Театральное рандеву

Влюблен. Дилюк беспросветно в него влюблен — это он знал точно, но заставлял себя сомневаться и не верить своим мыслям. Зачем ему — юнцу, что вот-вот вступит в двадцатилетнюю молодость или даже подающему в прошлом большие надежды актёру, который, кстати, разочаровался в индустрии, всё бросил и ушёл осваивать бизнес — удерживать чувства к сэру Кэйе — гениальному артисту тире преподавателю риторики, за спиной которого наверняка ещё и таится неприглядная причина его ухода? Они фигуры совершенно разных масштабов, между их статусами зияет целая пропасть. На что уповать? На притянутую за уши историю знакомства? Или надеяться, что отношения между людьми одинакового пола не будут ощущаться чем-то неправильным? Студент Рагнвиндр, преподаватель Альберих — они словно из двух разных миров, и единственный мостик, соединявший их далёкие, чужие друг другу небесные тела — это театр, занимавший значимую часть в сердце каждого из них. Желать отношений с сэром Кэйей было глупо: во что это выльется? Уж точно не в свидания по городу за ручку, безудержные объятия на скамейке и романтичные поцелуи перед фонтанами в парке. Дилюк хотел всё списать на собственный возраст — пору буйного взросления, период неоднозначных взглядов и конкретных желаний. Абсолютно любое такое же хваткое объятие как тогда, случившееся между ними в безлюдной аудитории, могло бы вызвать в нем тот же трепет, те же эмоции, даже если бы там был кто-то другой. «Да, кто-то другой! Ничего бы не поменялось!» — убеждает себя он, и руки, как назло, вспоминают материал холодно-голубой рубашки, изысканной чёрной жилетки с витиеватым узором. Где-то внутри проносится тёплая волна, которая гонит по коже мурашки. Они обнялись, стояли так близко друг к другу. Завидел бы их кто в тот момент, тут же счёл бы за любовников! Чёрт возьми, до чего же сэр Кэйа был приятен на ощупь. Тёплый, настоящий, живой. Не та далёкая фигура, харизматично правящая зрительным залом, а подлинный человек из плоти и крови. Дилюк думал о нём всю ночь, ворочаясь из стороны в сторону, мечтая успокоиться, перестать вертеть неудобной подушкой туда-сюда и выбросить притягательный, манящий образ из головы. Но сон не оказался спасением, напротив, случайное объятие настигло его и там, только вот обстановка, дыхание и свет высоких стен аудитории отличались. Вместо сердечной тревоги по телу распространялся яд жара, сладкий, высокоградусный, запретный. Словно расплескавшаяся лава яд забился волнами по организму, стал облизывать пламенем кости, опалял и горячил внутренности. Дилюк всё так же стоял, удерживая преподавателя руками, но вместо добродушного, отступающего от своей затеи педагога оказался… по-настоящему искушающий взрослый. В глазах Кэйи темнеют насмешливые звёзды, улыбка вьётся тонкой, колдовскою нитью, ладони, держащиеся за предплечья студента, крепчают, сжимают намеренной хваткой, расписывают смелые желания. Кэйа разворачивается спиной к столу и тянет Дилюка на себя, улёгшись на гладкой, свободной поверхности. Студент поддается его странному выпаду и опускается тоже, утыкаясь прямо в чёрную жилетку прилёгшего на стол преподавателя. «У тебя ко мне серьёзно, да?» — раздалось возле чужой груди бархатными вибрациями. Серьёзно ли? Нет. Нет, но Дилюк отрывается от тёплой груди и пожирает каждый изгиб его тела взглядом. Не серьёзно, но он прижимает запястья преподавателя к столу, ловя его шумный, предвкушающий выдох. Всё не так, но он нарочно притирается пахом к месту, не столь далёкому от ширинки чужих брюк. Очертания аудитории всё больше расплываются, а безумные желания только растут. Хочется посмотреть на него без одежды. Хочется укусить где-то у самой шеи. Кэйа в насмешке высвобождает руку и хватает его за подбородок — не дает ему сделать ничего из задуманного, но тем не менее, его вольность раззадорила чужую кровь ещё сильнее, та обернулась бурным потоком, несметными огненными бурями, что вот-вот разразятся в попытках сожрать человека напротив. Дилюк срывается, жадно кусает тёмные губы преподавателя, после чего затягивает его в рваный поцелуй. Он его хочет, он его жаждет, желает сделать своим, намерен познать его целиком. Образы плывут. Чувства вязко сплетаются с инстинктами. Картинка размывается до неразборчивых очертаний, а сознание ненасытно хочет вернуться, узнать, что было дальше. Дилюк просыпается под утро, ощущая всё тело в поту. Сердце стучалось как бешенное, дыхание бежало куда-то за ним же, а между ног нескончаемо горело. — Нет, — неуверенно произносит он, — я не буду на него… Но рука оказывается быстрее. Он нетерпеливо тянет пижамные штаны с нижним бельем вниз и хватается за налившийся кровью член. Дрожь проносится по телу с первым же движением. Жадные образы с полуобнаженным преподавателем туманят разум, запирают его в прозрачную решётку из похоти и удовольствия. Рука едва поспевает, тело нестерпимо хочет больше, а фантазии пускаются во все тяжкие: он представляет Кэйю, принимающим сзади, трущимся обнаженной грудью об стол из-за мерных толчков, заходящегося низкими, приглушенными стонами, а взглядом, улетающим в далёкие дали, за пределы Млечного Пути. Дилюк достигает пика очень быстро, после чего сразу нервно тянется к тумбочке — ищет салфетки. Ему безумно хорошо. Он бы не вспомнил ни одного порнографического фильма, который впечатлил бы его больше, чем собственные фантазии минуту назад. Витая у самых границ, между сладкой реальностью и отступающими неприличными картинками в голове, телефон на прикроватной тумбочке вдруг вибрирует. Входящий вызов от Аделинды. Ах, да, сегодня день уборки. Они с отцом договорились: иногда Аделинда будет его, Дилюка, навещать и помогать ему с уборкой в квартире. Помимо прочего главная доверенная горничная семьи Рагнвиндров могла передавать из рук в руки важную информацию, которую нельзя было просто сообщить по телефону. «Чёрт!..» — воет про себя Дилюк, глядя на всплывшее сообщение: «Молодой господин, я прямо перед дверью. Если вы спите, я тогда войду со своим ключом». Все бы ничего, только вот он в полном беспорядке и срочно нужно было в душ. Заслышав повороты ключа, он стремглав метнулся в сторону ванной комнаты, закрылся на замок и, не позволяя себе лишних секунд на размышления, включает напор воды на полную. В этот же момент отдалённо слышится щелчок ручки и характерный звук распахнутой двери. Дилюк чуть выдыхает и сбрасывает с себя одежду, полноценно прячась за шторкой и самую малость расслабляясь, правда сердце всё ещё скакало галопом. За дверью раздается голос: — Молодой господин, это я. Доброе утро. Сегодня я помогу вам здесь с уборкой. Вам, кстати, мастер Крепус просил передать письмо, я положу его на письменный стол. — А? Да, здравствуй. Хорошо! — в голос отвечает тот. Неловко. Очень. Хорошо хоть вода шумит достаточно громко и приглушает его хаотичные, нескончаемые мысли о несуразности ситуации.

***

Первая строчка письма гласила: «Золото в вине, вино в золоте», а дальше следовал непонятный набор букв. — Ясно, — произнёс вслух Дилюк и, одной рукой все также вытирая волосы полотенцем, другой он открывает первый ящик стола, а с самого дна вытаскивает пластмассовую папку-конверт. Он оттягивает заклёпку и тащит один из листов а4, весь исписанный буквами и символами. — Шифр номер три, значит. В самом верху вытянутой бумажки красовалась надпись: Испивая воду и славя медь. Всё правильно, противоположная вину и золоту. Кто бы мог подумать, что вооруженные стычки на складах на самой заре их винодельческого бизнеса приведут их к криптографии, но, что интересно, отцу очень понравилось возиться с шифрами, а из всех возможных он предпочитал переработанный по-своему шифр Цезаря. «Дилюк, есть задание. На первом курсе бизнес-аналитики учится сын владельца сети ночных клубов «Grand Abyss». Однажды его отец предлагал мне как-то закупать наши эксклюзивные вина и поставлять их на барную стойку своих клубов. Тогда я не решился на сотрудничество с ним, но сейчас вижу в этом некоторые перспективы. Через пару недель на одной яхте состоится праздничный вечер, куда я приглашён, и, что немаловажно, в списках гостей также числится этот человек. Пообщайся с его сыном, загляни в один из клубов и оцени покупательные возможности посетителей». Дилюк озадаченно трёт макушку. Да… задали ему задачку, однако.

***

Началась новая учебная неделя, и студенты встречали её, будучи во всеоружии: бодрые, любопытные, готовые в любой момент заявить о себе. Неожиданное новшество привычного холла пробудило в них недюжинное любопытство: оказывается, за выходные в холле универа водрузили симпатичный, округлый фонтан, окаймленный по краям просторными лавочками и незатейливыми, напольными горшками с живыми растениями. Прямо как в каком-нибудь торговом центре! Ну, что тут скажешь? Недаром их финунивер прослыл одним из лучших — на деле показывает, как правильно «обращаться» с деньгами. Бриджит так и застыла посреди холла, восхищенно разглядывая как лавочки уже облюбовали разные студенты. Карэн, шедшая позади неё и едва не уткнувшаяся своим смуглым носом ей в спину, но вовремя остановившаяся, уже хотела пожурить свою знакомую. Карие глаза раздраженно блеснули: — Ну, ты чего остановилась-то? Бриджит резко закрыла свой рот, который долго не закрывался от восхищения, после чего хватает девушку за плечи: — Да ты посмотри на это! Это же нереально круто! В недоумении Карэн, пытаясь отцепить от себя Бриджит шагнула вперёд и тоже застыла над величественными струями, ниспадающими прозрачными водными шторками, шумящими сплошным, приятным фоном, но в силу природной вредности, девушка постаралась среагировать не так эмоционально: — Ах… ну, неплохо, неплохо. Даже неожиданно. И даже, — она вдруг прервалась, резко заприметив у фонтана холодного юношу с ало-рыжими волосами, одетого на сей раз в чёрно-серые тона и серьезно читающего учебник; он сидел под сводами журчащих вод как что-то само собой разумеющееся, весь возвышенный, недосягаемый, таинственно влекущий. — Мамочки, да это же он! — и Карэн тут же попряталась обратно за спину Бриджит. Бриджит проследила за взглядом осекшейся девушки и, завидев объект её опасений, ехидно улыбнулась: — Хо-о, да это же наш сокурсник Дилюк. Ну, что? Пойдём поздороваемся? Карэн резко отпрянула на шаг: — Нет уж. Это без меня. От таких как он неизвестно чего ждать. После того самого первого урока риторики Карэн была сильно озадачена, возмущена и растеряна. Она так и не поняла, выставили её на посмешище, оказали смелое внимание или сделали что-то за пределами её представлений. Даже тот факт, что её до сих пор волнует произошедшее на том уроке — отзывается странными, колкими веточками по телу. Этот Дилюк слишком уж… многое себе тогда позволил! И никакая она не изменщица! Она серьезная и покладистая девушка! И нечего было так выделываться на первом же уроке перед всеми. Какой же он самоуверенный! Собственные мысли одолевали Карэн. Тем же временем Дилюк вдруг отрывается от учебника и засматривается в сторону лестницы. С неё спускалось много весёлых девушек и два преподавателя — учитель риторики и взбудораженная женщина зрелых лет, которая ничего у них не вела; она эмоционально и с жаром обращалась к Кэйе. Карэн и Бриджит из интереса проследили за взглядом сокурсника. — Смотри-ка как он завис. Похоже в той толпе девушек ему кто-то приглянулся, — с хитринкой проговорила Бриджит. Карэн возмущенно отвернулась: — Как глупо. Ещё недели не прошло, а он уже засматривается. Хм! Все парни одинаковы. Дилюк же холодно смотрел на активно жестикулирующую женщину, которая то и дело пыталась поймать Кэйю под руку, но каждый раз ей не удавалось. Издали доносились их смазанные шумом воды голоса: — Ох-ох-ох! Сэр Кэйа, это же будет про-о-осто замечательно! Вы же были актёром! Почему бы вам не прийти в наш студенческий театр и не показать пару приёмчиков? У нас есть такие крутые ребятки! Мы даже заняли в прошлом году первое место на городском конкурсе любительских театров со своим иммерсивным спектаклем «Пожарник». Будет невероятно здорово, если… — Ох, прошу простить, — Кэйа в очередной раз незримо уворачивается от попытки взять его под руку, и, так удачно высмотрев знакомые лица у фонтана, добавляет спокойно, — я несомненно подумаю над вашим предложением, миссис. — А, вот и мои студенты! Прошу прощения. Кэйа неуловимо проследовал к фонтану зашагав ровно к двум девушкам, весь полный намерения сбежать от разговора с невероятно назойливой женщиной. Он пронёсся серебристым ветерком мимо скамьи Дилюка, совершенно того не заметив, поглощенный лишь мыслью навязаться в «особо важный разговор», чем отдать своё время в лапы не самой приятной дамы. Кэйа работает уже второй год и прекрасно был осведомлён о её деятельности в виде очень сомнительного студенческого театра. Проблема не в том, что он не может или не хочет дать парочку уроков ребятам, он заведомо знал, что это бесполезно. Ведь в том коллективе студентов были люди непомерных амбиций, которые, в свою очередь, даже не были скреплены банальной дисциплиной и профессионально-рабочим мышлением. Невозможно создать хороший спектакль без надёжных и пунктуальных актеров, желающих работать над своими несовершенствами. А таких в театральном кружке не было, и Кэйа об этом не то, что бы знал, но догадывался, когда втихую посетил их другое представление — невнятную склейку из стихов и сценок, обозначенных заумным сочетанием слов как иммерсивный-парафраз-спектакль на тему «Скупой платит дважды». Комментарии были излишни, сей спектакль рассказал о театральном кружке всё, что только было можно сказать. «Questa è isteria» — повторялось как проклятое в голове у Кэйи во время просмотра. Начиная от натужных выкриков актёров и показушно-мультяшных эмоций, до полного отсутствия «всего» в этом спектакле. Драматургии нет, конфликты не приводят к внятному результату, персонажи не развиваются, средневековые лохмотья бедняков на фоне космических декораций — это отдельная песня. Да, можно было сколько угодно прикрываться оригинальной задумкой и осовремененной, навечно актуальной идеей неравенства. Можно было назвать это поделище как угодно и написать в студенческой газете о них как о смелом, молодёжном спектакле. Но, увы. Ему было слишком всё понятно. И это безобразие, именуемое модой, трендом, режиссерским прочтением и прочее вызывали в нём лишь бесконечную усталость и разочарование. Поэтому он не хотел даже близко касаться их студенческого театра. Пусть он будет просто преподавателем риторики, призраком-невидимкой, человеком, спокойно живущим в тени и делающим то, что должно. — Так-так, девушки, — задорно обращается он к Карен и Бриджит, — есть ли у вас трудности с подбором текстов? Если да, то можно подняться ко мне в аудиторию и подобрать себе что-то по вкусу. Я как раз напечатал несколько хороших образцов. Что скажете? Бриджит глупо хлопает ресницами, чуть улыбается, и, неким природным чутьём понимает, что от них требуется, и что столь внезапный разговор нужно развить и продолжить: — Сэр Кэйа, здравствуйте! Неужели, вы читаете наши мысли? Мы как раз обсуждали тексты. Нашли симпатичные варианты, но не можем решиться что лучше. Одна Карэн не уловила, что происходит: — Что? Какие тексты? — Глупая, — Бриджит хватается за зеленую лямку сарафана девушки, который так стильно и безупречно смотрелся поверх белого свитера, — мы же решили, что будем читать диалог на двоих, наподбирали там себе всякого, но в итоге просто зависли над двумя вариантами. Карен раскрывает в изумлении рот, отлетая мыслями от внезапной наглости и нарушения собственных границ. — Ты что, спятила? — она щёлкает пальцем по чужой руке сгоняя ту, как какого-то жучка. — Я не говорила, что буду читать с тобой. — Ах, как жаль, — вздыхает перед ними Кэйа, явив собой квинтэссенцию умиления, очарования, и что-то такое, от чего замирают девичьи сердца. — Я так надеялся, что кто-то всё же возьмётся за диалоги. И это срабатывает, Карен невольно хмурится, но отбрасывает своё рассудительное упрямство: — Хотя, думаю, что разочек попробовать не помешает, хм. — Что ж, давайте я хотя бы предложу вам пару примерчиков, или вы покажете, что вы там нашли, — подмигивает Кэйа и сподвигает девушек последовать за ним к другой лестнице. Женщина, от которой он, по сути, сбежал, едко улыбается ему вослед, болтая с толпой участниц её студенческого театра, остановившись с ними всего в трех-четырёх шагах от скамейки Дилюка. — Миссис Бланш, кажется, вы его не уговорили. И вообще, зачем нам мастер-классы? Сейчас же полно в Интернете всего, можно найти самого крутого режиссёра и включить всем на репетиции его разминки. — Хмм! — женщина поправляет свои очки на цепочке в модной темно-бардовой оправе. — Как глупо с его стороны игнорировать нас. Как будто ему сложно мастер-класс нам дать! Истинный мастер не убегает от мест, где творится искусство! — Да выгнали его наверно и всё, — подключилась ещё одна девушка к обсуждению. — Ну, сами подумайте, зачем провинциальному актёру уходить из театра, бросать свой город ради преподавательской карьеры в столице? Не смешите меня. А что же ему дома тогда не сиделось? — Да тут и гадать нечего, — подхватывает другая девушка, — вы видели, как он флиртует с теми студентками? Наверное, руки в театре своем распускал, вот и вышвырнули. Дилюк усиленно делал вид, что был полностью поглощён своим учебником, на деле же впитывая каждое их слово, загоняя каждую букву, каждую едкую интонацию себе под кожу. Под силами его пальцев страницы и обложка слегка продавились, познав всю мощь его внутренних эмоций. Но он понимал, что они просто не знали того Кэйю, которого знал он, не видели его на сцене, или видели, но давно забыли, и перед ними всего лишь ходил теперь досужий объект для сплетен, который к их обидам, не удостоил их вниманием. Странно было и другое: что они считали сэра Кэйю провинциалом. Даже если сэр Кэйа приезжий, то как минимум две профессиональные ступени образования он получил в столице, а главный театр так вообще на него как на звезду ставил, спрашивается, как он скрыл столько весомых фактов в документах при трудоустройстве? Непонятно. Зато кристально ясно оказалось другое. Дилюк когда-то задавался перед поступлением вопросом: стоит ли ему примыкать со своими навыками к студенческому театру и просто получать удовольствие от реализации своих актёрских навыков в любительских сценках? Вопрос снялся резким, пронзительным ветром, разогнав идиотские наваждения, ведь он услышал и увидел достаточно, чтоб возненавидеть всю грязь местного театр-кружка.

***

Учеба шла своим чередом. Дилюк ответственно слушал пару, в которой разъясняли структуру банка, попутно конспектируя себе в тетрадь таблицы и схемы. Но вот в перерывах между парами он думал только о своей цели. В конверте с шифрованным посланием ему прислали и краткое досье на нужного человека. Ирвин Гросс. На фотографии 3×4 красовался уверенный в себе блондин с хитреньким прищуром, тонким, вытянутым носом, и примечательной родинкой над правой щекой. Факультет инвест-планирования. Часто проводит время в компании разных девушек, с парнями общается кратно реже. Во всём ищет выгоду. Местами падок на брендированные вещи и модные развлечения. Предположительные отношения с отцом — нейтральные. Дилюк рассматривал его фото от и до, чтобы запомнить внешность цели. Первая же его мысль в голове после прочтения информации была: «Непрост». Страницы в популярных соцсетях с именем «Ирвин Гросс» в поисковике не находились. «Предусмотрителен». Что Дилюку было и не в новинку. Очевидно, когда твои отцы — крупные игроки в мире бизнеса, то всем членам семьи требовалось соблюдать меры предосторожности в плане публичной жизни в Интернете. Этот Ирвин прекрасно про это знал, но, ко всему прочему и рисковал, так как любил окружать себя женским обществом. «Разве что он берёт с них расписки о неразглашении и запреты на фотосъёмку в его присутствии» — усмехается про себя Дилюк. А вот откуда информация о сыне одной из крупных фигур рынка у RAGN-GROUP — интересный вопрос. То было заслугой нескольких преданных семье Рагнвиндров людей. К слову, именно они стали их опорой и силой в самом начале становления Крепуса на дороге винодельческого бизнеса. Главарь одной наёмной банды, которая в итоге стала их силой — был другом и товарищем Крепуса. В неспокойные годы главарь был сыт, и неплохо наживался на коллекторском поприще, выбивая долги из людей для своего предыдущего босса. Они его поддерживали и защищали, работали на него без устали, но, едва к его деятельности появились вопросы у законников, как босс нещадно сдал всю банду в полицию, выставив себя невинной жертвой обмана кучки головорезов. Банда чудом оторвалась от преследования, залегла на дно, побираясь в злополучных и нищих районах столицы, но время шло, без работы и возможности выйти на более светлые улицы, люди стали голодать. Совершенно случайно два друга: главарь и Крепус пересеклись в тёмных кварталах на узкой дорожке и, в обмен на верность и защиту, Крепус протягивает ему руку помощи, предлагает работать на него. Банда защищала их склады, помогала с перевозкой продукции, остервенело отбивалась в перестрелках, зубами вырывая победу у противников, желающих навредить бизнесу друга. Сейчас, в более мирные времена у них организовался целый собственный штаб, который неплохо занимался охраной предприятий и виноградных плантаций, связанных с RAGN-GROUP, а также разведкой, фокусировавшейся на известных и богатых людей. Покуда был жив главарь, «Северные волки» — так называлась сама банда — преданно защищали интересы Крепуса.

***

Весь день Дилюк выслеживал с попеременным успехом Ирвина, подмечая мелкие детали его походки, одежды, случайно подслушанных разговоров с девушками и прочее. Но, в одну из перемен, Дилюк случайно набрёл на знакомую аудиторию. Сейчас как раз был большой, обеденный перерыв, и многие студенты уже на всех парах метнулись в кафетерий занимать очередь и перехватывать столики. Дилюк сверялся со своим расписанием и информацией на свою цель. Всего лишь некоторое время назад он видел, как Ирвин последовал сразу к выходу в сопровождении двух девушек, и это автоматически означало, что поесть он выбирается за пределы универа. Что в общем-то логично. К хорошей и дорогой еде быстро привыкаешь, а Ирвин явно из любителей слегка блеснуть богатством перед другими и покушать подороже. Что ж, оставалось проверить ещё одну догадку, но уже личную. Пройдет ли к выходу и сэр Кэйа? Помимо расследования для отца, у него было желание разузнать больше о преподавателе риторики. Дилюк затаился в лучах дневного солнышка у одного из коридорных окон, как можно естественнее вглядываясь вдаль, в плавно опадающие осенние листья, подхватываемые неспокойным ветром. Простоял он так некоторое время, пока не раздались голоса. Два женских голоса упрашивающе зазывали кого-то у 199-й. — Ну, пойдёмте, пойдёмте с нами, Кэйа. Поговорим о студентах, о новом учебном году, — говорила девушка, который навскидку было далеко за двадцать пять. — У нас и стол там преподавательский, у окошечка, — подхватила женщина в смачном макияже за сорок. Кэйа сияет лучезарною улыбкой, делая шаг назад от них: — Спокойно дамы, спокойно. Я немножко на диете, не смогу, увы, составить вам компанию. Но первая девушка дерзко и уверенно обхватывает ладонями запястье преподавателя: — Ну и что, в нашем кафетерии и лёгкое меню найдется. Я уверена, вы можете не переживать за свою и без того превосходную фигуру~. — Верно, верно, дорогой Кэйа. Пойдёмте, обсудим жизнь нашу нелегкую, педагогическую, — многозначительно подёргала бровями вторая. Смелая идея затащить Кэйю, который вечно кушает где-то, никто не знал даже где, за стол, в их компанию, самого преподавателя застала врасплох. Молодой человек планировал отбиваться и выдумать девятьсот девяносто девять и девять причин, которые объяснили бы почему его стоило оставить в покое, но от фразы про нелегкую педагогическую жизнь его вдруг… переклинило. Улыбка стёрлась с добродушного лица, и взгляд омрачился чем-то, что никогда бы не смогли понять обычные люди, составляющие бесконечные учебные программы. Его щёки бледнеют. Внутри что-то оборвалось, наверно ниточка терпения. Он близок пересечь черту. Нелёгкая жизнь, да? Как легко бросаться подобными словами. В его глазах, темнеющих какой-то глубокой, едва сдерживаемой волной злости, подавленной и заведомо замученной, знающей, что ему нельзя выставить эту эмоцию напоказ, заблестел нелюдимый холодок, равнодушный ко всему живому. Дилюк видел это выражение лица когда-то. В одной из пьес, где актёру дозволялось играть самого себя в самых неприглядных и негативных эмоциях. Его мысли вдруг неумолимо скандируют: сэра надо остановить. Едва Кэйа раскрыл рот, чтоб выдать нечто, отчего бы порушился весь его так упорно поддерживаемый продолжительное время образ удобного человека, как вмешивается Дилюк. Он бежит. Секунды идут на счёт: одна-две-три, и этого оказывается достаточно для того, чтоб претворить на своем лице маску глуповатого, наивного ученика. Чтобы преобразиться, вовсе не нужно держать в руках наизготовку мягкие кисти, цветную палетку и краски для грима, образ рождался в голове, вставал на поток импровизации, вбрасывался в кровь вместо адреналина и трансформировал само его существо. Голосом Дилюк тоже переменился, словно тот прокусил конфету с приторно-клубничным соком наивности, который залил весь его рот и окрасил интонации в пыльно-розовый: — Сэр Кэйа, сэр Кэйа! Насчёт пересдачи! И всё было при нём: обаятельный, беспокойный, бонусом из ниоткуда взявшая одышка, растрепанные волосы, выбивающиеся из хвоста, будто бежал он прямиком из дома пересдать несчастный долг «прошлого года», но ещё и по совместительству проспал, поэтому вдвойне переживал и пытался попасть как можно скорее к педагогу. Из сумки он подцепил уголок своего студбилета, который издали запросто можно было принять за краешек зачётки. Он словно не бежал трусцой по коридору, а поднимался на чью-то сцену и разыгрывал никем не понятый раус, ведь сейчас он вёл себя не как Дилюк, а как некий образ с внешними чертами Дилюка. Всё его тело слилось с псевдо-версией себя, кроме холодного контролёра в голове, который на доли секунд оценивал текущую «картинку». Он твёрдо знал, что это сработает. Природа, инстинкты и опыт вживания в самые разные роли всё просчитали. Женщины тут же расступились, дав ему дорогу, и не могли решиться что им делать дальше: умиляться его появлению, поддеть двоечника или разочарованно пойти прочь. Кэйа переключает свой холодный взгляд на него. Озадаченно смотрит, анализирует. Затем чуть приходит в себя, смягчается, но ничего не говорит. Наблюдает и продумывает свой ход, подобно капитану кавалерийского войска. — Простите, я немного опоздал! Я готов вам всё сдать! Всё выучил… Наверное, ха-хах… — Дилюк почесывает затылок и являет собой полнейшую беззаботность, подлинную юность студенческой жизни. — …опоздал на целых полчаса, — сверяется с наручными часами и качает головой Кэйа, — ну, что ж, заходи. Буду спрашивать строже. Прошу прощения, дамы. И оба скрылись за дверью аудитории. Женщины поняли, что ловить тут больше нечего и ушли. Кэйа скрещивает руки на груди и усмехается: — Ужасаешь, Дилюк. Проспать пересдачу в начале первого курса — непростительно, — он окидывает студента взглядом, не до конца понимая к чему была вся эта игра. — Ну, что? Прочитаешь мне наизусть отрывок из Шиллера? Впрочем, он осознал, что его спасли от назойливых женщин. Специально, будто бы зная, что те его вывели из себя. Дилюк оправляет воротник, затягивает волосы потуже и становится привычно серьёзным первокурсником с лёгкой претензией во взгляде. — Вы были в шаге от того, чтоб сорваться на них. — Хмм, — Кэйа всячески скрывает свое удивление. Каким образом это понял студент, с которым он знаком был чуть больше недели? — Может и так, — хитро приглядывается преподаватель, — но какая тебе с этого печаль? Кэйа пошёл с козырей. На его территорию сцены жизни ворвался актёр студент, который общался с ним на очень понятном языке игры. В связи с увиденным он стал вспоминать, что там было по образованию у этого студента. Театральная студия? С таким-то умением играть? Вот уж вряд ли. — Хорошо, прочитаю, — кивает Дилюк, — но не сегодня, сэр Кэйа. Вредности ему было не занимать. — Как же так? Почему не сегодня? Зачем тогда спешил? — вкрадчиво, намеренно переигрывая заваливал вопросами Кэйа, стараясь подловить оппонента. — Вы, верно, забыли, что я презрел актёрскую игру. Величие мастеров не стоит сегодня ничего, а тех, кто был мне важен и ценен просто вышвырнули со сцены, обрушив весь уровень игры и постановок на нижайший уровень. Мне не за что любить театр сегодня, как и незачем читать сегодня Шиллера. И невозможно было поспорить с доводами Дилюка, столь лаконичными, откровенными, но напрочь лишённых эмоций. Впрочем, если студенту по-настоящему было плевать на театр, то почему ему было не всё равно на слегка взбесившегося актёра-преподавателя, чей гнев он за доли секунд почувствовал со стороны и решил предотвратить назревающую ругань с женщинами? Это же ну, никак не вяжется. Или он, Кэйа, особенный, и ему лично он решил помочь, несмотря на ненависть к театру? Кэйа серьёзно спрашивает: — Зачем ты меня остановил? — Это же очевидно, — холодно бормочет Дилюк, — чтобы удержать вас в этой педагогической системе подольше. — И надышаться сполна ядом обыденной жизни, верно? — Кэйа досадно усмехается. Этот тысячу раз вредный студент понимал его до ужаса хорошо. До ужаса?.. До животного страха. Будто Дилюк прекрасно знал кто такой Кэйа и почему ему тяжело работать и находиться здесь. — Нет уж. Наобещал — значит читай. — Могу, но с условием, — подходит Дилюк и вызывающе, гипнотически смотрит в тёмно-голубые глаза, — я читаю Шиллера, а вы мне Шекспира. Кэйа замирает ровно на пару секунд и хмуро теребит своё серебряное кольцо на указательном пальце: — Почему именно Шекспира? Дилюк разом сбавляет обороты, будто не он сейчас ступал своим злодейским шагом, пытаясь довлеть над преподавателем, и привычно-буднично отвечает: — Ну, вы же говорили, что можете прочесть всего Шекспира наизусть. — А, было дело, — Кэйа мигом вспомнил их душевную беседу, когда корпел над таблицами, — погорячился немножко, но в целом, всё это близко к правде. И преподаватель решается одним махом прочесть строчки первым, следуя некому порыву и, может, азарту, ведь если прочитает сейчас, то придётся потом прочесть и Дилюку строчки из Шиллера, от которых тот, кстати, не отказался. Уж слишком любопытно было посмотреть, как Дилюк прочитает ему классику, поэтому Кэйа вырвался в бой: преобразился за пять секунд и выдал первые пришедшие на ум строчки, до боли знакомые Дилюку. — Спокойный сон очам твоим, мир — сердцу. О, будь я сном и миром, чтобы тут Найти подобный сладостный приют. Но Кэйа не продолжает, а вместо этого вдруг прикладывает ладонь к виску и жмурится будто бы от боли. Перед глазами дымчатые, густые вспышки, будто клубы тумана. Зрение плывёт и вместо Дилюка перед ним лишь ярко-красное пятно. Он кого-то уже видел так похожего на него. Кого-то… — Там был танец. . . — произносит он бессвязно, но голова вдруг заходится чем-то другим, пугающим, алым. В уме вертятся две несовместимые вещи — Шекспир и красное. Тёплое и громкое. Отражение в зеркале. Вой сирены. Кэйа бледнеет и тяжело садится на стул. Пытается посчитать про себя до десяти. — Сэр Кэйа? — сразу же реагирует Дилюк, подходя поближе. — Вам нехорошо? — и ни следа не осталось от спесивости злонравного студента. Кэйа глубоко дышит: раз, два, три, четыре, пять, шесть… Вдохи выравниваются, а Дилюк трижды проклинает свою чуткость, едва не высчитывая те вместе с преподавателем. Он в считанные секунды осознал, что тому стало плохо, и не понимал теперь, что делать. — Прости, что-то я не в духе сегодня. Не… читается как-то. Дилюк подмечает как бронзовые руки, тянутся к рюкзаку, вытаскивают миниатюрную таблетницу и бутылку воды. Совершенно случайно он видит часть надписи торчащей упаковки из-под таблеток, которая, очевидно была припасена и сложена также в рюкзак, и разом запоминает сочетание букв. Кэйа вынимает ровно половинку таблетки и быстро запивает её водой. У Дилюка же перед глазами серые вырезки из газет с желтыми заголовками, о смертельной болезни, несчастном случае на сцене, травме, вследствие ночной аварии в алкогольном опьянении… «Таки… болен. Бедный сэр Кэйа». — Мне сопроводить вас в медпункт? — спешно предлагает Дилюк. В университете действительно имелся медпункт. Медсестра в нём, правда, отправляла прочь симулянтов и несерьёзно больных, но принимала тех, кому действительно нужна была помощь. Если это отголоски серьёзной болезни, то Дилюк готов был протащить преподавателя через все два этажа на своей спине, невзирая ни на что. — Нет, нет. Всё в порядке. — Кэйа мастерски приходит в себя, резко переключается на другую тему и ведёт себя так, будто с ним всё нормально. — Я, правда, удивлён, что ты так здоровски преобразился и вызволил меня из лап этих женщин. Думаю, я должен сказать тебе спасибо, Дилюк. А сейчас мне надо готовиться к следующей лекции. Буду с нетерпением ждать тебя на курсах риторики в этот четверг. Дилюк хотел остаться, но ему явно намекнули, что самое время уходить. Он борется внутри себя, хочет настоять на своем, не желает расставаться на этой странной нотке отчуждения с Кэйей. — Но… Вам же нехорошо. Кэйа смотрит на него с ломанной усмешкой: — Станет гораздо лучше, если ты будешь всерьёз заниматься на моих занятиях. Жду твои тексты. Что ж, конкретный намёк «лучше тебе уйти» никуда и ни во что не развернуть, оставалось лишь действительно попрощаться и уйти со словами: — До свидания, сэр Кэйа. Едва он покинул аудиторию, как тут же взялся за телефон и вылез в Интернет искать лекарство «себаль…», после чего выскочило продолжение «себальтидин». На первой же странице сайта какой-то больницы раскрылась статья с кучей воды и только в самом конце была приведена нормальная, информативная таблица. Доступность: рецептурное, тип: транквилизатор среднего уровня. Дилюк кинул суровый взгляд на дверь, из которой он только что вышел. Преждевременные и беспощадные выводы сформировались сами собой и главный из них: у сэра Кэйи есть психический недуг. Очевидно, что его фраза «там был танец» относила Дилюка снова к тем временам их первой встречи, когда шли три дня конкурса, и они действительно танцевали, по невероятному стечению обстоятельств, наедине, в пустом танцевальном классе в вечерних сумерках, проглядывающих сквозь большие, высокие окна. Но, как и в самый первый раз такого проблеска памяти, как когда упрашивал помочь с бумагами, он решил не вмешиваться в чужие воспоминания, не хвататься за них как за жалкую попытку стать ближе, напротив, старался реагировать как можно равнодушнее и спокойней. Ему дозволено наблюдать, но не более. В этом разрозненном сегодня, где реальность не могла потворствовать его глупым, необузданным желаниям, он держался как крепость Кёнигсберг, отметая стоически свою престранную любовь. Но что, если Кэйа его не забыл?.. Что, если его провалы в памяти связаны с загадочным недугом, который тот намеренно скрыл даже перед газетчиками? И, к слову говоря, Кэйа не был похож на человека, который пил сильные психотропные лекарства. Его жесты, речь, шаги, дыхание — они полноценные, связанные, без заторможенности и путаницы. Причина его ухода казалась всё темнее, всё глубже, спрятанной за семью печатями и замками, куда не пробиться юному, забывшемуся от любви рыцарю, ведь та покоится и таится всё равно что в другом уголке мира.