Nowhere girl. Подлинная история кармы

      Стеклянный замок на холме              Ворота Кенвуда закрылись за нами с тяжелым, окончательным лязгом. Этот звук отозвался у меня в животе. Так захлопывается ловушка, в которой вместо стальных зубьев мягкий белый ворс ковров и запах дорогих индийских благовоний.       — Пришли, Полли! Добро пожаловать в зверинец, — Альфред по-хозяйски хлопнул по капоту такси и подмигнул мне. Его развязность — эта напускная уверенность старого моряка — здесь, перед огромным белым особняком, выглядела жалко. Здесь Альф не был отцом, он был незваным гостем, который привел с собой еще более странного гостя.              Особняк в Вэйбридже возвышался надо мной как памятник успеху, что наступил слишком быстро. Белые стены, множество окон, за которыми, казалось, никто не живет, а лишь прячутся тени. В моей голове, где-то в темных закоулках памяти о ФРГ, дома были из серого камня, прочные и понятные. Кенвуд же казался декорацией к фильму, которую забудут разобрать после съемок.       В холл въелся запах пачули и пыли. В углу нелепо застыли рыцарские доспехи, а на стенах повисли золотые диски, в которых я видела свое искаженное, испуганное лицо.       — Син! Джон! Гляньте, кого я нашел! — крикнул Альфред, и его голос утонул в мягких стенах.              Сначала появилась хозяйка. Миссис Леннон спускалась по лестнице медленно, в её облике было что-то отчаянно «правильное» для этого безумного места. Светлые волосы, домашнее платье, бриджи. Синтия выглядела как жена, которая пытается сохранить порядок в эпицентре торнадо. Она посмотрела на меня, и в её глазах я прочитала не подозрение, а глубокую, бесконечную усталость.       — Альфред… Мы же просили предупреждать, — тихо проговорила она, без тени ворчания. Потом перевела взор на меня. — Здравствуйте. Вы… тоже из группы поддержки?       — Это Полин. Полин Джонс, — Альфред подтолкнул меня вперед. — Студентка. Умница. Красавица. Оказалась в затруднительном положении. Я подумал, что в таком большом доме всегда найдется место для заблудшей души?       Я едва заметно кивнула, боясь, что, если заговорю, мой голос выдаст всё сразу: и фальшивое имя, и паспорт, которого нет, и грузовой корабль, на котором я бежала из Гамбурга.              — Место для заблудших душ? — раздался резкий, гнусавый голос сверху. Я подняла голову. На верхней площадке лестницы стоял ОН САМЫЙ. В этих своих нелепых круглых очках и желтой рубашке казался подростком, который случайно захватил власть над миром. Джон Леннон смотрел на меня сверху вниз, и у меня возникло жуткое ощущение, что он рассматривает мои кости под кожей.       — Папаша, ты притащил к нам еще одну «загадку»? — Битл начал медленно спускаться. — У нас уже полон дом «загадок»! Один рисует на стенах, другой ест только сырые овощи, а третий утверждает, что он реинкарнация Наполеона.              Он подошел ко мне вплотную. От него пахло табаком и каким-то сладким, дурманящим сиропом. Обошел меня по кругу, как покупатель обходит лошадь на ярмарке.       — Полин Джонс. Имя как из учебника английского для начальных классов, — прошептал мне прямо в ухо. — Ты настоящая, Полин? Или просто сон, который приснился моему отцу после лишней пинты «Гиннесса»?       Я сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони.        — Я просто ищу работу, мистер Леннон.       Тот замер передо мной. Глаза его за стеклами очков сузились.       — В тебе есть что-то знакомое. Этот поворот головы… Знаешь, в Гамбурге была одна кофейня, там работала девушка. Она никогда не улыбалась. Мы называли её «Принцесса Руин». Ты на неё не похожа, но от тебя веет тем же холодом. Как будто ты видела, как горит твой дом, и тебе понравилось зрелище.       Мое сердце пропустило удар. Он был слишком близко к правде. Играл со мной, как кот с мышью, даже не зная, что я — та самая мышь.       — Ну же, Син, — Джон вдруг обернулся к жене, и его тон резко сменился на безразличный. — Давай оставим ее? Пусть разбирает почту на чердаке. Там скопилось столько ненависти и любви от фанатов, что хватит на три мировых войны. Если она не сойдет с ума через неделю — значит, она нам подходит.       Он похлопал отца по плечу, даже не глядя ему в глаза, и скрылся в глубине дома, напевая что-то невнятное.       Альф торжествующе посмотрел на меня. А я стояла в этом роскошном холле и понимала: я не нашла убежище. Я просто сменила одну тюрьму на другую. И в этой тюрьме надзиратель был гением, который обожал ломать вещи, чтобы посмотреть, что у них внутри.              Ад за стеклом              Когда за мной захлопнулась дверь комнаты, я первым делом сделала то, что сделала бы любая крыса, вырвавшаяся из капкана: я бросилась к кровати. Боже, что это была за кровать! Огромная, с накрахмаленными простынями, которые пахли лавандой и чем-то неуловимо дорогим — тем самым запахом «старых денег», который невозможно имитировать. После месяцев сна на обрывках газет в порту и на жестких койках ночлежек, эта мягкость казалась почти оскорбительной.       Я легла поверх покрывала, не снимая ботинок. Эйфория накрыла горячей волной. Я сделала это! Я внутри. За этими стенами — полиция, холодный ветер с Темзы и пустота. А здесь — тепло, тишина и безопасность. Я — Полин Джонс. У меня есть имя. У меня есть легенда. Завтрак, который мне принесут утром. Но эйфория длилась недолго.              Кенвуд не был тихим местом. Он дышал. Сквозь толстые стены просачивались звуки, от которых волосы на затылке начинали шевелиться. Где-то наверху, в студии Джона, взвыл «Меллотрон» — звук походил на крик раненого слона, замедленный в десять раз. Потом послышался глухой ритм барабанов, который то ускорялся, то обрывался на полуслове.       Я встала и подошла к зеркалу. В неверном свете ночника мое лицо выглядело чужим.       — Полин, — прошептала я. Имя ударилось о стекло и вернулось ко мне фальшивой монетой.              Я решила осмотреть свою «крепость». Комната выглядела красивой, но странной. На комоде стояла индийская статуэтка многорукого божества с застывшей, пугающей улыбкой. На стене висела картина — какой-то сюрреалистичный натюрморт, где фрукты истекали кровью. Не уютный дом английского джентльмена, но алтарь, воздвигнутый в честь чьего-то безумного воображения.       Я подошла к окну и отдернула тяжелую штору. Внизу, в саду, залитом лунным светом, увидела фигуру. Это был Джон. Он стоял один посреди идеально подстриженного газона. На нем была длинная белая рубашка, похожая на саван. Не шелохнувшись, просто смотрел вверх, на мои окна. Его очки блеснули, поймав блик луны. Мне показалось, что он знает, что я смотрю. Он медленно поднял руку и указал пальцем прямо на меня, а потом сделал жест, будто перерезает себе горло. И оскалился. Я отшатнулась от окна, сердце бешено заколотилось в груди.              В коридоре послышались шаги. Тихие, крадущиеся. Кто-то остановился прямо за дверью. Я замерла, боясь даже дышать. Прошла минута, другая. Щелчка замка не последовало, но я почувствовала, как под дверь просачивается тонкая струйка сладковатого дыма. Марихуана. А потом раздался шепот Альфреда, но звучал он иначе — без привычного задора, надтреснуто и жалко:       «Ты совершила ошибку, Полли. Мы оба совершили ошибку. Он не человек. Он — зеркало. И ты не захочешь увидеть то, что он тебе покажет»       Шаги удалились.       Я опустилась на пол, прижавшись спиной к двери. Моя «безопасная гавань» внезапно превратилась в клетку с тигром. Я поняла, что в этом доме нет правил. Здесь нет «студенток» и «официантов». Здесь есть только Джон, который играет в Бога, и мы все — его маленькие, испуганные фигурки. Вспомнила слова Альфа в кафе: «Он любит всё, что кажется не тем, чем является». Ужас сдавил мне грудь. Если Джон поймет, что я аферистка, он не просто меня выставит. Он сделает мою ложь частью своего кошмара.              Ночью я так и не заснула. Сидела на полу, сжимая в руке украденную пуговицу, и слушала, как где-то в недрах дома Джон Леннон снова и снова проигрывает одну и ту же минорную ноту на рояле. Это был звук захлопывающейся крышки гроба.              Чистилище под крышей              Чердак Кенвуда стал моим персональным чистилищем. Если внизу жизнь бурлила, наполненная звоном гитарных струн, смехом и запахом дорогой еды, то здесь, под самой крышей, время замирало, покрываясь слоем серой, едкой пыли. Дот, экономка, вела меня вверх по узкой лестнице. Её шаги были тяжелыми, размеренными, как удары молота по наковальне. Она не оборачивалась, но я чувствовала затылком —холодную, непроницаемую стену неприязни.       — Здесь ваше рабочее место, — сказала она, распахивая низкую дверь.       В нос ударил запах старой бумаги, клея и чего-то застоявшегося. Весь чердак был завален мешками. Огромные, пузатые холщовые мешки с логотипом почтовой службы, набитые до отказа. На каждом — одна и та же метка, как клеймо: «Дж. Леннону, Кенвуд, Вэйбридж».       — Ваша задача проста, мисс… как вас там? — Дот наконец повернулась ко мне. Её глаза были как два осколка кремня — серые, острые и абсолютно лишенные сочувствия.       — Полин. Полин Джонс.       — Да, конечно. Так вот, мисс Джонс. Вы вскрываете конверты. Фотографии — в одну стопку. Письма с угрозами — в другую. Просьбы о деньгах — в третью. Все остальное — в свободный мешок, и в мусорный бак. И, да. Не читайте их слишком внимательно. От этого люди глупеют.       Она сделала шаг ко мне, сокращая дистанцию так, что я почувствовала запах крахмала от её фартука и мятных леденцов.       — Слушайте меня внимательно, девочка. Я не знаю, какую сказку вы скормили мистеру Альфреду, и мне плевать, что о вас думает хозяин. Но я достаточно пожила на свете, чтобы видеть людей насквозь.       Я сглотнула, чувствуя, как воротник тренча стал слишком тесным.        — Не понимаю, о чем вы…       — Всё вы понимаете, мисс Джонс, — Дот тонко улыбнулась, и эта улыбка была страшнее гримасы Джона, — Вы здесь — временно. Пока вы полезны и не мешаетесь под ногами. К Джулиану не приближаться. К личным вещам Синтии — тем более. Сидите здесь, в своей пыли, и делайте вид, что вы существуете. А если я замечу хотя бы одну пропавшую мелочь или услышу хотя бы одну жалобу… вы вылетите отсюда быстрее, чем успеете вспомнить свое настоящее имя.              Экономка вышла, громко захлопнув дверь. А я осталась одна в окружении миллионов чужих надежд и признаний.       Я опустилась на низкий табурет и вскрыла первый мешок. Посыпались письма. Розовые конверты, разрисованные сердечками; грубая оберточная бумага; телеграммы. Весь мир кричал одному человеку о своей любви и ненависти.       Часы тянулись медленно. Мои пальцы почернели от чернил и газетной краски. Я вскрывала, сортировала, выбрасывала. «Джон, я люблю тебя». Вслед за ним письмо с похожим почерком — «Джон, я убью тебя». Послание «Джон, у брата был рак. Твои песни исцелили его» соседствовало с «Джон, ты уничтожил мою жизнь! Будь проклят».              К середине дня я почувствовала, что задыхаюсь. Пыль забивала легкие, а чужие эмоции давили на психику не хуже допроса в полиции. Я потянулась за очередным конвертом — он выглядел серым, невзрачным, без обратного адреса. Но марка была немецкой. «Бундеспочта».       Пальцы онемели. Я медленно вскрыла конверт. Внутри не было письма. Только вырезка из гамбургской газеты двухнедельной давности. Статья о пропавшей девушке, Кристине Беккер, которую подозревали в краже документов и незаконном пересечении границы. Я вскрикнула и выронила листок. Он упал на гору писем, утонув в море чужих слов. Кто-то прислал это сюда. Кто-то среди миллионов фанатов знал. Или…       Я посмотрела на закрытую дверь. Мне показалось, что в замочную скважину кто-то смотрит. Тишина чердака вдруг стала живой, дышащей. Я не одна в этом доме. Я пыльная моль под микроскопом, бабочка за стеклом. И Дот была лишь первым ассистентом в этой вивисекции моей души.       Бежать! Нужно всего лишь дойти до двери и выйти за ворота. Но куда? В Армию Спасения, где меня ищет полиция из-за украденного билета? На улицу, где первый же констебль спросит документы? Здесь, в этом безумном доме, за забором и охраной, меня не найдут. Это самое безопасное и самое опасное место на земле одновременно».              Овсянка с ядом              Любое утро в Кенвуде не приносило облегчения. И это не стало исключением. Свет, заливавший столовую через огромные окна, казался слишком ярким, обнажая каждую пылинку в воздухе и каждую трещину в моей наспех склеенной легенде. Синтия сидела напротив меня, кутаясь в шелковый халат, словно ей было зябко в разгар июля. Она помешивала чай с таким видом, будто надеялась найти на дне чашки ответы на вопросы, которые боялась задать вслух.       — Знаете, Полин, — тихо начала она, не поднимая глаз, — Вэйбридж — довольное тесный мир. А Лондон — еще теснее, если речь идет о друзьях нашей семьи.       Я замерла с ложкой овсянки в руке. Желудок сжался в тугой узел.       — О чем вы, миссис Леннон?       — Вчера звонила подруга… — Син замялась, бросив быстрый взгляд на дверь, за которой слышался шум шагов, — Она видела вчера Альфреда в Сохо. С девушкой, слишком юной. Совсем ребенок, так подруга сказала.       — Извините, я все равно не понимаю, к чему вы клоните.              Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Настоящей Полин Джонс действительно было восемнадцать, и выглядела та соответственно. Я старше, и это заметно любому, кто присмотрится внимательнее. Но это еще полбеды. Старый пройдоха Альф обманывал меня с первой нашей встречи. Он сумел захомутать «настоящую». Я, дура наивная, решила, что Полин заходила в Тоби Джаг единожды, ведь Экстетер от Лондона находится в трех часах езды на поезде. Да, они могли перекинуться парой фраз. Альфи, что трезвый что подвыпивший, очарует кого угодно. Он всю жизнь работал в сфере обслуживания. Обаять человека для него — раз плюнуть. Чего уж говорить о молоденьких фанатках «Битлз»?              — Альфред… — я лихорадочно искала выход, — он часто встречает разных людей. Возможно, это была его племянница? Или просто знакомая?       — В университетской форме? — Синтия решилась-таки взглянуть мне в глаза. В её взоре я не видела злости, только мучительное смятение. — Вчера… Подруга видела их в вчера в час пик. А где тогда, простите, были вы, Полин? Боже! Я вообще не понимаю, зачем об этом спрашиваю. Это всё как-то…очень странно, не находите?       В этот момент стеклянная дверь распахнулась, и в столовую ввалился Джон. На нем были те же мятые штаны, что и вчера, волосы торчали во все стороны. Выглядел как человек, который не спал, но при этом обладал пугающей энергией.       — О, великий синклит за завтраком! — провозгласил он, плюхаясь на стул рядом со мной. — О чем скорбим? Овсянка недостаточно «овсяная» или карма недостаточно чистая?       — Джон, мы просто беседуем… — попыталась вставить Синтия.       — Беседы — это для мертвецов, — Джон схватил тост и с хрустом вонзил в него зубы. — Живые люди кричат, лгут. Полли, ты сегодня удивительно бледная. Прямо как героиня готического романа. «Тайна поместья Кенвуд: Девушка, Которая Потеряла Свои Часы». Или свои годы?       Он повернулся ко мне, стекла его очков сверкнули.       — Знаешь, дорогая, возраст — это вообще галлюцинация. Сегодня тебе семнадцать, завтра — сто девять. Особенно когда пьешь чай с моим папашей. Альфи — это такая черная дыра, которая искажает пространство и время. С ним любая студентка превращается в старуху-процентщицу, а любая ложь — в псалом.       — Джон, это не смешно, — голос Син дрогнул. — Я просто пытаюсь понять…       — Понимать — это худшее, что можно делать в этом доме, любовь моя, — Джон резко перебил её, и его голос стал холодным и острым, как бритва. — Если мы начнем всё понимать, стены рухнут. Полли здесь, потому что она — часть декораций. Она разгребает письма от психов, которые хотят отрезать мне ухо и прислать его в коробочке. Разве не всё равно, сколько ей лет, если она хорошо вскрывает конверты?       Он снова повернулся ко мне, в упор разглядывая мои задрожавшие руки.       — Кстати, Полин, ты не находила среди почты письмо от Иисуса? Он обещал написать. Сказал, что у него возникли проблемы с иммиграционной службой на небесах. Видимо, у него тоже не совпадали даты в документах.       Я заставила себя выдавить подобие смеха.       — Нет, мистер Леннон. Пока только письма от тех, кто считает себя его наместниками.       — Вот видишь, Син?! — Джон торжествующе вскинул руки. — Она профессионал! Она не задает вопросов, она просто фильтрует безумие.       Битл встал, прихватив еще один тост.       — Пойду в студию. Там у рояля расстроилась струна «ля». Она звучит так, будто кто-то плачет под полом. Очень вдохновляет. Полли, не задерживайся. Письма сами себя не сожгут.              Джон вышел, оставив за собой шлейф издевки и невысказанной угрозы. Синтия молчала, нервно теребя край скатерти. Она знала, что муж прервал ее специально. Син знала, что я лгу. Но в этом доме воля Джона была законом, только он официально разрешал мне лгать.       — Приятного аппетита, Полин, — тихо сказала мисс Леннон, вставая из-за стола. Голос звучал так, будто она прощалась с кем-то, кто уже умер. А я осталась одна перед тарелкой остывшей овсянки. Моя ложь больше не являлась моим секретом. Она стала частью игры Джона, и от этого становилось в сто раз страшнее.