти, уже ожидая, когда все эти мучения закончатся. В конце концов он успел наладить все дела и даже написать завещание. Правда, нужно было отнести эти документы уже лично к себе в кабинет и там спрятать в сейф. Конечно, можно было оставить их в доме, но, пережив множество покушений и взломов, Феофан не мог оставить такие ценные бумаги здесь. А в банке сразу после его кончины их найдут и обнародуют. Делец, дрожащими руками запахивая пальто все сильнее, с отвращением думал о том, во что превратился. Он ненавидел чувствовать себя настолько слабым, его гордость теперь окончательно втоптана в грязь. Скривившись, Панталоне вышел из дома, его уже некоторое время ожидали. Он понимал, что слишком слаб, чтобы передвигаться самостоятельно, поэтому пришлось обратиться к подчинённому, чтобы тот сопровождал его на пути в банк и обратно из него на паровой машине. Это довольно новый и причудливый механизм, позволяющий передвигаться гораздо быстрее и не беспокоиться о холоде или другой непогоде. Феофан, стараясь держаться как можно лучше, неспешно открыл дверь и сел внутрь. Машина сразу же сдвинулась с места, а Панталоне откинулся на относительно мягкое сиденье, позволяя себе прикрыть глаза. Не прошло и минуты, как стало не хватать воздуха, в дыхательных путях двигались бутоны и лепестки. Феофан судорожно пытался вздохнуть и выдохнуть, но выходил лишь хриплый свист. Он в панике хватался за горло и грудную клетку, как выброшенная на берег рыба открывая рот. Панталоне из последних сил зашелся в страшном кашле, моментами пытаясь снова вдохнуть. Наконец несколько фиолетовых бутонов с каплями крови оказались сплюнуты на пол его транспорта, вслед за ними упало и множество лепестков. Наконец получилось сделать желанный вдох. — Господин Панталоне, вам плохо? — послышалось будто из-под воды, пока в ушах звенело. — Может позвать врача? — Никого не надо звать, — хрипло говорил Делец, кривясь от того, насколько кажется скрипучим и неприятным собственный голос. — Я запрещаю говорить о произошедшем, иначе лишишься обещанного в этом месяце заработка. Я достаточно понятно выразился? — Да, господин, — тихо сказал подчинённый, остановившись. — Мы прибыли. Феофан, ощущая лёгкую дрожь в ногах, вышел из машины. Морозный воздух ударил в лицо, отрезвляя голову и даже помогая быстрее дойти до здания, все же не хотелось мёрзнуть. Панталоне шел до кабинета заученным коридорами , все также держа спину ровно-ровно, шагая статно, пока на лице была лёгкая усмешка. Однако достигнув нужной комнаты и зайдя внутрь, Феофан сгорбился и держался на стену, снова заходясь в кашле и сплевывая прямо на дорогой ковер лепестки с кровью. Хотя из-за темного освещения они были почти незаметны. Папка с документами была положена в сейф и надёжна заперта, но даже на такое простое действие было истрачено много сил. Панталоне устало сел на стул, роняя голову на ладони. Как же тяжело было дышать, а где-то глубже уже чувствовались подступающие цветы. Возможно, если выпить того средства ещё немного, то он сможет вдохнуть чуть больше? Дрожащая рука потянулась к карману, доставая флакон, в котором осталось совсем немного нужной жидкости. Феофан откупорил его, но не успел и поднести к губам, как чья-то крепкая рука вырвала флакон из рук. Панталоне резко обернулся и замер. — Так, так, так, что же у нас тут? Из-за этого у тебя внезапно появилось много дел, даже чтобы перенести осмотр? — Дотторе, сильно раздраженный, что становилось ясно по лицу, маски на этот раз не было, покосился на Дельца. Он уверенно поднес флакон к носу, очевидно по запаху пытаясь понять, что это. — Уж поясни, где, когда, и, главное, для чего ты взял эту дрянь. Мне крайне необходимо знать, сколько ты травил себя, чтобы понять объем будущей работы. Не дожидаясь ответа, Доктор нагло и быстро коснулся пальцами пульсирующей сонной артерии, считывая пульс. Сразу после этого вздернул голову за подбородок, склонившись близко-близко, дыша почти в самые губы, осматривая чужие глаза и то, насколько были расширены зрачки, оценивая и общее состояние кожи. — Что же ты с собой сделал? Выглядишь отвратительнее некуда, — тихо твердил Дотторе, говоря это прямо в губы. Феофан держался, старался вырваться из чужой хватки, но он был слишком слаб сейчас. От действий Зандика, его слов и тепла рук, цветы в лёгких зашевелились ещё активнее, а кашель никак не получилось бы сдержать. Все же оттолкнув от себя Доктора, Панталоне, сгорбившись, яростно закашлял в руку, сплевывая все больше и больше бутонов, лепестков, пока кровь тонкой струйкой текла по подбородку, капая вниз. Второй рукой он отчаянно царапал горло, будто это как-то сможет помочь. Горло раздирало, а лёгкие горели, но он никак не мог сделать вдох, не выходило откашлять бутоны и лепестки. Перед глазами все плясало, а слезы неконтролируемыми дорожками текли из уголков. Феофан в панике открывал рот, пытаясь заглотить немного кислорода, но безрезультатно. Зандик, наконец сложив полную картину, оказался рядом. Он, сняв перчатки и отбросив их, бережно поддерживал чужую голову и ещё шире открыл рот, просовывая почти в самую глотку руку и доставая мешающие дыханию цветы. Когда все бутоны были извлечены, Делец сделал глубокий вдох, если его так можно назвать в его случае, устало смотря на Дотторе. Да, такого Доктора он не видел никогда: широко распахнутые глаза, вскинутые брови и подрагивающие губы. — Это что? — выпалил Зандик, осматривая окровавленные руки, сжимающие не менее кровавые бутоны. — Не делай вид, будто ты не знаешь и не понимаешь, тебе не идёт вид полоумного идиота, — хрипло и слишком тихо рассмеялся Феофан, находя забавным поведение Дотторе. — Это — ханахаки. Я умираю от своей любви. Прямо на твоих глазах, как видишь, чуть не умер. Как думаешь, достаточно унизительно звучит из моих уст? — Кто бы мог подумать. И кто же она? — то ли со странной печалью, то ли со злостью спросил Дотторе. — Почему же не признаешься? Наш Делец струсил перед какой-то девушкой? Сомневаюсь, что она сможет устоять перед тобой, наверняка влюблена по уши. — Не имеет значение, кто она, если я все равно не получу желаемого результата. Уж я это знаю, — хмыкнул Панталоне, откинувшись назад на стул. — Не горю желанием оказаться в могиле раньше времени. — Тогда я могу вырезать все это из твоего тела, — твердо сказал Доктор, переводя нечитаемый взгляд алых глаз на Феофана. — Успех гарантирован, ты меня знаешь. Ты забудешь ее и не будешь мучиться. Да, большинство чувств притупятся, возможно исчезнут, но ты будешь жить. Думаю, я смогу придумать способ вернуть и их спустя время. Но буду действовать быстро, лучше уже сегодня. Судя по тому, что я увидел, времени почти нет. — Нет, ты не будешь ничего вырезать, — проговорил Панталоне, теребя кольца на пальцах и прикрыв глаза, чтобы не встречаться с чужим проницательным взглядом. — Я не желаю лишаться этих воспоминаний. — Значит так? — нахмурился Дотторе, подходя ближе и опускаясь на колени прямиком в кровь и цветы, чтобы быть на уровне Дельца. — Ты собираешься бросить все, проигнорировать наш договор, наше сотрудничество, все то, что было между нами только из-за каких-то чувств, не приносящих ничего, кроме боли? Ты действительно хочешь умереть настолько глупо? Если да, то ты ещё больший идиот, чем я думал. — Возможно, но таково мое решение, — Феофан старался не смотреть в глаза Доктора, но не удержался и, посмотрев в них, нырнув в их красоту, увидел внутри что-то несвойственное Зандику, что никогда не видел, или просто не замечал? — Да кто она, бездна ее дери? Кто? — воскликнул Дотторе, сжимая в кулаке злосчастные бутоны, почти трясясь от гнева. — Внимательнее посмотри на цветы, ты ведь их знаешь, и человека, из-за которого они растут, тоже хорошо знаешь, — усмехнулся Делец, поправив очки, съехавшие с переносицы. — Ты мне серьезно предлагаешь лучше рассматривать цветы, совсем умом тронулся? — огрызнулся Доктор, все же осматривая цветы. — Сумерская роза — это довольно распространенный в Сумеру цветок, ничем не примечательный. — И все же она является твоим любимым растением, Зандик, — тихо ответил Панталоне, осмелевшись смотреть в глаза, чтобы запечатлеть чужую реакцию, чтобы образ давно любимого человека отпечатался в сознании перед смертью. — Или ты больше предпочитаешь Дотторе? Теперь ты точно знаешь, что я люблю тебя, любого тебя. И я не хочу забывать все это, даже если придется умереть. Цветы глубоко внутри вновь зашевелились, затрепетали в ожидании ответа, готовясь вырваться наружу или чтобы убить, или освободить своего обладателя от мучений и боли. Глаза Дотторе расширились, а уверенность и высокомерие, которыми тот сквозил почти всегда, испарились, уступая место простому недоверию и страху. Он в тишине переводил взгляд то на фиолетовые глаза Феофана, слишком напомиющие его любимую сумерскую розу, то на этот самый цветок у себя под ногами, покрытый кровью. Как же он раньше не замечал всего этого? Похоже, иногда даже опытный и повидавший почти все на своем веку учёный, как он, может пропустить такие важные моменты. Доктор внезапно усмехнулся, разразившись смехом. — Какой же ты всё-таки идиот, Феофан, — Дотторе, все также стоя на коленях, потянулся руками выше, положив ладони на щеки Панталоне. — Ты правда думал, что твое очарование не подействовало на меня и я останусь безразличен даже спустя столько лет? И ведь только зря травил себя этой дрянью столько времени, надо было сразу прийти ко мне. А если бы я не пришел, ты бы так и умер от асфиксии, не узнав, что чувства взаимны и спасение было под рукой. Любовь, как бы я не старался презирать ее по началу, всегда была частью меня, частью любого из нас. Зандик, не мешкаясь, стал ласково, с лёгкой улыбкой, гладить Дельца везде, куда только упадет взор, бережно целовать все, до чего дотягивается. Легко коснулся шеи, оставляя поцелуй на каждой мелкой родинке или шраме, ощутимее сжал плечи и руки, расцеловывая костяшки и худые пальцы, оставил поцелуи на коленках и внутренней части бедер. В этом не было ничего пошлого, лишь безграничная любовь, привязанность, желание сделать своим и вместе с этим принадлежать лишь Феофану. Как оказалось, даже самому эгоистичному сегменту не чужды эти эмоции и чувства. — Так просто, — вырвался смешок у Панталоне, наблюдая за Дотторе, что стоял перед ним на коленях, абсолютно не против такого унизительного положения. — Конечно, — Доктор потянулся выше и, погладив впалые щеки и заправив мешающую сейчас прядку волос, снял очки, заставляя повиснуть их на тонкой цепочке, подаренной им же раньше вместе с очками — Иначе быть не может. Я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе. Зандик потянулся к губам Феофана, оставив лёгкие поцелуи сначала на левом уголке, потом на правом, после чего ласково втянул все ещё не верящего в происходящее Панталоне в поцелуй. Доктор запустил руки в волосы цвета воронового крыла, лишь едва-едва оттягивая из, не желая причинять никакой боли. Дотторе целовал медленно, до странного нежно и бережно, будто боялся, что Феофан рассыпется от любого редкого движения. Он коснулся языком ряда зубов, пощекотал нёбо, только после этого касаясь языка Дельца, сталкиваясь с ним и сразу сплетаясь, сливаясь, словно становясь единым целым. Отчётливо чувствовался привкус крови, но она и так была везде засохшими пятнами и дорожками, так что это было последним, на что кто-то обращал внимание. Феофан, сморгнув лёгкую влагу с глаз, подался ещё ближе, охватывая чужое лицо ладонями, гладя щеки, скулы, шею, хаотичными быстрыми движениями, будто не верил, что ему можно, что это все взаправду. Он чувствовал, как внутри все утихло, что цветы, почувствовав искренние чувства, сразу же прекратили рост и рассыпались, не оставив и следа. Дышать стало легче и в разы приятнее. Дотторе, в последний раз сплетаясь языками, мягко разорвал поцелуй. Тоненькая ниточка слюны протянулась между ними, а горячие дыхания чувствовались друг у друга на губах. — Мне кажется, что большее ждать тебе не стоит, — шептал Зандик, глядя в красивые глаза напротив. — Я не позволю, пока не выведу весь яд из твоего организма. — Конечно, — не разрывая зрительного контакта, говорил Панталоне. — Все, что скажет мой лечащий доктор. Феофан запустил все ещё дрожащие ладони в чужие волосы, массирующими движениями проходясь то там, то там, после чего остановился на том, что просто гладил Дотторе по голове. Доктор, не препятствуя, лишь опустился чуть ниже, укладывая голову на колени и наслаждаясь темя как тонкие пальцы то перебирают его волосы, то ласково гладят. — Теперь я понимаю восьмого, когда тот хвастался тем, как ты гладил его по голове, — тихо говорил Дотторе, прикрывая глаза от удовольствия. — Феофан. — Да? — хрипел Панталоне, хоть и говорил едва слышно. — Ты только мой, слышишь? — Доктор говорил не высокомерно и пафосно, вовсе нет, в его голосе была лишь странная надежда и желание, что он сможет стать единственным. — Твой, — Феофан продолжил мягко гладить голубые волосы, улыбаясь одним и уголками губ.