Дочь Разумовского

Рабочий день уже закончился, офисное пространство опустело, и на всем этаже остались только мы с Разумовским — Волков жил одним ниже. Я, затаив дыхание, подошла к автоматической двери в офис отца, назвала свое имя, дверь мягко отъехала в сторону, и я шагнула в его обитель. Зла. (Нет.) Разумовский сидел, развалившись на диване, закинув ноги на журнальный столик. В его руке был полупустой бокал шампанского. — О, Мария Сергеевна нагрянула. Какой сюрприз. — Так ты сам меня звал. Мой отец глотнул игристый напиток и жестом указал на место рядом на диване. — Присаживайся. Что-то было не так. Пронизывающий взгляд янтарных глаз, как мне казалось, выворачивал меня наизнанку. Это был не совсем мой папаша. Неужели это… Птица? Или Птиц. Ну, мужского рода. — Ты когда-нибудь играла в шахматы? — спросил он, глядя мне прямо в душу. Мне стало не по себе. Он что, совсем перестал принимать таблетки? Те таблетки, что он мне выписал через суперкрутого доктора, помогали и подавляли во мне всю «дурь». Да, я так называла свою, если можно так выразиться, темную сторону. Но он… Его вторая личность так и рвалась наружу. — Играла. — Когда? И с кем? — С Иннокентием Иванычем. Он уборщик в детском доме. — То есть ты знаешь, как ходят фигуры? — Да. — Сыграем? И Разумовский, убрав ноги со стола и поставив в сторону свой бокал, встал и нетвердой походкой направился к стеллажу с книгами, который находился за его рабочим столом. Он достал с полки запылившиеся шахматы и вернулся к дивану. Что мой отец обо мне не знает — так это то, что я быстро учусь, люблю задачки на логику, а также отлично играю в шахматы. Иннокентий Иваныч обучил меня азам, а далее я изучала дебюты и приемы сама — он приносил мне старые советские книги по шахматам, и я глотала их, как голодная утка хлеб. — Ну, не знаю, давно не играла… Да, я прикинулась дурочкой. Захотелось его удивить. — Как фигуры расставлять знаешь? — с насмешкой спросил он и снова глотнул шампанского. Сколько бутылок он уже опустошил? — Э-э-э… Вроде бы ладью надо в угол… Я специально поставила слона на место коня, и Разумовский, закатив глаза, убрал мою руку в сторону и сдвинул фигуру на правильную позицию. — Значит, так, Машка-пташка… Я чуть не прыснула. Ну и прозвище он мне придумал. Меня так раньше никто и никогда не называл. — Хочешь курить? — спросил он. — Отвечать честно? — Честно. — Хочу. — Тогда поставь мне мат — и получишь свою сигарету. Мои глаза загорелись. — Правда? — Правда. Судя по тому, как запылилась коробка с шахматами, Разумовский давненько не играл. Хотя, может, он играл с компьютером. Но я очень надеялась на первый вариант. — Ты играешь белыми. Белые ходят первыми, помнишь? Я чуть не закатила глаза. Ну конечно же я помню. У меня в голове уже перебирались различные варианты, которые можно было провернуть и быстро загнать короля противника в угол, откуда ему не будет ходу. Я решила начать с дебюта Роджерса—Эрикссона и повела коня в атаку. С каждым ходом лицо Разумовского становилось все серьезнее. К нему приходило понимание того, что он безнадежно проигрывает. Дебют Роджерса—Эрикссона — это такой хитрый план, который использовал советский шахматист Ботвинников против американца в финале Кубка мира в семидесятых. Вроде известная штука, но о ней пишут и вообще писали очень редко. Еще ход, за ним еще один… Брови Разумовского ползли на лоб. Он, кажется, даже протрезвел. Я окончательно загнала его короля в ловушку и сдвинула ладью на две клетки. Всё, шах и мат, папаша. Ухмыляясь, я взглянула на его лицо. Он был шокирован. Думал выпендриться перед маленькой девочкой и подразнить её? Ха, как бы не так. — Ну и где моя сигарета? Разумовский хлопал глазами, всё ещё не веря, что проиграл. Через несколько секунд он вздохнул и поднялся с дивана. — Да, Пташка, ты полна сюрпризов. — Сигарета будет или нет? — Минуту. Он подошёл к своему столу, достал из кармана малюсенький ключик и отпер верхний ящик. Пошарил там и нашёл… пачку сигарет! «Мальборо» красный! Я, конечно, подозревала, но теперь поняла кое-что: он сам покуривает время от времени! — Поверить не могу. Даю своей же дочери сигарету. Птиц пропал. Наверное, от шока. Своими длинными худыми пальцами он выудил из коробочки одну сигарету и, уставившись на неё на несколько секунд, «завис». Затем вздохнул и, подойдя, протянул её мне. Я, не веря своему счастью, схватила сигарету и сунула её в карман толстовки. — Только при мне хотя бы не кури. — Хорошо. — Что я за отец такой… Я в своих розовых мечтах уже курила, развалившись у себя в комнате на полу с подушкой. Разумовский снова подал голос. — Я тебя вообще не для этого звал, — сказал он и почесал затылок. — А для чего? — Хотел помочь тебе с подготовкой к олимпиаде по программированию. Говорил, что специально не буду в этом участвовать, но… Маш, хочу быть для тебя достойным отцом. Видишь ли, у меня самого отца не было, и мне трудно, я не знаю, как себя правильно вести, — тут он сунул руки в карманы и, вдохнув, посмотрел в окно на город в сумерках. — Ты попала в неслабый переплёт, а я должен помочь. Как настоящий отец. Твои проблемы — и мои тоже. У меня защипало в глазах. По щеке скатилась слезинка, и, пока Разумовский не видел, я быстро вытерла мокрый след тыльной стороной ладони. Тут он оживился и взглянул на меня. В голубых глазах появился огонёк, на губах заиграла заговорщическая улыбка. — Я тут взломал базу с олимпиадными архивами на московском сервере Министерства образования. — И… что это значит? — озадачилась я. — Что мы с тобой будем готовиться по реальным заданиям! С каждым годом они усложняются и вообще сильно отличаются друг от друга каждый раз, но, я уверен, ты сможешь победить. Учитывая, что с аналитическим мышлением у тебя всё в порядке… — Но это же нечестно. — Маш, на войне все средства хороши. Думаешь, твоему новому другу бабушка-завуч не достанет материалов для подготовки? Он три года подряд, начиная с пятого класса, выигрывает городские соревнования. В тот момент я поняла, что обязательно пришлю те архивы Петру. А он, в ответ, возможно, поделится своими материалами. Он, хоть в целом и бестолочь, в программировании шарит. Разумовский, казалось, прочитал мои мысли. — Ладно, можешь делиться с ним всем, чем хочешь, но у него точно нет того, что есть у тебя. — Что? — Я. У тебя есть я. Лучший программист и разработчик ПО в городе. Он заразил меня своим энтузиазмом, и я, сама того не замечая, улыбнулась так же хитро, как и он, разве что ладошки не потирала. — С завтрашнего дня у нас с тобой начинается марафон подготовки к олимпиаде за тридцать дней. — Почему именно тридцать дней? — Ну, олимпиада будет 9 октября. Школьный этап. А ещё через неделю — городской, затем Ленинградской области, и, наконец, всероссийский. Вот это он, конечно, замахнулся. Всероссийский. Когда я вышла на первое место в школе в прошлом году, то даже не добрала баллов до городского этапа. Пётр мне не соперник. Он как знаменитый тренированный жеребец, а я — пони. Маленькая и неуклюжая по сравнению с ним. Хотя чего это я так плохо о себе думаю? Если мыслить лошадьми, то я, скорее, просто загадочная «тёмная лошадка». К тому же у меня профессиональный жокей. Ну, Разумовский. Я ведь точно его дочь, да? Гены должны сыграть свою роль.