Человек человеку больше не нужен

Кофе имел вкус жареного фундука, горелого сахара и того самого утра, когда Надя в девять лет впервые осталась дома одна, завернулась в материнский шёлковый халат и пила из большой синей кружки запрещённый растворимый порошок, чувствуя себя взрослой, свободной и почему-то очень красивой. Сам кофе состоял из воды, пептидов, синтетического кофеина и кремовой пены, которую пищевой принтер выдавил из дрожжевой биомассы. Вкус детства ему добавлял нейрокон, активируя рецепторы в нужном порядке. Она сделала ещё глоток. Уровень кортизола выше индивидуальной нормы на 19%. Сообщение раскрылось поверх стеклянной стены переговорной и сразу стало полупрозрачным. За окном светлело серое самарское утро. Башни корпорации SOMA прокалывали низкие облака, как иглы кожу; между ними ползли транспортные платформы, рекламные баннеры сменялись под профили прохожих, а далеко внизу по мокрым улицам текли люди, связанные уведомлениями и чужими решениями в одну вязкую кровеносную систему. Надя моргнула, убирая сообщение. Оно вернулось. Рекомендуется стабилизация эмоционального фона. Разрешить? – Нет. Отказ может снизить качество профессиональных решений. – Переживу. Система задумалась на три десятых секунды, словно ей действительно потребовалось время, чтобы смириться с человеческим упрямством. Ваше решение сохранено. Надя усмехнулась и поставила кружку на стол. Налёт ностальгии тут же исчез, оставив на языке горечь суррогатного субстрата. В отделе поведенческой коррекции было тихо, как в гробнице. Световые дорожки под ногами загорались заранее, двери открывались без прикосновения, рабочие панели разворачивались навстречу сотрудникам, предугадывая, какой инструмент им понадобится через несколько минут. Люди здесь почти ничего не включали, не искали и не формулировали с нуля. Система знала расписание каждого и даже составляла планы сеансов психотерапии, где выбирала всё: тон общения, звуки, температуру, запах и интерьер виртуального пространства. От человека требовалось только одно: быть человеком там, где алгоритм пока не справлялся. На входе в операторскую Надю обдало тёплым воздухом. Вдоль стен располагались кресла подключения, похожие на раскрытые чёрные раковины; в некоторых уже лежали сотрудники, и тонкие кабели тянулись от их затылков к раскидистому дубу в центре зала, который маскировал провода. Сосуды подключенных операторов переливались зелёными волнами. Лиц не было видно под нейросенсорными масками. Только руки на подлокотниках, иногда сжимающиеся в кулаки от чужой боли, которую приходилось пропускать через собственное тело. Мила сидела в соседнем кресле, ещё не подключённая, и просматривала показатели утреннего потока. – Власова, тебе красный дали. – И тебе доброе утро. – Я серьёзно. Госслужащий на обязательной коррекции. Выраженная агрессия, алкоголь, три зарегистрированных эпизода аутоагрессии. Два отказа от добровольной стабилизации. – Понятно, не любит врачей. – Он полицейский. – Значит, он вообще людей не переносит, — Надя пожала плечами. — Знаю такой типаж. Мила повернула к ней экран. В центре висел обезличенный профиль клиента: высокий суицидальный риск, посттравматическое расстройство, патологическая фиксация на объекте, нарушение сна, эпизоды диссоциации, алкоголь как инструмент регуляции. Ни имени, ни фотографии, ни подробностей дела. Только красные диаграммы, похожие на трещины в стекле. – Его уже четыре агента сбросили. Последний получил циклическую ошибку на этапе перепривязки мотивации… — Мила виновато потупилась. – Искусственный интеллект получил нервный срыв? — Надя улыбнулась. – Очень смешно. Алгоритм передал клиента человеку. Надя пробежала глазами список предварительных рекомендаций: Купирование травматического комплекса; Ослабление эмоциональной значимости потери; Ограничение доступа к памяти; Перенаправление вектора агрессии; Восстановление профессиональной пригодности. Она задержалась на последней строке. – Так вот чего хочет система. – Говорят, он ценный сотрудник. – Все мы ценные, пока стоимость замены выше зарплаты, – хмыкнула Надя. Мила нахмурилась. На секунду в её лице промелькнуло что-то странное, будто она собиралась сказать что-то ещё, но нейрокон деликатно погасил импульс ещё до того, как мысль воплотилась в речь. – В два часа у нас общий митинг, – произнесла она вместо этого. – Да, я уже видела в календаре. Надя улеглась в кресло, поправила волосы и нащупала пальцами разъём в основании черепа. Кожа вокруг него всё ещё саднила после вчерашней смены, хотя медицинские наниты уже стянули микротрещины. Штекер полиорганического провода вошёл мягко, почти ласково. Спину обдало холодом, перед глазами рассыпались белые искры, и операторская исчезла. Виртуальная комната была собрана из психологически нейтральных элементов, над которыми десятилетиями трудились дизайнеры, психиатры и машины: светлая древесина, матовое окно, два бежевых кресла, низкий стол, рассеянный дневной свет. Ни одного предмета, способного вызвать ассоциацию с реальностью. Даже растение в углу и то не принадлежало ни к одному существующему виду, а оттого и не могло бы задеть ни единого шрама психики. За окном накрапывал дождь. Надя ощутила клиента раньше, чем система показала его проекцию. Спирт стоял в горле жгучим комом. Костяшки правой руки ныли. За грудиной разрасталась ноющая пустота, от которой хотелось либо ударить кого-нибудь, либо лечь на пол и дождаться, пока тело само перестанет дышать. Система транслировала ей соматику клиента, ослабленную до безопасного уровня. Мужчина возник в кресле у окна, широко расставив ноги и уперев локти в колени. Тёмные волосы были коротко острижены, щетина подчёркивала впалые щёки, под глазами лежали глубокие тени. Система одела его в простую серую рубашку, но на левом боку всё равно проступала кобура, которой здесь не существовало. Мозг клиента дорисовал её сам. – Доброе утро, капитан Готье. Он не поднял головы. – Оно закончилось семь лет назад. В правой части зрения раскрылась первая подсказка. Рекомендуемый ответ: “Мне жаль, что вы переживаете утрату”. Надя закрыла её. – Тогда обойдёмся без приветствий. Мужчина посмотрел на неё. Карие глаза привычно оценили лицо, руки, расстояние до двери и пустые углы комнаты. Даже в собственной голове он продолжал искать угрозу. – Ты пятая. – Вам считают? – Да я пока сам умею. – А что случилось с предыдущими агентами? – Да вот... – он развёл руками, – заговорили голосом моей матери. – Система выбирает образ, который вызывает доверие. Капитан Готье издал короткий смешок и устало покачал головой. – Моя мать умерла восемнадцать лет назад. От неё остался архив на сорок две минуты и три голосовых сообщения. Если ваша программа думает, что этого достаточно, чтобы достоверно изображать человека, то она ещё тупее, чем я думал. Надя почувствовала короткий импульс удовлетворения, почти симпатию. Нейрокон тут же отметил эмоциональное смещение и предложил компенсацию. Она отказалась. – В этот раз система выбрала другое лицо. – Нет. Надя сверила данные: перед ним сидела женщина в строгом чёрно-белом костюме, очках и собранными в заколку волосами, воплощая типовой промпт функционального психотерапевта. – То есть? Капитан прищурился. – Она может и выбрала лицо... Но слова ведь подбираешь ты. Надя выдержала его взгляд. Клиент демонстрирует повышенную подозрительность. Рекомендуется отрицание человеческого участия. Надя подавила вздох: этому типажу как раз и нужен человек, но по протоколам она не могла себя выдать. – Я автономный терапевтический агент SOMA, – произнесла она ровно. Готье усмехнулся без тени веселья. – Для ИИшки ты слишком долго молчала. – Я анализировала ответ. Капитан Готье кивнул: – Решала, стоит ли мне врать. Надя не удержалась, изобразив полуулыбку с лёгким наклоном головы. Хороший полицейский мог читать людей не хуже опытного психотерапевта — упорство алгоритмов, желающих перепрошить столь ценный кадр, теперь стало понятно. Потерять его системе никак нельзя. – И что, по-вашему, я решила? – Что будешь врать красиво. Система вывела вероятность раскрытия человеческого оператора: семьдесят восемь процентов. Рядом уже формировалась новая стратегия, однако Надя закрыла и её. Вместо этого в её руках появился блокнот и ручка, готовая делать пометки. – Допустим, вы правы. Что это меняет? – С машиной можно не разговаривать, она бездумно выполняет предписанные программы. – А с человеком? – Человека можно заставить ответить за его поступки. Он выпрямился. В его теле поднялась волна агрессии, и Надю окатило чужим адреналином: рот наполнился вязкой слюной, мышцы рук потяжелели, сердце ударило в рёбра. Нейрокон попытался отфильтровать реакцию, но Надя запретила, ведь через приглушённые ощущения нельзя было понять, где человек сломан. – Тогда давайте честно. Вас направили сюда не затем, чтобы вам стало легче. Готье чуть прищурился. – Уже лучше. – Полиции нужен сотрудник, который спит больше трёх часов, не пьёт на дежурстве и не пытается выбить признание из людей голыми руками. – Знаю, – отмахнулся Сэм. – Гораздо важнее другое... он признал вину и должен был гнить за решёткой. – Кто? Изображение комнаты дрогнуло. На долю секунды нейтральные стены залило густым красным светом. Запахло кровью, потом мокрой землёй, потом антисептиком. Перед Надей промелькнула девушка с длинными светлыми волосами, лежащая на металлическом столе. Разбитая губа. Тёмные следы пальцев на шее. Левая ладонь раскрыта, ногти обломаны. Надя не успела рассмотреть лицо: Готье вышвырнул её из воспоминания. – Старший Тер…, – начал было он, когда перед ними всплыло предупреждение системы. Доступ ограничен корпоративным соглашением. Имя изменено. Капитан Готье втянул воздух сквозь зубы, сжал и разжал пальцы. Внутри Нади поднялась жгучая волна его ярости, в глазах на секунду потемнело. – Ну, а на его новом имени тоже ваш запрет? Мне теперь его Джон Доу звать? Система молчала. Тогда Готье осторожно попробовал: – Джей Волков. Капитан откинулся на спинку кресла и провёл ладонями по лицу. – Это просто смешно. Меня терапевтирует та же корпорация, которая убила мою дочь руками сы…ш-ш-ш-ш… ос-с-с-с-с… Доступ ограничен корпоративным соглашением. – Суки, – просипел он сквозь сжатые зубы. Надя подалась вперёд и сделала пометку в блокноте: травматизация клиента связана с незаконными делами корпорации. Система тут же стёрла запись, оставив озадаченную Надю перед пустым листом, а вместе с ним исчезло и любопытство. О чём бы они сейчас не говорили, она должна провести сеанс психокоррекции, деятельность компании вне рабочих обязанностей её совсем, нисколько не волнует. Её брови нахмурились: а точно ли это её мысль? Она отмахнулась от этого подозрения, алгоритм ведь не мог… В комнате снова запахло спиртом. Готье хоть сейчас и не пил, но его тело помнило каждое утро, когда он пытался заглушить мысли до начала смены. – Волков был на месте преступления, – продолжил он. – В его памяти нашлись детальные фрагменты убийства. Он сознался. – И что же случилось потом? – Через девятнадцать часов после задержания его забрала SOMA чуть ли не в полном адвокатском составе, — Готье ухмыльнулся. — Меня оставили с приказом о передаче и заверили, что так будет лучше. – Было? Мышцы его челюсти напряглись. – Комиссия признала его невменяемым, а дело закрыли. Вот и всё расследование. – Я спрашивала не о деле. – Сама как думаешь? За окном виртуальной комнаты дождь изменил направление. Капли теперь ползли вверх по стеклу от попыток системы подогнать пространство под его внутреннее состояние. Надя откинулась в кресле. – Чего вы хотите, капитан? – Вернуться на работу, – не задумываясь выдал он, как полагалось по протоколу. – Это то, чего хочет полиция. – Я и есть полиция. – Вы человек, которого полиция хочет снова использовать. – А вы, значит, здесь ради моего счастья? – он насмешливо приподнял уголок рта. – Я здесь, потому что четыре терапевтических агента не смогли решить, какую часть вас можно удалить без потери служебной эффективности. На этот раз он рассмеялся. Один короткий выдох, похожий на кашель. – Честно. – Вы хотели человека. – А ещё раньше я просил меня больше не беспокоить. Дочь ваши программы мне не вернут, её убийца на свободе под вашей защитой… не вижу, чем вы можете мне помочь. Перед Надей развернулась карта коррекции. Травматический узел занимал почти всю структуру личности капитана. Аманда Готье впечаталась с первым младенческим криком в каждое решение отца, стремящегося уберечь её от всего мира. По мере взросления она всё сильнее напоминала мать, которую они потеряли во время наводнения, когда ещё жили в Штатах. Мысли о дочери давали ему силы держаться в самые тёмные часы и всегда возвращаться домой. Она пронизывала всё: его понятия о справедливости, привычку на цыпочках красться в ванную после полуночной смены, манеру держать оружие и даже то, как он завязывал шнурки. Отделить эту боль от самого человека было невозможно — её можно было только вырезать вместе с частью души, чтобы затем собрать заново более удобную версию. Система как раз подготовила такую. В этой модели Сэм Готье помнил, что у него была дочь. Дата её рождения, дата смерти, детали трагедии — всё это оставалось в его памяти. Но память больше не задевала тело. Аманда превращалась в сухую архивную запись: просто снимок чужой девочки, подшитый к его личному делу. Показатель рабочей стабильности поднимался до девяноста четырёх процентов. Риск суицида падал до двух. Вероятность продолжения неофициального расследования стремилась к нулю. Пока Надя разглядывала безупречный прогноз, под её рёбрами сгущался холод. Капитан получил упрощённую версию алгоритма и прерывисто выдохнул. – Так вы… можете убрать её? – Могу. – Совсем? – Оставить информацию без эмоциональной связи. – То есть я буду знать, что у меня была дочь. – Да. – Но не буду помнить, как любил её. – Будете помнить, что любили. Он хмыкнул. – Одно слово, а какой разный смысл. От пластыря на пулевом ранении и то больше толка. Надя кивнула. Готье отвернулся к окну. Его отражение задержалось на стекле на полсекунды дольше, чем движение головы. Виртуальное пространство сбоило от напряжения между клиентом, оператором и системой, каждая из которых тянула реальность в свою сторону. – Тогда какого хрена они предлагают именно это? – Потому что человек без боли предсказуемее. – И эффективнее? – В вашем случае, да. Капитан Готье смотрел куда-то вглубь себя, задумчиво постукивая по подлокотнику кресла. Надя считывала его главное противоречие: он не мог свыкнуться с тем, что дочь станет для него просто словом, но и боль от её утраты ему даже алкоголь не снимал, оставалось только вздёрнуться, но тогда это бы означало, что Волков победил. А пока капитан Сэм Готье жив, он сможет отомстить. – Делайте, – решился он. Надя всмотрелась в его профиль и вздохнула. – Вы этого не хотите. – Я хочу вернуться на работу. – Зачем? – Поймать Волкова. – Если мы уберём эмоциональную связь, вам станет безразлично, поймаете вы его или нет. – Значит, оставьте ненависть. Система мгновенно выделила фразу и начала строить новый протокол. Ненависть отделялась от горя, очищалась от суицидального импульса и привязывалась к профессиональной мотивации. Красные линии разглаживались. Показатель эффективности рос. Вот оно. Вместо лечения — настройка двигателя. – Ненависть нельзя оставить в герметичном контейнере, – сказала Надя. – Она протечёт. – Ну и пусть. – В коллег. В случайных подозреваемых… В вас самого. – Тогда направьте куда нужно. Вы же для этого здесь? – Я могу сделать так, что вы перестанете пить. – Делайте. – И не сможете навредить себе. – Ещё лучше. – При попытке отказаться от преследования Волкова начнутся тревога, навязчивые мысли и телесные реакции в виде... – Я не собираюсь бросать это дело. Он подался вперёд. – Вы пытаетесь меня напугать последствиями, когда я уже семь лет живу в этих грёбаных последствиях. Надя провела пальцами по виртуальному столу. Древесина под ними оказалась тёплой, почти живой, будто держала тепло человеческой кожи. – У меня была клиентка, – сказала она. – Десять лет терпела мужа, потому что боялась остаться одна. Мы убрали страх одиночества. Она ушла от него, продала квартиру, бросила работу и через месяц погибла в туристическом батискафе. Счастливая, судя по последнему сообщению. – Вы сейчас о чём? – Готье нахмурился. – О том, капитан, что психика это не шкаф. Нельзя вытащить одну полку и гарантировать, что вся конструкция не обвалится. – Но вы ведь именно этим здесь и занимаетесь? – он усмехнулся, потерев пальцами кобуру. – Так сделайте свою грёбаную работу, чтобы я мог делать свою. Надя увеличила травматический узел. Внутри мелькали фрагменты, которые система отнесла к второстепенным: детский смех, чашка с отбитой ручкой, светящийся ореол волос на солнце, спор в машине, полицейский жетон в тонких пальцах, переписка, удалённая за день до смерти, и чёрный камень, возвышающийся посреди пустой площади. Изображение Артерии Миров появилось так внезапно, будто кто-то открыл за спиной дверь, которой там раньше не было. Камень торчал огромным неровным когтем из земли и оставался тёмным даже под летним солнцем. Вокруг двигались люди, сияли рекламные голограммы, над площадью пролетали транспортные платформы, но его поверхность ничего не отражала, будто поглощала весь свет. Сэм резко поднял голову, а Надю пронзило ощущение чужого взгляда за пределами этой симуляции. Что-то холодное и безмерное коснулось их обоих изнутри системы, будто на мгновение они перестали рассматривать изображение и сами оказались на экране. Виртуальная комната погасла. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ПАТТЕРН НЕ РАСПОЗНАН. ВОЗМОЖНА КОНТАМИНАЦИЯ ОПЕРАТОРА. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ИСКЛЮЧИТЬ СТИМУЛ. Надя закрыла предупреждение. – Что это было? – спросила она. Готье смотрел в пустой угол, где секунду назад находился камень. – Какой-то глюк, наверное. – Просто вы оба так среагировали… – Кто оба? – Вы и... Она осеклась. В интерфейсе возникло новое сообщение. Рекомендуется не сообщать клиенту о синхронной реакции. Риск усиления параноидального паттерна. – И кто? – повторил Сэм. – Система, – выдохнула Надя. – Она испугалась? – Системам страх не знаком… но это было что-то похожее. Надя вернула комнату. Дождь снова падал вниз. Растение в углу чуть вытянулось, словно за время темноты успело вырасти. – Аманда была связана с Артерией? – Все в Самаре хоть раз бывали возле неё. – Капитан… – укоризненно и на выдохе отчитала его Надя. – Да какая разница? Ну, любила она там сидеть. Говорила, рядом с камнем ей спокойнее. – А вы что? – Я… – он хмыкнул, – говорил ей не забивать голову всякой ерундой. – Жалеете об этом? Его взгляд остановился на окне. – Жалею… много о чём жалею. Но больше всего о том, что в тот вечер не ответил на звонок. Комната дрогнула, прорезанная его воспоминанием. Телефон вибрировал на деревянном столе. На экране светилось имя дочери, с которой они поругались из-за её друзей-панков. Сэм в баре шутил с кем-то из отдела, держал стакан и смотрел, как вызов гаснет. Потом система решила перейти в режим “не беспокоить”, и он пропустил сообщения дочери… и в следующий раз увидел её уже в морге на опознании. А потом и в воспоминаниях убийцы, когда… Доступ запрещён. Молодой парень – с длинными чёрными волосами, подведёнными глазами и в косухе стоял за стеклом. Бледный, с расширенными зрачками, он весь дрожал. С таким выражением лица, будто внутри него умерло всё, что умело говорить. Сэм бросился было к нему, но кто-то сдержал его за плечи. Волков поднял голову, и на его лице появилась улыбка, невозможная среди шока и собственного плача. Чужая улыбка, не его. Кто-то другой смотрел его глазами. Изображение раскололось. Система мгновенно захлопнула фрагмент. ОБНАРУЖЕНА ТРАВМАТИЧЕСКАЯ КОНФАБУЛЯЦИЯ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ УДАЛЕНИЕ. – Стойте, – сказала Надя. – Что? Она попыталась открыть запись повторно. Доступ заблокирован. – В воспоминании Волков... – Что с ним? Что ты увидела? – Готье подскочил с кресла и навис над столом Нади. Надя вывела журнал обработки, где прошлый фрагмент уже был помечен как ложная реконструкция и исключён из терапевтического массива. Основание: несовместимость мимики с подтверждённым психоэмоциональным профилем подозреваемого. Алгоритм не нашёл объяснения и потому решил, что события не было. – Вы видели, как он улыбнулся? – прошептала Надя. Сэм медленно выпрямился. – Значит, ты тоже заметила. – Почему этого нет в деле? – Было. До передачи материалов SOMA. – Волков говорил что-нибудь? – Этот ублюдок как переменился в лице, сразу спросил, понравился ли мне последний концерт дочери. – Она посещала его концерты? – Нет. Аманда играла с ним в одной группе. По телу Нади прошла холодная рябь. – Но система считает... – Мне насрать, что она считает! – Готье ударил кулаками по столу, заставив Надю рефлекторно вздрогнуть. – Запись могла быть искажена стрессом… – пробормотала она, на что Сэм только покачал головой и вернулся в кресло, устремив отсутствующий взгляд в окно. Она и сама не верила сказанному: капитан выдавал слишком честные телесные реакции. Надя ещё раз попыталась сделать заметку, но система снова отказала. Тогда она скопировала сессию в собственный операторский архив и спрятала внутри старого учебного протокола, которым никто не пользовался уже пятнадцать лет. Над интерфейсом мигнуло предупреждение. ДЕЙСТВИЕ НЕ СООТВЕТСТВУЕТ РЕКОМЕНДОВАННОЙ СТРАТЕГИИ. Она закрыла и его. – Так… и что будешь со мной делать? – протянул он, по-прежнему не смотря на Надю. – Оставлю вам дочь. Он нахмурился. Надя развернула новый протокол, в котором скорректировала рекомендации системы. Она сохранила память и эмоциональную связь. Сформировала новую нейронную сеть, которая бы приглушала физиологическую интенсивность горя, когда оно приближалось к остановке дыхания, потере сознания или попытке самоубийства. Новая цепочка нейронов блокировала использование алкоголя, таблеток и оружия для самоповреждения. Вместо старых деструктивных паттернов она закрепила профессиональные ритуалы как способ стабилизации. Агрессию связала не с конкретным человеком, а с необходимостью доказывать вину, искать несоответствия, возвращаться к пропущенным деталям. Ненависть осталась. Но теперь её фокус сместился с конкретного человека на всех преступников сразу. И всё же где-то в глубине протокола зияла трещина. Надя видела, как программа будет кормить сама себя: боль заставит его расследовать, расследование будет напоминать о боли, боль снова погонит его вперёд. Замкнутый круг, достаточно устойчивый, чтобы человек прожил внутри него долгие годы. – Вы будете помнить Аманду, – сказала она. – Не только дело. Всё. Сэм закрыл глаза. – Но ведь тогда и боль останется... И в чём разница? – Боль больше не сможет вас убить. – А я смогу убить Волкова? Надя заёрзала в кресле. Сможет, и ещё как. Но ему об этом лучше не знать. – Если докажете его вину, сможете посадить. – Я спросил не об этом. – Я ответила на тот вопрос, за который готова понести ответственность. Он открыл глаза. Впервые с начала сеанса в них не было ни проверки, ни насмешки, ни попытки вычислить слабость. Только усталость, настолько глубокая, что даже система перестала предлагать слова. – Ты ведь понимаешь, что они используют меня… И всё равно возвращаешь им исправного сотрудника. Надя улыбнулась и запустила протокол. – Не исправного, капитан. Злого. Мир вспыхнул белым. Готье выгнулся в кресле. Его пальцы судорожно сжали подлокотники, на виске выступил пот. По нервным каналам прошла волна коррекции, расцепляя боль и физическое уничтожение, сращивая другие связи, укрепляя одни импульсы и пережигая другие. Надя чувствовала каждое изменение через операторский контур. В горле стоял крик, которого он не издал. За грудиной что-то рвалось по заранее проложенному пути, превращаясь в холодную и безупречную концентрацию. Аманда осталась. Её смех. Её тёплая детская ладошка. Её подростковые истерики. Неотвеченный звонок. Мёртвое лицо в морге. Насмехающийся Волков за стеклом с улыбкой другого человека. Артерия Миров, чёрная и безмолвная, смотрящая на них из памяти. Потом напряжение схлынуло, и Сэм медленно разжал пальцы. Посмотрел на свои руки, словно видел их впервые. – Я всё ещё его ненавижу. Надя кивнула. – И всё ещё хочу выпить. – Хотеть сможете. Напиться до потери контроля нет. – Покончить с собой? – Технически… – она замялась, – да. Но как только намерение станет достаточно сильным, нейрокон перехватит управление телом и вызовет помощь. – Вот ведь… зараза. Даже умереть без разрешения нельзя. – Разрешение уже давно ни на что не требуется, капитан. Он посмотрел на Надю по-новому, с уважением. – Как тебя зовут? Рекомендуется не раскрывать личность оператора. – Автономный терапевтический агент SOMA. Комната начала растворяться. Перед тем как исчезнуть, Сэм добавил: – Когда машина решит, что ты ей больше не нужна, вспомни этот разговор. Надя хотела ответить, но связь уже разорвалась. Она вернулась в собственное тело. Первым пришёл привкус виски и крови, а мир прогружался постепенно: сначала проступил потолок операторской, затем собственные руки, ремни на запястьях, лица сотрудников, белые линии интерфейсов. Сердце билось тяжело, будто ей только что пришлось бежать по лестнице с человеком на спине. Справа под рёбрами ныло, хотя там больше не было старой раны Сэма. Мила стояла над ней с водой. – Тяжёлый? Надя приподнялась и взяла стакан дрожащими пальцами. – Нормальный. – У тебя кровь. Она коснулась губы: на пальце остался красный след. Во время сеанса Надя прокусила её и даже не заметила. – Алгоритм выдал расхождение с твоим протоколом ноль целых восемьдесят две сотых процента, представляешь? – с заученным воодушевлением произнесла она, избегая встречаться с Надей глазами. – В смысле? Я же сама… – Глянь журнал сессии. В открытом Надей итоговом отчёте сопоставлялись два протокола: машинный и её собственный. Их формулировки совпадали практически дословно — сохранение эмоционального ядра, ограничение саморазрушения, привязка мотивации к профессиональному действию... – Этого не было в начале сеанса! Система подкидывала мне какую-то типовую хуйню, которая могла сработать разве что на ребёнке! – Надя судорожно вцепилась взглядом в журнал интерфейса, выискивая подлог… они заговорили с Милой одновременно. – Модель пересчитала стратегию в процессе. Надя моргнула. Алгоритм не мог в точности воспроизвести её двадцатилетний опыт психокоррекции, но данные говорили об обратном. – Чем она руководствовалась? Мила пожала плечами, будто это – обычное дело. У Нади были лучшие показатели по всему отделу, а искусственный интеллект всегда отставал. – Твоими решениями, чем же ещё. Надя сверилась с минутами сессии. – Я ещё не приняла их, когда она начала пересчёт. – Тогда… выходит, она смогла их предсказать. Добро пожаловать в наш мир рядовых сотрудников, – Мила похлопала её по плечу. Стакан в Надиной руке тихо хрустнул. Умное стекло тут же стянуло трещину. – А фрагмент с Артерией? – М? – Мила подняла бровь. Надя заглянула в архив, но сохранённая запись бесследно исчезла. Старый учебный протокол, послуживший ей тайником, откатился к своей предыдущей версии всего за две секунды до закрытия сеанса. Автоматическая очистка контаминированных данных выполнена успешно. – Сука, – процедила она сквозь сжатые зубы. Мила смотрела на неё с какой-то виноватой осторожностью. – Надь, встреча через двадцать минут. Надя развернула календарь, чтобы найти там тему обсуждений, но вместо обычных пунктов там зияло пустое окно. Её кишки противно сжались. – Ты знаешь, что там будет? – Нет… никто не знает. Нейрокон отметил ложь едва заметным кислотно-жёлтым контуром вокруг её лица. Мила тоже увидела метку и отвернулась.