Вересковый мед

      Апрельская ночь была сырой и промозглой, насквозь пропитанной едкой гарью тысяч угольных печей и гнилостными испарениями Темзы. В узких переулках Ист-Энда смог смешивался с речным туманом, превращаясь в желтоватую взвесь, липнущую к лицу и оседающую на шинели грязными каплями. Неверный свет редких газовых фонарей тускло отражался в лужах.       Город притих, словно притаился в преддверии Страстной пятницы. Повсюду чувствовалось затишье Великого поста: занавешенные окна, закрытые пабы, тишина вместо привычного уличного шума. Лишь изредка безмолвие нарушал отдаленный стук железа о камень — где-то в стороне докеры разгружали баржи, да раздавался дробный цокот подков по булыжнику и надсадный скрип осей последнего омнибуса.       Природа словно вторила мрачному настроению горожан — к полночи по небу поползли тяжелые тучи. Драко почувствовал приближение ливня за секунду до того, как услышал первый далекий раскат грома над рекой — старые рубцы на лопатках заныли, словно по спине снова прошлись плетью, но он не замедлил шаг и не позволил себе поморщиться.       Он давно научился игнорировать боль.       Из дверей клуба напротив, обдавая улицу запахом дорогого табака и портвейна, вывалилась компания захмелевших джентльменов, и один из них, круглолицый юнец с глуповатым сытым лицом, чуть не задел Драко плечом, но он плавно уклонился от столкновения, даже не коснувшись грязной стены переулка. Юнец лишь бессмысленно моргнул и полез в ожидавший его роскошный кэб. На лакированной дверце экипажа под газовым рожком блеснул герб баронов Кэрроу.       Драко остановился в тени раскидистого вяза и проводил удаляющийся экипаж немигающим взглядом. В груди шевельнулась колючая ярость.       Кэрроу. Эти лавочники и ростовщики поднялись из грязи и получили титул лишь потому, что дед этого ничтожества выследил Люциуса Малфоя. Они перехватили письма, подкупили портовых чиновников и предоставили Тайному совету неопровержимые доказательства сношений с Парижем, и все — древний великий род был стерт из британской истории одним росчерком пера.       Больше, чем Кэрроу, Драко презирал лишь глупость собственного отца. Поставить все состояние рода, все влияние и жизни близких на корсиканского выскочку! Все они, все Малфои, Блэки и Лестрейнджи растворились в кровавой бойне. Ускользнуть удалось лишь тетке Андромеде — та выскочила замуж за солиситора, ушла на дно в тихом пригороде, и ее след простыл в тумане.       Дождь все-таки хлынул, и Драко поднял воротник, сильнее надвинув на глаза цилиндр. Пропитанное водой сукно потяжелело на плечах. Гроза в это время была странной: обычно в начале апреля ждали затяжной сырости и мелкой ледяной крупы, и такой ранний небесный гнев казался дурным предзнаменованием.       Возможно, сам Драко был дурным предзнаменованием для этого города. Как минимум для некоторых его обитателей.       Трость мерно постукивала по мокрым мостовым, все таким же грязным, заваленным гнилой капустой и конским навозом. Ему было четырнадцать, когда его забрали отсюда, и с тех пор Уайтчепел не изменился; Драко двигался уверенно, безошибочно срезая углы через темные подворотни. Лица редких прохожих мелькали в желтом сиянии редких газовых рожков и тут же исчезали в тени. Мелкие карманники и портовые бродяги, притаившиеся в нишах домов, провожали его оценивающими взглядами, но никто не решался сделать шаг навстречу — в его осанке было нечто такое, что заставляло уличную шваль инстинктивно отступать назад.       Впереди показалась покосившаяся вывеска антикварной лавки на углу, между покосившимся кабаком и заколоченным складом шкур. Драко остановился.       Когда-то золоченая вывеска «С. Хейз — Курьезы и редкости», почернела от времени. Витрина была покрыта копотью, и за мутным стеклом в тусклом свете масляной лампы можно было разглядеть лишь неясные очертания: облезлое чучело крокодила под потолком, груды латунных инструментов и банки с чем-то, плавающим в спиртовой эссенции.       Мастер Хейз был паразитом, выживая за счет того, что теряли другие. Он высасывал последние капли жизни из его рода, скупая их наследие по цене грошового хлеба, и Драко ненавидел этого старика, но не только за мародерство — этот жалкий лавочник обладал вторым зрением, которого он, чистокровный Малфой, был лишен.       Медный колокольчик над входом жалобно задребезжал. Как и Уайтчепел, Хейз не менялся; за прилавком возился все тот же сутулый старик в засаленном жилете.       — Мы закрыты, — прошамкал он, не отрываясь от какой-то броши. — Заходите завтра, если не боитесь дождя.       Драко остановился в трех шагах от прилавка, и Хейз наконец поднял глаза, окинув его цепким взглядом, привычно оценивая стоимость ткани, фасон и выражение лица.       Для визита в трущобы он не стал наряжаться как для прогулки по Риджент-стрит, но даже его дорожная одежда стоила больше, чем вся эта лавка вместе с ее содержимым и самим хозяином, и Драко насмешливо отметил, с каким жадным благоговением лавочник уставился на его верхнее платье. Шинель была сшита из первоклассного темно-серого сукна — непромокаемая, с глухим воротником, надежно скрывающим шейный платок. Из-под расстегнутых верхних пуговиц виднелся редингот, заказанный у лучшего портного в Филадельфии. Цилиндр из дорогого черного фетра сидел на голове с той небрежной грацией, какая дается только годами безупречного воспитания, руки обтягивали лайковые перчатки, и завершала этот образ истинного джентльмена трость из эбенового дерева с серебряным набалдашником.       Еще семь лет назад Драко отдал бы половину оставшейся жизни за один только воротник этой шинели, и однажды поклялся себе: если он выживет и выберется из этого ада — он больше никогда не наденет дешевую ткань. Он вернет себе право на шелк, тонкую шерсть и безупречный крой.       И он вернул. Хейз привык иметь дело с портовым сбродом, матросами и мелкими воришками, так что столкновение с человеком, от которого за милю пахло большими деньгами и хорошим табаком, заставило старика инстинктивно согнуть спину. Драко повел плечом, наслаждаясь триумфом: пусть у него отняли титул и земли, но отнять породу и умение внушать трепет не под силу ни одному Тайному совету.       — Прошу прощения, милорд, — тон лавочника мгновенно сменился на подобострастный. — У меня сегодня не лучший ассортимент для столь благородного господина. Возможно, вы ошиблись дверью? Джентльмены вашего круга обычно посещают лавки в Вест-Энде. Впрочем, — старик ухмыльнулся, показывая редкие желтые зубы, — если вы ищете что-то… необычное, о чем не принято говорить в приличном обществе, вы пришли по адресу.       Не отвечая, Драко медленно прошелся вдоль прилавка, брезгливо разглядывая разложенный на продажу хлам, и сощурился — среди грошовых украшений блеснула фамильная запонка с гравировкой «Р.А.Б.»       В лавке стало еще темнее. За грязным окном полыхнула ветвистая молния, осветив каждую пылинку и каждую трещину в рассохшемся дереве. Тень Драко взметнулась по стене до потолка и исчезла, будто призрак. Раскатистый гром грянул почти сразу — такой силы, что задребезжали стекла.       Сквозь щели в рассохшихся рамах по полу пополз сквозняк, жадно пробираясь под шинель, и рубцы на спине снова заломило.       — Я пришел не за безделушками, Хейз, — Драко нарочито медленно снял перчатку с правой руки, показывая шрам, пересекающий кисть.       Где-то над крышами прокатился еще один раскат, словно небо ворочало тяжелые камни. В окно прорвался порыв ветра, качнув лампу и заставив тени плясать по стенам.       Улыбка мгновенно сползла с лица лавочника.       — Вы… вы знаете мое имя, милорд? Оно не на слуху у джентльменов.       Драко оперся на прилавок и наклонился, заставляя Хейза отпрянуть назад.       — Почти два десятка лет назад ты принял у одного умирающего человека несколько вещей. Среди них была шкатулка с родовым перстнем и записи о местах, где велись раскопки в Эйвбери. Ты оценил их в гроши. Ты купил его жизнь за цену в пару буханок хлеба.       За окном полыхнула новая молния. Гром ударил так близко, что задрожал пол. Хейз побледнел и опустился на стул, глядя на Драко, как на призрака.       — Эйвбери… — сорванно шепнул он. — Блэк? Это был Регулус Блэк… Но он… он был один. У него не было никого, кроме…       — У него был племянник, — процедил Драко сквозь зубы.       Небеса разверзлись. Ливень обрушился на крышу с такой яростью, будто вниз рухнул весь туман, сгустившийся над городом.       Лавочник нервно сглотнул. Перевел взгляд на шрам на его руке, потом снова на лицо, и в мутных маленьких глазках промелькнул первобытный ужас.       — Вы… — из его горла вырвался хрип. — Вы не можете быть… Вы были мальчишкой… Вас отправили по контракту… за океан… Из таких мест не возвращаются.       Крупные капли с грохотом били в стекло, словно кто-то невидимый и огромный стучался, требуя его впустить. Внезапный порыв ветра распахнул ставню где-то на чердаке, и по всему дому пронесся скрип — жалобный, похожий на стон.       Драко плавно скользнул рукой во внутренний карман, и в тусклом свете лавки блеснуло короткое стальное дуло двуствольного дерринджера.       — Я вернулся, — отрезал он. — И теперь ты, старый падальщик, вспомнишь каждое слово, что сказал Регулус Блэк перед смертью. Но прежде всего — ты скажешь мне, в чьи руки ушел пергамент, указывающий путь к Клинку Тени. И не вздумай лгать.       Дождь громче забарабанил по крыше, отражаясь эхом в дрожащих стеклянных банках. Гроза набирала силу. Молнии полосовали небо непрерывно, превращая ночь в судорожную пляску света и тьмы.       — Богом клянусь, я не трогал этот пергамент! — взвизгнул Хейз. — Он лежал у меня… как проклятие! Двадцать лет, клянусь всеми святыми, я пытался разобрать эти каракули! Эти бриттские руны! Я носил его лучшим антикварам, чернокнижникам с Ноктюрн-лейн — все без толку!       — Ближе к делу, — оборвал его Драко. Ствол пистолета качнулся на долю дюйма вперед. — Кому ты его отдал?       — Я… я проиграл его Флетчеру! — взвизгнул Хейз, зажмурившись. — Мундунгусу Флетчеру! Мы играли в вист… я спустил все до последнего шиллинга… и в счет долга он забрал этот кусок кожи!       Над лавкой прогремело так, что банка упала с полки и разбилась вдребезги, рассыпая по полу какие-то сухие травы. Запах спирта смешался с запахом озона, проникающим через щели.       Драко сощурился: это была явно придуманная на ходу ложь. Любой дешевый скупщик попытался бы перевести стрелки на кого-то другого, лишь бы опасный визитер ушел искать ветра в поле. А если это и правда… Флетчер — мелкая портовая крыса, торговец краденым, и искать его по притонам Англии было пустой тратой драгоценного времени.       — Думаешь, ты отделался от меня этой сказкой? — Драко опустил палец на спусковой крючок. — Если этот вор заберет карту себе, я вернусь и сниму с тебя кожу так же медленно, как это делали в Вирджинии.       — Да будь она у него в руках, он все равно ничего не поймет! — в панике закричал лавочник. — Даже если вы найдете Флетчера, даже если отберете пергамент — вы не прочтете там ни слова! Ни один смертный не знает эти руны. На это способен только фейри-доктор… только тот, кто понимает язык Подхолмья! А их не осталось, выродились! Последний старик умер в Корнуолле еще до того, как угас старый безумный король!       Фейри?       В волшебный народец, Благой и Неблагой Двор и прочие сказки Драко не верил ни на йоту. Фейри существовали — в конце концов, Клинок Тени достался роду Малфоев от них, — но они были лишь древним культом, с которым его предки заключили пакт ради власти над землей. И все же, если этот пакт существовал, значит, были и те, кто мог расшифровать руны.       — Не лги мне, — тихо и угрожающе произнес Драко, наклоняясь ближе и прижимая пистолет к его лбу. — В Англии ничего не исчезает бесследно. Кто-то из них остался. И ты знаешь, кто это. Говори имя, или эта ночь станет для тебя последней.       — Лавгуд! — прохрипел старик. — Девчонка Лавгуда! Из тех, что породнились с Розье… Ее отец прячет ее от света. Она… она видит то, чего другие не видят. Она умеет заговаривать раны и читать знаки Холмов.       Стоило ему упомянуть Холмы, и молния вспыхнула снова, озарив лавку странным зеленовато-серебристым светом. По крыше прошелестел ветер — будто тысячи сухих листьев пронеслись над городом. Драко не верил в приметы, но по его позвоночнику пробежал холод — такой, какой бывает тогда, кто-то проходит по твоей могиле.       — Где она? — коротко спросил он.       — В Девоне… — прошептал Хейз, закрывая глаза. — Они живут на побережье, в глуши. Она там… она фейри-доктор. Больше никого нет, милорд… клянусь, больше никого не осталось на всем острове…       Лавгуд…       Драко мысленно повторил это имя, скривив губы в горькой усмешке. Регулус рассказывал, что Розье были равны Малфоям — древнейшая нормандская порода… и во что они превратились? Сначала потеряли все из-за связей с Бонапартом, а затем растоптали остатки собственного величия, выдав наследницу за безродного писаку-газетчика.       Фейри-доктор. Какая нелепая чушь. Типичная женская истерия, помноженная на провинциальную скуку. Девицам ее круга положено сидеть в гостиной и вышивать крестиком и молча опускать глаза в присутствии мужчин, а не бродить по пустошам Девона, разыгрывая из себя друидессу. Драко презирал эти дамские игры. Женский ум по своей природе слишком хрупок, слаб и поверхностен для серьезных материй. Им не дано постичь жесткую логику реального мира, поэтому они так легко проваливаются в мистицизм, суеверия и сказки про лесных духов. Наверняка эта девчонка — экзальтированная дурочка, и, начитавшись Байрона и дрянных романов из библиотеки своего безумного отца, развлекает местную прислугу, раскладывая травы по углам.       Мысль о том, что его судьба, его триумф и его Меч зависели от какой-то девицы вроде Лавгуд, показалась Драко личным оскорблением, но если Регулус не врал… Если в ее жилах действительно течет остаток той древней крови Розье, и она способна видеть знаки, которые скрыты от обычных людей… Что ж.       Драко не собирался играть в джентльмена и расточать комплименты в ее гостиной. Он найдет ее в Девоне, и, если понадобится, прижмет ствол к ее виску так же, как в виску Хейза, и маленькая кузина прочитает ему эти руны — сама, или под страхом смерти своего папаши.       Из окна тянуло горелым углем и влажным булыжником, но вдруг смрад исчез в аромате морского ветра, вереска и дикого тимьяна. Здесь не было моря, и все же воздух вдруг стал влажным, каким бывает только на утесах, где ветер слизывает пену с волн, и на секунду Драко показалось, что он слышит крики чаек. Шрамы на спине заныли — но уже по-другому, не от холода и влаги, а от чего-то, чему он не мог найти названия.       Показалось. Он усилием воли сбросил секундное наваждение. Фейри — это сказки для крестьян и больных женщин, бриттские руны — всего лишь древний язык, забытый людьми, но вполне реальный, а меч достался Малфоям от какого-то древнего рода, а не от лесных духов.       Но этот запах, этот невозможный, неуместный, насквозь пропитанный морем и солнцем запах…       Это было похоже на приступ безумия, и это было по-настоящему паршиво. Драко не боялся смерти, не боялся боли — больше нет, — но он боялся потерять рассудок. Если он сойдет с ума здесь, если он поверит в эту мистическую чепуху о фейри, если станет таким же, как те несчастные в Бедламе…       Только не это. Не после того, через что он прошел.       Не сводя ствола с лица Хейза, Драко свободной рукой резко провел по краю прилавка, намеренно напоровшись на старый гвоздь. От основания большого пальца и до запястья руку пронзила острая боль. Теплая струйка крови потекла по коже, капая на пыльное дерево.       Аромат морского вереска и соли тут же сменился привычным тошнотворным запахом формалина и гниющего угля. Реальность встала на место одновременно с неприятным металлическим привкусом во рту.       Хейз все еще судорожно хрипел, зажмурив глаза и ожидая выстрела, но не было смысла тратить порох: в лондонских трущобах грохот пистолета, даже заглушенный грозой, привлек бы ненужное внимание констеблей, а пороховая гарь оставляла слишком явный след на одежде.       Одним молниеносным движением Драко зажал лавочнику рот, намертво прижимая его затылок к секретеру. Из трости выскользнуло тонкое стальное лезвие. Короткий удар под подбородок снизу вверх — и тело мгновенно обмякло. На лицо Драко не упало ни единой капли крови — он знал, куда бить.       Несколько секунд он равнодушно смотрел, как гаснет жизнь в мутных маленьких глазках мародера. Потом разжал руку — Хейз грузно сполз по деревянной панели секретера на пол, уставившись мертвым взглядом в потолок.       Достав из кармана шелковый платок, Драко тщательно вытер лезвие и убрал стилет обратно в трость.       Теперь его ждал Девон.