[ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

В камеру заходит научный сотрудник и пара оперативников. Все они склоняются над телом в оранжевой робе. Тот, что в белом халате, делает какие-то пометки. — Время смерти 05:23. У сотрудника класса D обнаружены ожоги на месте соприкосновения с ожогами. Тело отнести в медблок для установки причины смерти. Передать патологоанатому этот протокол. Пускай проверят внутренние органы на предмет огневых повреждений. Объект 3666, как ваше самочувствие? Готовы работать дальше? — ответа не следует, сотрудник пожимает плечами и выходит из камеры. Через пару минут приходят другие, задают какие-то вопросы человеку, сидящему на стуле с закованными руками. Тот продолжает молчать. — Объект 3666, отвечайте на вопрос… Он вообще жив еще? — Жизненные показатели в норме. За последние 24 часа никаких изменений в состоянии не было. — Значит, кто-то сегодня просто не в настроении разговаривать, да? Ну ничего, исправим… Обрывки разговоров над головой слышатся будто из-под толщи воды. Пускать их в свою микровселенную под этой самой водой упорно не хочется. Ему вполне хватает того, что все тело будто через мясорубку перемололи, глаза болят от яркого света, а все внутренности сводит от малейшей мысли о еде или воде. Об очередной жертве, которая тянулась к нему, говоря что-то о его идеальности, старается не думать, это было мерзко. Если его еще и будут засыпать этими тупыми бессмысленными вопросами, он окончательно сойдет с ума. На его затылке появляется рука, которая настойчиво откидывает голову назад, вынуждая посмотреть на отвратительных белых халатов. Видимо, выход в реальность неизбежен, так что ему приходится бережно закрыть свой уютный мир, где он мог быть собой, насколько это возможно, где его нежно обнимали, где его слушали, где он был просто Владом, Владосом, Владиком. Закрыть этот мир на 7 замков и отвечать на вопросы исследователей, вот и все, что ему остается. — Ну здравствуй, Искуситель. Проснулся? Приоткрыв слишком темные для человека глаза, Влад видит перед собой мерзковатое лицо с не менее мерзкой ухмылкой. Ее видно даже при том, что картинка перед глазами плывет — перед каждым приходом исследователей он обязан принимать какие-то таблетки сомнительного происхождения. Откуда у этих уебков столько колес, которые херят все его умения? Голова кружится, даже на голосе концентрироваться трудно, не то что на чем-то еще. Ладно, лишь бы обещания держали, остальное 3666-ой выдержит. — Не отключайтесь раньше времени. У нас есть вопрос. Отмечали ли вы когда-нибудь «метаморфозу», вызванную сильными болевыми ощущениями? Блять. Влад с уколом где-то внутри вспоминает вопрос из прошлой жизни о боязни щекотки — как бы ты не ответил, тебя все равно начнут щекотать. Как любезно со стороны халатов хотя бы предупредить, перед тем, как его опять будут бить, резать и всеми правдами и неправдами пытаться вывести из себя- чтобы что? Правильно, нейтрализовать его еще более жестокими методами. Схема заучена за все время, что парень провел здесь, пусть он и не понимал, сколько времени прошло — в камере с вечно включённым светом и под постоянным наблюдением тяжело понять. Он отрицательно кивает головой, слышит, как ручки царапают бесконечные бланки, слишком громко, слишком пронзительно. Он снова морщится, но от него не отстают. — Хорошо. А друг ваш? У него было такое? Блять дважды. Внутри что-то обрывается. Каждый раз, как первый, горло сжимается, внутри начинает кипеть злость вперемешку с отчаянием. Пальцы впиваются в металлические кандалы на запястьях, они неприятно морозят кожу, но хотя бы заземляют. Вот и что, что тут ответить? «Да, конечно было, и не один раз, вы что, не помните суки, с какой бойней вам удалось его взять»? «Нет, не было, но вы проверьте, может ему еще не было настолько больно»? Влад не может заставить себя произнести ни слова, только бледные губы сильнее поджимает. Хватка на волосах усиливается, мерзкое лицо приближается, в пору было бы плюнуть, но он знает, что наказывать за это будут не самого Влада, нет. Он-то выдержит все, и все же бесполезно — они точно знают, куда бить так, чтобы боль, в отличие от физической, еще долго не отступала. — Слушай сюда, бесовщина. Ты же понимаешь, что если не ответишь, то мы сами проверим? Ты же хочешь, чтобы твой дружок оставался нетронутым? — 3666-й прокусывает губу до крови. Ему хочется обратно в свой внутренний мир. Хотя бы там он все еще может жаться к любимому телу и чувствовать неописуемо безопасное тепло. Но отвечать что-то надо. Господи, когда же все это кончится? — Я не знаю… наверное?.. При мне такого не было. — отвечает слабым, охрипшим голосом. Попробуй тут говорить нормально, когда обычно молчишь, а когда не молчишь, то либо орешь от боли, либо дребезжищь, как сейчас. Исследователи кивают и начинают выходить по одному. Все, кроме того, что с мерзкой улыбкой. Он берет что-то со стола. Что-то, что отвратительно трещит, Влад узнает этот звук из тысячи. Старый добрый шокер, черт бы его побрал. Итак, сегодня в меню действительно проверка болевых порогов. Просто блять замечательно. — Ну, 3666-й, приступим. «Приступим» говорит мысленно Влад, резко дергаясь от первого разряда, прямо в шею. Тело прошибает судорогой, место, куда попал ток, начинает гореть. Но он не унывает. Мысленно снимает все поставленные на дверь замки, бережно заходит в теплые объятия чертогов разума, туда, где можно расслабиться и быть собой. Оттуда на него, улыбаясь, смотрит пара зеленых глаз.

«За тебя, Петя»

***

Спутавшиеся волосы закрывают лицо, слегка покачиваются от мотаний головы из стороны в сторону. Эта привычка всегда как-то успокаивала. А он умеет быть спокойным до последнего. Мысленно ведет в голове диалоги, или прокручивает старые, он уже не помнит. На мгновение на губах появляется тусклая тень усмешки — вспомнил как его чуть не сбил какой-то ненормальный велосипедист, а тот орал, психовал, и был похож на разъяренного шпица. Пока глаза чернеть не начали, там уже Пете было не до смеха. Но сейчас он бы отдал все, чтобы вновь успокаивающе положить руку на чужое плечо, зарыться в мягкие кудри и перебирать их, пока Влад не вернется в норму. Раздается противный гудок, который оповещает о том, что дверь открывается. За спиной раздаются неторопливые шаги, их обладатель узнается сразу. Тот, что прикрывает собственную жестокость каким-то иррациональным желанием спасти его, Петра, душу. Наивное дитя, просто не знает, насколько запятнаны жизни обычных смертных, о самом себе Петя даже думать не хочет. Он, как тот, кто видит людей наизнанку, уже давно понял, что люди просто не выносят истины в самом ярком ее проявлении, а без истины очиститься невозможно. Не то что другим пытаться помочь. — Доброе утро, объект 3777. Как ваше самочувствие? — дежурные вопросы, звучат очень неестественно от человека, который наверняка подготовил очередные изощренные эксперименты. Петя поднимает голову, хотя это бессмысленно — на глазах плотная маска. Конечно, он все еще видит человека перед ним — молодого, с растрепанными волосами. По какой-то причине остальные глаза разных размеров и степени открытости, разбросанные по шее и ключицам, пытаться нейтрализовать не стали. Видимо, опасности не представляли. Исследователя перед ним, кажется, зовут Евгений. Удивительно, на его памяти это только второй сотрудник, который зачем-то назвал свое имя. Первого, Мориса, правда, быстро перевели на другой объект, видимо, оказался слишком человечным для такого нечеловеческого существа. — Мы изучили реакции вашего тела и пришли к выводу, что сильные стрессогенные факторы действительно могут вызывать «метаморфозу». Правда, их оптимальная сила пока не определена. Теперь надо понять, относятся ли болевые ощущения к этим факторам. Вы замечали ранее «метаморфозы», например, получая сильные травмы? Конечно же, конечно этот Евгений не дождался ответа на первый вопрос. И все равно продолжает спрашивать. А Петя уже понимает, что пытки- то есть эксперименты неизбежны. Правда, он даже не сможет сопротивляться. Сейчас он абсолютно беспомощен. Что он чувствует по этому поводу? Наверное, смирение. Его учили, что это лучший способ лет… 20 назад? Или 2000… в этих белых стенах он совсем бы потерял ощущение времени, если бы не Евгений, который здоровался с ним при каждой встрече. Правда, гарантий, что тот называет реальное время, не было никогда. — Евгений, вы ведь все равно пришли делать свою работу. К чему вся эта любезность? Либо делайте молча, либо не делайте вообще. — он видит, как сотрудник едва заметно морщится, слыша голос прямо в своей голове. Наверное, ощущение не из самых приятных. Ничего, потерпит. — На вашем месте я бы не отказывал в сотрудничестве, вы же знаете, что мы проверим. Не боитесь за свое состояние, так подумайте о своем коллеге. Ну кто бы сомневался, что они опять заведут эту шарманку. Петя ненавидел то, что каждое использование этого козыря работало, заставляло сердце тревожно колотиться быстрее. Ну и еще притупляло любые наказния, ведь в голове крутилась мысль: это ради Влада. — Мне вот интересно, а вы действительно его не трогаете, или это шантаж ради шантажа? — голос, что расходится эхом в чужом сознании начинает множиться, будто говорит не один, а множетсво Петров. Наверное. По крайней мере именно так это описывали сотрудники. И говорили, что когда 3777-й начинает нервничать, голос становится сильнее и мощнее, будто в голове церковный хор завелся. Сейчас парень нервничает, конечно нервничает, это естественная реакция на любые упоминания Владика. — Мы выполняем наши условия, будьте добры и вы выполнять. — отрезает Евгений. Видимо, тоже начинает злиться. Нехорошо. Значит, будет больнее. Он достает какой-то шприц с сомнительным содержанием красноватого оттенка. Особо не церемонясь, вкалывает содержимое Пете под ключицу. У него остается буквально 30 секунд до того, как крышу начнет сносить от невыносимой и усилившейся боли по всему телу. — Повторяю вопрос. Метаморфозы. От боли. Бывали? — Мне откуда знать? У меня нет аппаратуры для оценок этих ваших факторов. — говорит на последнем издыхании, понимая, что вероятно, сказанул лишнего. Ну, по крайней мере он не сказал ничего, что могло бы навредить Владу. Остальное он вынесет. Даже Евгения, который кивает и отходит к лабораторному столу. Приносит набор скальпелей и парню кажется, что под действием чего-то он уже начинает ощущать их на своей коже. Сотрудник делает пару надрезов, слышит сдавленное шипение, но Петя держится. Держится за мысли от том, что кровь это всего лишь жидкость, о том, что он защищает любимого… и на мыслях о том, что затылком и всеми своими бесконечными глазами чувствует, как кто-то тихо открывает дверь. Неужели помощника пригласил? Дело плохо. Правда, сирены нет, а еще Петя чувствует на себе чей-то тяжелый взгляд, не свойственный вечно отстраненным сотрудникам. Когда Гуменник примерно начинает прикидывать, что происходит, происходит какой-то пиздец. Вот он терпел многочисленные маленькие и пока не глубокие порезы, а вот уши заполняет пронзительный вой сирены, вот все вокруг начинает мигать красным, вот он слышит топот ног, и, кажется, выстрелы. Глаза на теле прикрываются. Может, если Петя умрет сейчас, они отстанут от него? Да, это точно выстрелы, парень спиной чувствует, как кто-то приближается, отстреливая всех, кто попадется под руку. Вот двое в шлемах врываются в его камеру. А вот Евгений, так и застывший на месте, неестественно дергается от каждого выстрела, что попадает ему в грудь, и падает на пол, как тряпичная кукла. Петя завороженно смотоит на кровь, что течет из изрешеченного тела, готовится отправиться в след за Евгением, когда слышит голоса сверху. — Это вот он эта богоподобная хтонь? Чет убого выглядит. — Совсем тупой? Не видишь, как он глазами лупает? На шее блять. В этой, ну, Библии вроде подобная херня была. — Ладно, допустим. Вариантов немного, давай забирай его. Петя молчит, просто не понимает, что ему говорить. Он чувствует, как в замок за его спиной стреляют очередью, цепи мгновенно слабеют. Он уже хочет снять кандалы, притянуть руки к себе, размять запястья, когда один из неизвестных подходит слишком близко, кладет руки ему на плечи, удерживая, и достает очередной шприц. — Ничего личного, братан. Но побудь бревнышком еще немного. — очередной укол и почти сразу парень чувствует, как все глаза закрываются разом, по телу расходится непривычная легкость, сознание темнеет… и его просто вырубает. Что это — сил нет размышлять. Лишь бы с Владом все было хорошо…

***

— О, ты смотри, все еще не помер. — доносится приглушенный голос. Картинка перед глазами проясняется, но Петя решительно не понимает, где он находится. Вместо мерзко белых стен вокруг что-то темное, да и сидит он странно — его то и дело шатает из стороны в сторону от внешней тряски. А еще все вокруг какое-то неестественно яркое и слишком четкое. — Но выглядит он херово, конечно. Слышал, второй не лучше. — ангел вновь шевелится, пытаясь понять, о ком идет речь. Рядом сидят два относительно молодых парня, без шлемов, с прилипшими к голове слегка вьющимися волосами. И, кажется, держатся за руки. Тот, у которого были темные волосы, перевел взгляд на Гуменника, и теперь смотрел с нескрываемым любопытством. Второй, блондинистый, заметил траекторию чужого взгляда и вот на Петра смотрели уже две пары заинтересованных глаз. Первым голос подал шатен. — Эээ… ты нас слышишь? Не знаю, говорить там можешь? — Вы кто? — задает самый резонный вопрос ангел и видит, как двое почти синхронно морщатся и начинают тереть виски. Видимо, никто из них раньше не сталкивался с ситуацией, когда голос говорит буквально внутри твоей головы. Даже если он сейчас и звучит слабее, чем обычно. Первым неприятную вспышку перебарывает блондин. — Считай, что мы твои спасители. Тоже очень не любим эту контору пидорасов, что вас сцапала. «Кого нас?» — задается вопросом Гуменник. Они постоянно упоминают кого-то второго, но ангел даже не позволяет себе думать о том, что они могут иметь в виду его. — Мы более свободолюбивые просто. И раз ты вроде как в сознании, перейдем к делу. Нам одна птичка нашептала, что ты так-то свои силы контролировать можешь. И людей сходить с ума заставляешь. Сейчас даже не пытайся их использовать, мы тебя колесами накачали до упора, ничего личного. — говорит светловолосый, не сводя взгляд с чужака. А «чужак» начинает между тем шевелиться и понимает, что у него свободны руки. Шевелится еще и внезапно понимает, что на глазах нет повязки. Он… вновь смотрит на все своими глазами. Удивительное чувство. — Так вот, предлагаем тебе что-то типо сделки. Мы тебя не сковываем, опыты не ставим, в относительной свободе держим, а ты не пользуешь свои вот эти способности на нас. Идет? Петя хмурится. Хотел бы он влезть в чужие головы прямо здесь, но сил действительно нет. Но должен же быть какой-то подвох, он нутром своим чувствует. — Что значит «относительная свобода»? И что будет, если я откажусь? — Относительная свобода значит, что поживешь с нашими ребятами, пока будешь реабилитироваться. — теперь говорит уже темноволосый, он звучит куда мягче, чем его товарищ, но оба парня все еще не вселяют никакого доверия. — Отказываться не советую. Во-первых, мы сейчас сильнее. — он поднимает один палец вверх, и ему вторит щелчок затвора автомата, лежащего на коленях второго. — Во-вторых, ты бы лучше не помирал и не быковал раньше времени. А то мы не знаем, как оправдаться перед товарищем твоим, если нам придётся тебя убить. — в этих словах столько искренности, что Гуменник ведется. Ведется как велся все эти годы. Он, подобно собаке Павлова, будет реагировать на любые упоминания Владика, застывая, чувствуя, как сердцебиение ускоряется, пока в груди будет расползаться липкое и горячее чувство надежды на встречу, которая почти угасла, а сейчас разгорелась с новой силой. Может быть… Может Влад и есть тот второй? Петя едва успевает кивнуть, прежде чем его захлестывает такой волной эмоций, что истощенное тело просто отключает от реальности, и он снова проваливается в небытие.

***

Он смутно помнил, как вновь очнулся, смутно помнит руки, подхватившие его и ведущие в какое-то полуразрушенное здание на окраинах города, смутно помнит очередную комнату с белыми стенами и запахом спирта, смутно помнит подобие медосмотра. Он вообще не понимает, где он, с кем он, вернули ли его в зону содержания, или нет. Ему выдают белые мягкие штаны и футболку, аргументируя тем, что первое время придется ходить так, мол, кровотечения сразу будет видно в случае чего. Потом его заводят в… квартиру? Да, это определенно выглядит как квартира, пусть и с голыми бетоннымм стенами, с подобием кухни и какими-то еще дверями. Правда, на окнах нет ручек, есть только крепко заянная вентиляция под потолком. Перед Петей стоит блондин, представившийся Ильей, который кратко объясняет правила. Говорит, что выхода отсюда нет, только через дверь с наблюдателем, что такие меры безопасности. Говорит, что обращаться к наблюдателю можно с любым запросом. Говорит, что раз в день будут приходить медики и проверять состояние. И еще много какой-то подобной ерунды. Мозгом Гуменник понимает, что это, фактически, все та же тюрьма, все та же зона, просто с менее жесткими правилами но… Все эти переживания меркнут, так же как и меркнет все остальное, ровно в тот момент, когда входная дверь вновь открывается и на пороге появляется шатен, кажется, Миша, а рядом с ним стоит ссутулившаяся худая фигура в такой же белой одежде. Фигура неуверенно поднимает голову, и время останавливается. Оба повстанца говорят что-то еще, наверное, дублируют правила, но Петя не слушает. Его взгляд намертво впился в потерянные и немного потускневшие глаза Влада, который смотрел так же неотрывно. Выглядел он… он выглядел как ангел, как божество, которое скинули в самое пекло на потеху остальным. Волосы отросли и спутались, лицо осунулось, руки в мелких шрамах нервно сжимали край футболки. У ангела все внутри сжимается. Ему определённо врали. Врали все это время о том, что его Владик в порядке. Нихера он не в порядке. Он бледный, побитый, как брошенный щенок. Но все же он живой. И он стоит сейчас здесь, перед Петей, руку протяни — и ощутишь чужое тело. И от этого все внутри сжимается уже от счастья. По итогу парень просто стоит столбом, не понимая, что именно ему чувствовать. Он даже не сразу замечает, что Миша с Ильей говорят что-то на прощание и уходят. Теперь они остались вдвоем. Тишина почти звенящая, а они просто так и стоят, сверля друг друга взглядами. Первым шаг делает Влад, Петя реагирует почти сразу, сокращая дистанцию. Они все еще не говоря ни слова, медленно касаются друг друга, будто проверяя, реальность это или нет. Сколько они не видели друг друга? Дикиджи рвано выдыхает и почти намертво вжимается в тело напротив, оплетая руками чужие бока. Петя отвечает незамедлительно, обнимает чужие плечи, кладет голову на родную макушку, и как же правильно это ощущается. Они стоят так долго, пытаются передать через близость все эмоции от долгожданной встречи. Оба ничего не говорят, да им и не надо, они друг друга за версту теперь чувствовать будут. — Это же не сон, да? — голос у Влада дрожащий, хриплый, будто тот очень долго молчал, или, наоборот, кричал. Слышит ответ в своей голове, больше похожий на гудение, успокаивающее, в ответ на него издает что-то между вдохом и всхлипом. Нехотя отстраняется и вглядывается в родное лицо. Он не хочет думать о том, что то сейчас кажется почти серым, и о том, что под ворот футболки уходят все еще зачем-то открытые глаза. Он вообще не очень понимает, как сейчас взаимодействовать с Петенькой. Хочется сжать его в объятиях, растрепать волосы, зацеловать лицо, все как раньше но… Что, если Пете это больше не нужно? Что, если его доломали — а его явно, блять, ломали! — до такой степени, что тому сейчас больше ничего не нужно? Или нужно, но ему будет больно, страшно, неприятно? Петя стоит с таким же замешательством на лице, но отмирает первым. — Я, наверное, в душ. Соскучился по возможности мыться самостоятельно. — нервно усмехается, а у чертенка в груди что-то екает. В голову невольно лезут воспоминания о том, как его самого раз в неделю окатывали ледяной водой из какого-то шланга. Если с Петрушей работали точно так же… То где-то эти ебучие исследователи Дикиджи явно наебали. И это злило, злило невероятно. Но сейчас, рядом с его ангелом, все эмоции будто притупились. Что вообще может иметь значение, когда рядом стоит это богоподобное создание? Влад нервно сглатывает и медленно идет за парнем. Если тот захочет — сам остановит, но он не останавливает. Они заходят в стандартную ванную комнату, только почему-то Петя не спешит раздеваться. — Петь, ты чего? Помощь нужна? — ответом ему служит тишина, ангел так и стоит столбом, и Влад расценивает это как приглашение. Аккуратно подходит со спины, цепляет края футболки, тянет наверх и замирает. Горло сдавливает новый спазм. Хочется зажмурить глаза, или просто выкинуть их, найти новые, вон, у Гуменника позаимствовать — у него много. То, что видит чертенок, заставляет его сердце сжиматься до боли. Он помнил эту прекрасную спину, каждый ее изгиб. А еще помнил, как величественно выглядели целых четыре пары крыльев, что росли из нее, когда Петя входил в раж. Крылья были мощными и мягкими одновременно. Были — ключевое слово. Сейчас перед ним восемь уродливых обрубков, сделанных с хирургической точностью. Поверху идет корка, будто их прижигали, причем не один раз. Кулаки сжимаются сами собой, Влад видит, как вены на запястьях начинают чернеть, но он не может заставить себя выплеснуть куда-нибудь накопившуюся злость. Вместо этого пересиливает себя и аккуратно, невесомо касается одной из культей. Под пальцами фантомное ощущение перьев, но нет. Там теперь пустота, такая же дыра с идеально ровными краями, как и внутри него. Как и внутри Петра. Владу кажется, что без крыльев лишены свободы уже они двое — если ее лишен Петя, то и он не может быть свободен. Гуменник едва заметно вздрагивает, чувствуя осторожные прикосновения к бывшим крыльям. Он, признаться честно уже отвык от того, что кто-то может трогать их настолько нежно и бережно. — Врачи сказали, что они отрастут… должны, если их не тревожить. — говорит тихо, успокаивает то ли себя, то ли его чертенка. Тот лишь убирает руку и пулей вылетает и ванной. Пете кажется, что он слышит грохот, и просто надеется, что с сомнительными наблюдателями не придется связываться в первый же день, с просьбой принести целую мебель.

***

Влад честно пытался держать дистанцию, пока не разберется, в каком состоянии находится его ангел. Они даже ложатся спать в разных комнатах, неловко желая друг другу спокойной ночи. Влада хватает ровно на несколько часов, пока он не просыпается в холодном поту от призрачного ощущения, что его снова грубо швырнули в камеру в ненавистном Блоке для особо опасных объектов. За мягкостью кровати ему мерещилось чужое тело, раскинутое в неестественной позе на полу, с широко распахнутыми стеклянными десятками глаз. Чертенку кажется, что он лежит прямо под ним, и это вызывает удушающую волну ужаса. Промаргивается, видит, что то лишь простыня, а вокруг слишком темно для камеры содержания, но теперь он не понимает, куда делся Петруша. Паника не отступает, она только заставляет его подорваться с кровати и на ватных ногах отправиться на поиски. Сам себя пытается успокоить, говорит, что раз он может ходить, значит он не в Блоке. Его не бьют током, значит сотрудников рядом нет. Но рядом нет и Гуменника?.. Чертенок рывком открывает дверь в чужую комнату, тут же тушуясь. Если Петя тут, его же наверняка разбудило… но он тут, и это уже вызывает облегчение. — Влад?.. Влад, ты чего? — голос ангела осипший от сна, он щурится, поднимая голову, пытается убрать волосы от лица, и в этот момент он выглядит таким живым, таким естественным… У Влада внутри слетает какой-то предохранитель, и его начинает мелко трясти. От осознания того, что Петя все еще здесь, все еще жив, от осознания того, что они оба в относительной безопасности, от осознания того, что еще сутки назад был… Полный пиздец. — Влад. — вновь зовет парень на кровати, а Дикиджи и слова сказать не может, только дышит часто. Петя на это только вздыхает и откидывает одеяло в приглашающем жесте. Даже говорить ничего не надо, Влад мгновенно залезает на кровать и устраивается под чужим боком, подобно коту. Чувствует, как его спину успокаивающе гладят, шепчут что-то успокаивающее на ухо, и последние остатки самообладания рушатся. По щекам начинают течь горячие слезы, вместе с ними выходит вся боль, накопленная за все это время разлуки. Парень сжимает пальцы на чужой футболке до побелевших костяшек, так, чтобы ненароком не задеть крылья, сам чувствует, как хватка на спине усиливается. — Петя, Петенька… — чертенок уже не контролирует рыдания, все, на что его хватает, так это произносить бессвязно такое родное имя. Стена рухнула, осталась только потребность в этой близости. Длинные пальцы зарываются в его волосы, это тоже правильно, это то, как и должно быть. — Петя, я так скучал… а сейчас я думал… думал что ты… — парень тяжело сглатывает, не в силах закончить, просто утыкается в чужую шею, вдыхает родной запах, пачкает ворот футболки собственными слезами. А Петя не сопротивляется, его голова вновь где-то над макушкой Влада. Он чувствует, как ему на волосы что-то капает. Поднимает глаза и встречается с такими же слезящимися напротив. В них бесконечное количество любви, преданности и обожания, самых искренних и чистых, что когда-либо видел чертов искуситель. Гуменник подносит руку к его лицу и аккуратно стирает одинокую каплю со скулы. Не ластиться к этому прикосновению невозможно, не хотеть быть еще ближе тоже. Влад и не стремится подавлять эти желания, поэтому подается вперед и впечатывается в губы напротив. Поцелуй выходит целомудренным и соленым от слез, в нем столько нежности, что отстраниться просто не получается. Петя мажет по его губам и начинает зацеловывать щеки, собирая с них влагу. Чертенок на это только всхлипывает и выдает первое подобие изломанной улыбки. Видит, как Петя копирует ее и что-то в мире становится чуточку светлее. — Все хорошо, Влад, все хорошо… ты не представляешь, как я скучал… — шепот в голове такой нежный, такой убаюкивающий, будто шум моря. — Главное, что теперь мы вместе… Вместе мы преодолеем все, да ведь? — чертенок на это только кивает, вновь целует Петеньку, целует его веки, щеки, кончик носа, уголок губ. В душу постепенно закрадывается долгожданный покой, пусть даже если на одну ночь, пусть даже если это сон, от которого не хочется пробуждаться никогда, сейчас они просто наконец-то расслабляются в объятиях друг друга, то и дело продолжая мелко вздрагивать от остатков плача. Эту ночь они будут спать спокойно.

***

Следующие пару недель особо ничего не меняется. Стена между ними, может, и поломалась, но точно не до конца. Они все еще не понимают, как взаимодействовать друг с другом после всего, что они пережили. Они боялись сделать друг другу больно, им было больно смотреть на то, как оба выглядят откровенно плохо. Нет, конечно, в глазах друг друга они были прекрасны, пожалуй, в любом обличии, но они были еще и честными: тяжело было игнорировать торчащие кости, не успевшие где-то зажить желтушные синяки, большое количество шрамов по всему телу, долго не заживающие следы от кандалов на запястьях. Хотелось забрать боль другого себе, но тогда они бы все равно вышли в ноль — больно было обоим. Медики действительно приходили раз в день, обрабатывали отдельные раны, делали какие-то пометки и уходили. Потом приходил кто-то из надзирателей и приносил еду, в основном готовую. Самим парням готовить не разрешали — у них даже ножей нормальных не было, а плита, кажется, была обесточена. То ли боялись, что перебьют тут всех, то ли что друг друга, было непонятно. Эти «повстанцы» даже выдали Владу перчатки из очень плотной ткани, чтобы тот ненароком не убил кого-нибудь. Парень крепчал с каждым днем, силы возвращались и пока были явно не стабильны. Теперь тот носил их почти все время, даже рядом с Петей. Будто ему это может как-то навредить. В целом, свобода была действительно относительной, а еще они оба подозревали, что в еду им то и дело подмешивали снотворное, чтобы ночью не дергались лишний раз. Но здесь они хотя бы были рядом и над ними хотя бы не издевались всеми возможными способами, так что они и не думали жаловаться. Вон им, даже чайник разрешили использовать, чтобы пить поганый растворимый кофе по утрам, или пакетированный чай. В целом, моментами у них даже получалось вести себя, как ни в чем не бывало. В голове мог мягко раздаваться смех, когда Влад вылезал из спальни весь растрепанный, спотыкающийся о собственные ноги и тихо матерящийся на собственную неуклюжесть. — Молчал бы, патлатый. — только и бурчал Дикиджи, когда ангел называл его нахохлившимся воробьем. Пете хотя бы не приходилось утром отплевываться от длинных волос, которые лезли в рот, нос и глаза почти каждое утро — да, было непривычно, зато можно было заплетать Гуменника каждое утро, а когда тот был совсем невыносим, дергать за косичку. И да, Влад по итогу нашел в себе смелость перебраться в чужую кровать. Сначала он приходил ночью тихо, незаметно, ложился со стороны чужой спины, не решаясь подползти ближе. Тогда сбоку слышался тяжелый вздох, после чего чертенка, подобно плюшевой игрушке, сгребали в объятия, а тот чуть ли не мурчал от удовольствия. В один из вечеров Петр спросил прямо в лоб, зачем парень уходит спать к себе, если все равно через полчаса возвращается. Теперь они спали стабильно в одной комнате. Прямо как раньше. Это давало чувство безопасности, чувство покоя. И чувство волос во рту каждое утро. На вторую неделю к ним вновь приходят Илья с Мишей. Если первый выглядит так, будто пытается не заржать, то второй выглядит очень растерянно и виновато. Они говорят, что единственное развлечение, что им удалось согласовать, это несколько дисков для телевизора. На них нарисованы какие-то цветные шарообразные животные, смутно знакомые, что-то из прошлой жизни. — Серьёзно? Будем Смешариков смотреть? Ну прям как в детстве! — выдает с усмешкой Влад, ловя скептичные взгляды остальной троицы. О каком детстве может говорить он, непонятно. В любом случае, вариантов у парней немного, так что они садятся за просмотр в первый же вечер. На экране скачут цветные пятна с дурацкими голосами, то и дело выдают абсолютно не детские шутки или полноценные умозаключения. Петя качает головой на песнях, которые оказываются на удивление качественными. Влад то и дело пихает его, когда на экране появляется какой-то желтый лось, который выдает абсолютно абсурдную фразу и говорит, что это прямо Гуменник, тот в ответ сравнивает чертенка с розовой свиньей, и говорит, что когда Дикиджи бесится, они истерят абсолютно идентично. А потом включилась какая-то зимняя серия. “ — Ну-ка, на кого я похожа?» “ — На ш!..» “ — Крош, молчи.» — Серьезно? Как они вообще эту шутку пропустили? — уже откровенно ржет Влад, и от этого смеха в груди разливается тепло. Петя думает о том, что эти кролик и еж подозрительно похожи на них самих, но вслух этого не говорит. На последней серии чертенок уже лежит поперек его коленей, подобно коту, а крылатый лишь его непослушные кудри перебирает. Последняя серия называется Оракул. Почему-то именно на ней оба решают следить за сюжетом. Несчастного ежа называют оракулом, все тянутся к нему за ответами. Все, кроме неугомонного зайца. Тот просто присутствует рядом, ничего не спрашивает, и это ощущается правильно. Очень правильно. “ — Крош, а почему ты у меня никогда не спрашиваешь, что тебе делать?» “ — Не знаю… Может, просто не могу вопрос сформулировать. Глупо же спрашивать всякую мелочь: «Пить мне сегодня чай или кофе?», «Спать на левом боку или на правом?»… «Понимаешь, они видят в этом большое значение для своих планов. А у меня и планов-то особо нет. Я и сам не всегда знаю, что для меня хорошо, а что плохо. Упал в яму, сломал ногу — плохо? Плохо. А то, что я книжки снова начал читать, хорошо? Хорошо. Если уж в таких вещах не всё ясно, то какой смысл спрашивать? Кто знает, что принесёт больше пользы — неделя бега или неделя чтения?» “ — А мне вообще ничего не известно. Я просто говорю, что думаю, а это влияет на чьё-то будущее.» Серия заканчивается. Парни так и остаются сидеть в тишине. Переглядываются, смотрят друг на друга долго, будто ищут подтверждение каким-то собственным доводам. Им вообще всегда было просто общаться молчанием. Они так ничего и не говорят. Оба и так все поняли. На губах сама собой расцветает улыбка.

***

Через месяц стабильного режима, питания, и, безусловно, постоянного присутствия Влада, у Гуменника начали восстанавливаться крылья. Потихоньку, медленно, с дискомфортом и постоянным зудом, но все же. Петя ощущал себя так, будто внутри него что-то восстанавливалось по кирпичику. Вскоре он даже смог прятать крылья обратно, а не светить уродливыми обрубками на постоянной основе. А еще Влад смотрел с восхищением на проклевывающиеся белые перья каждый раз, когда ангел расправлял их, чтобы оценить восстановление. В один из дней Петя придирчиво осматривал их в зеркале в ванной, когда заметил второго парня, застывшего в дверях. У того во взгляде был щенячий восторг вперемешку со… смущением? Гуменник не задавал никаких вопросов, просто терпеливо ждал, смотря прямо на Влада. Тот же смотрел то на лицо ангела, то обратно на крылья. Нервно сглотнул, он все же разорвал эту вязкую тишину. — Болит? — Нет. Просто чешется. — не то что бы Петя знал, что тут ещё ответить можно. Смотрит вновь на Влада со слабой улыбкой, наблюдает за чужой рукой, что неуверенно потянулась к торчащим перышкам, но у того какие-то внутренние блоки побеждают. Сжав губы, Дикиджи одернул себя и ретировался из ванной. Ангел лишь вздыхает и поворачивается обратно к зеркалу. А ведь раньше Владик бы сам попросил выпустить крылья, нежно зарылся бы пальцами в эту мягкую белизну, взял бы гребень, чтобы вычесать выпавшие перья. Сейчас они сменяются с бешеной скоростью, так что Петя был бы не против доверить зародышей крыльев в умелые руки его личного чертика. Какая жалость, что что-то в их отношениях, кажется, сломалось. Наверное, не что-то, а кто-то. И наверное, сломало их обоих что-то конкретное, такое незаметное, прямо как слон с характерной эмблемой Фонда, метафорично стоящий в комнате. Надежда на то, что этого слона удастся выпроводить, появляется через пару вечеров. Влад о чем-то переговаривался с зашедшим надзирателем, а потом, все еще пряча глаза, подошел. Гуменник видит в чужой руке небольшой гребешок. Молчит, ждет, пока парень сам переборет своих внутренних демонов. Удовлетворенно тихо хмыкает, когда чертенок все же поднимает глаза, и в них плещется только решимость. — Твои крылья. Я могу расчесать? — ангел на это только в улыбке нежной расплывается и кивает. Он прямо видит, как у Влада плечи расслабляются, а во взгляде вновь появляется неподдельный восторг. О, как же Петя скучал по такому спектру эмоций, предназначенных для него. Когда этот спектр еще и состоял из чего-то кроме ужаса, безумия и ненависти, Гуменник вообще плыл. — Тогда сними… — парень слушается, не дожидаясь продолжения просьбы, стягивает через голову футболку и идет за Дикиджи к дивану. Смотрит, как тот надевает перчатки, недовольно хмурится, но все же заученно садится на пол, устраивается между чужих коленей и, прикрыв глаза, расправляет все четыре пары крыльев. Слышит сзади неопределенный выдох, и, наконец, чувствует, как кончиков крыльев касаются пальцы, закрытые плотной тканью. Влад всегда был тактильным. Он любил необычные текстуры, любил липнуть к людям так, будто, подобно слепому, может видеть только наощупь. Правда, в условиях, когда эти самые люди дохнут от твоих прикосновений пачками, реализовать это очень тяжело. Конечно, ему помогала носка перчаток, которые хоть как-то сдерживали убийственные импульсы, но это же не то. Ему надо чувствовать, чувствовать все. Он хочет снова прикоснуться к крыльям по-нормальному, но он боится. Он все еще не уверен, не сломалось ли что-то в Петеньке за все время заточения? Вдруг он и для него станет смертельной опасностью? Нет, лучше Влад потерпит. Так много времени терпел, потерпит еще. Он перехватывает гребень удобнее, уже тянется к крыльям… — Влад. — чертенок так и замирает на полпути. Голос в голове звучит мягко, но требовательно. В нем хочется раствориться, хочется, чтобы он не замолкал никогда. — Влад, сними перчатки. Не дури, все нормально будет. — парень не может противиться этому обволакивающему голосу, и, нервно вздохнув, покорно стягивает ненужную ткань. Жмурясь, вновь тянется к манящим перьям, касается едва ощутимо и… ничего не происходит. То есть как — ничего не происходит с Петей, он как сидел, так и продолжает сидеть, только шевелится, устраиваясь удобнее. А вот внутри Влада целая буря. Он безумно соскучился по ощущению крыльев в собственных руках. Каждое перо такое уникальное, от контраста между плотными маховыми и легкими пуховыми натурально ведет. Все такое мягкое, такое родное, чертенку кажется, что еще немного, и он расплачется. Все же берет себя в руки и приступает к делу. Тишина настолько густая, что, кажется, замедляет любые движения. Дикиджи начинает с концов отрастающих крыльев, двигается медленно, методично разреживая свежие перья, аккуратно доставая выпавшие. Не пропускает ни сантиметра, тщательно проходится по каждому крылу, то и дело задерживая руки на них дольше положенного. Это настолько интимный процесс, что он даже слова вымолвить не может. Хотя хотелось бы рассказать Петруше о том, как прекрасно каждое его перышко, желательно зацеловать каждое из них, продолжая шептать всякие нежности… но тому, кажется, и так комфортно. Ангел совсем расслабляется, иногда довольно мычит на грани слышимости. Конечно, когда крылья так бережно расчесывают, это не может не быть приятно. Пете кажется, что у него даже перманентное жжение в них пропадает. А потом он резко вздрагивает. Влад так и застывает, сразу убирая руку. Оставалось разобраться только с основанием крыльев, и это было самое страшное. Влад помнил, насколько там чувствительная кожа, сложно не запомнить, когда у их обладателя все тело могло сводить сладкими судорогами от одних прикосновений к лопаткам. Но сейчас он не знал, какой дрянью его накачивали, как крылья отреагировали на то, что их буквально с корнем вырвали, вдруг сейчас это больно? — Все в порядке? — нервно спрашивает, не решаясь продолжать. Видит, как спина парня напрягается, тот будто прислушивается к ощущениям и вновь расслабляется. — …Да. Пожалуйста, продолжай. — голос в голове сейчас такой целостный и такой расслабленный, что Дикиджи сам невольно вздрагивает. Атмосфера становится напряженнее, но он берет волю в кулак и продолжает вычесывать самые свежие и маленькие перышки. Неотрывно смотрит на место, где крылья переходят в острые лопатки, на то, как натягивается тонкая кожа от каждого движения, а двигаться Петр начинает явно больше положенного. Ерзает, дрожит от каждого прикосновения, когда Влад невольно задерживает руки на одном месте. От незатейливой ласки бегают электрические разряды по телу, дышать ровно уже не получается. А Владик, кажется, специально начинает работать медленее, да и гребень он в какой-то момент отложил, и начал просто откровенно гладить чужие крылья, мягко и настойчиво. Его самого начинало не на шутку накрывать от вида разморенного ангела, от его сбитого дыхания, от понимания, что тому, кажется, очень хорошо. В какой-то момент Влад нервно облизывает губы, и, поддавшись какой-то внутренней чуйке, смелеет. Он нагибается вперед и целует парня между лопаток. Тот реагирует мгновенно, с его губ срывается хрипловатый стон, голова откидывается на бедро Влада. А тот только улыбается. Прикладывается горячими губами к коже еще раз, и еще раз, выцеловывает крепкое основание крыльев, вкладывает в эти действия всю ту нежность, что он сдерживал этот месяц. Нежность, которая предназначена только для этого постанывающего небожителя, который, жмется к бедру своего любимого чертенка, впитывает чужую близость как губка. У Влада, кажется, скоро крышу снесет от того, что столь желанное тело вновь в его руках, млеет, тянется за контактом. И, кажется, ему сейчас этого контакта мало. Петя находит в себе силы поднять голову и обернуться на так близко склонившегося парня. У Дикиджи во рту пересыхает, когда он видит чужое лицо, дрожащие ресницы и прикрытые веки, когда встречается с этими затуманенными глазами. Им даже не нужно ничего говорить, ничего спрашивать, они одновременно тянутся друг к другу, как делали это десятки-сотни-тысячи лет. Целуются жадно, дышат друг другом, сталкиваются зубами и языками, словно два изголодавшихся животных. Дикиджи зарывается пальцами в в тёмные длинные волосы, перемещает руку на затылок, притягивая Петю еще ближе, хотя казалось бы, куда ближе? Ближе есть куда, и Влад понимает это, когда чувствует, как длинное костлявое тело поднимается, садится на его бедра и обвивает парня, подобно пауку, льнет ближе, будто пытается врасти в разгоряченное тело напротив. Они вновь целуются, нежнее, заново изучая, мягко сминая губы. Градус напряжения растет, не переставая. Петя все еще тяжело дышит, мычит от ощущения никуда не девшейся ладони на спине, что пересчитывает позвонки, гладит между лопаток и то и дело спускается к пояснице. Сам не отстает, запускает холодные пальцы под футболку Влада, оглаживает крепкие бока и все еще слабо выпирающие ребра. Удивительно, что даже при сильной истощенности, в теле напротив все еще ощущалась эта разрушительная сила, которая сводила с ума любого. Петя гладит напряженный живот, чувствует, как кожа под его руками покрывается мурашками, Дикиджи, горячий, как печка, всегда очень ярко реагировал на эти контрасты. Решает подлить масла в огонь и стягивает чужую футболку, откидывая куда-то в сторону. — Какой же ты красивый… — шепчет ангел, и Влада размазывает от того, как тот на него смотрит. Он видел много вожделеющих и восхищенных взглядов в свою сторону, но от них хотелось только содрать кожу заживо, лишь бы отмыться от этой грязи. А Петя… его взгляд был осознанным, искренним, не затуманенным чужим даром и проклятием. Он видел Влада настоящего, живого, и только этот Влад ему и нужен, а не какие-то там «идеалы». Влад и есть его идеал. Он облизывает припухшие губы, за талию тянет крылатого к себе, вжимает в себя намертво — еще немного и их кожа сольется в одну на молекулярном уровне. Тянется за очередным поцелуем, но он получается смазанным из-за того, что Влад внезапно целует линию челюсти и спускается ниже, прижимается горячими губами к шее, проводит языком по месту, где бешено бьется пульс и только довольно скалится, когда слышит очередной сдавленный стон. В нем столько призыва, что чертенок не отказывает себе в удовольствии прикусить нежную кожу, втянуть ее, оставляя багровеющее пятно. Сразу же зацеловывает его, будто извняясь, хотя, судя по всхлипам и дрожи Петеньки, тот и не против. А Петеньке кажется, что он умрет прямо сейчас. Рука, гладящая чувствительные крылья, обжигающие губы на шее, чужая близость — все сводит с ума. Он готов прямо тут, на чужой груди, растечься лужицей и никогда не отлипать. Воздух напоминает жгущее легкие марево, но ангел все равно жмется ближе, ерзает бедрами по чужому уже явному возбуждению, слышит хрипы куда-то в свою шею, чувствует как по ней ползут мурашки и волны горячего тепла, еле находит в себе силы, чтобы вновь подняться. Петя красиво выгибается в чужих руках, откидывает волосы и смотрит на чертенка под ним сверху вниз, продолжая почти с издевкой притираться к чужим бедрам. — Самый прекрасный — в потемневших глазах столько обожания и огня, что Владу кажется, он скоро начнет терять человеческое обличье. И правда — от почти черных глаз и к шее паутинкой ползут темные капилляры — верный признак того, что держать себя в руках почти невозможно. Гуменник тоже видит и довольно хмыкает, склоняясь над уже влажной от пота кожей, начинает выцеловывать каждую черную линию, сначала на шее, потом ниже, на ключицах, яремной впадине, двигается к твердеющим соскам, обводит один языком, прихватывает зубами, слышит, как Влад почти скулит. Не останавливается, сжимает второй, чувствует, как тело под ним слабо дергается, извивается, то ли хочет уйти от ласк, то ли наоборот получить еще больше. Крепко держит неугомонного за талию, фиксируя, ведет поцелуями ниже, кусает ребра, языком мажет от пупка к краю тренировочных штанов, чувствуя, как чужой пресс мгновенно напрягается. Потихоньку скатывается на пол, упираясь в него коленями. — Петь… Петь, пожалуйста… — крылатый поднимает опьяневшие глаза, смотрит на Дикиджи снизу вверх и довольно улыбается. У того чернота заполнила склеру, грудь ходуном ходит от сбитого дыхания, на лице застыла смесь экстаза и обожания. Петя, подобно коту, трется щекой о крепкое бедро, не сводя глаз с чертенка, который только и может, что губы кусать. Пальцы уже сами собой тянутся к ненужным штанам, чтобы закономерно стянуть их, когда хватка на крыльях внезапно усиливается — Влад сжимает основание одной из пар, выбивая из ангела удивленный стон. Ощущение настолько интенсивное, что Петя, крупно вздрогнув, застывает, растерянно смотря на парня сверху. — Петруш, я не так хочу. Хочу тебя рядом. — в черноте чужих глаз уже огоньки пляшут, кажется, искуситель вошел в раж. Тянет ангела обратно с пола, валит на диван, подминает под себя, а тот не сопротивляется, только дышит загнанно, приоткрыв губы. Влад сцеловывает рваные вздохи и вдруг впивается зубами в нижнюю, оттягивает, наслаждаясь довольным мычанием. Следом принимается хаотично кусать тонкую шею. Хотелось перевернуть его на живот, заставить эту спину прогнуться, но Влад знает, что его любимый предпочитает смотреть в глаза безотрывно во время всего процесса. Поэтому коленом разводит подрагивающие бедра, тянет за них к себе, закидывает невозможно длинные ноги себе за талию, вынуждает обнять ее. Вжимается пахом в чужой и утробно рычит. Оба возбуждены до предела, Петя перед ним сейчас такой открытый, такой желающий… Влад просовывает руку под спину Пети, приподнимает, тянет к себе ближе, заставляет выгнуться от очередных поглаживаний крыльев, запрокинуть голову в довольном стоне. Ощущений становится слишком, слишком много. Дикиджи хаотично гладит торс и грудь свободной ладонью, а потом наконец-то тянется к тренировочным штанам, не сильно церемонится, стягивая их сразу вместе с бельем, освобождая налитый кровью уже влажный от пердэякулянта член. Ангел под ним всхлипывает, тянет свои невозможные пальцы к Владу, тот даже не сопротивляется, лишь сдавленно выдыхает, когда чужая ладонь накрывает его возбуждение. Прикосновения одновременно ласковые и такие, что заставляют кусать губы до крови от интенсивности. Оба задают быстрый темп, Петя выгибается, фактически повисая в чужих руках, Влад склоняется ближе, дышит тяжело, и смотрит-смотрит-смотрит в мутные глаза напротив. Те почти почернели от того, насколько расширен зрачок. До Влада, конечно далеко, но им обоим так блядски хорошо сейчас, есть ли смысл сравнивать? Они целуются, глубоко, то и дело кусаясь, не смея оторвать взгляд друг от друга. Стонут в унисон, толкаются бедрами в кулаки, прижимаются кожей к коже почти до боли. Первым не выдерживает Петя — чертенок своими вездесущими руками давит на какую-то особо чувствительную точку на спине, параллельно задевая большим пальцем уздечку, а ощущений и так слишком много — тугой узел в животе резко развязывается. Ангел вскрикивает, дергается, особенно сильно сжимает пальцы на чужом члене, слышит сдавленный стон, и их обоих накрывает волной оргазма. Влад роняет крылатого обратно на диван и обессиленно валится сверху сам. Чувствует, как у него дрожат бедра, и как мелко трясется тело под ним — в конце концов, после такой долгой изоляции им и не надо было много. Да быстро, да, грязно, и да, никого из них абсолютно не волнует, что они сейчас мешают липкое семя, растекающееся между их животами. Это даже красиво и поэтично, как сказал бы Гуменник, если бы у него были силы на что-то кроме попыток восстановить дыхание и перебирания волос чертенка, что уткнулся ему в шею. — Как думаешь, сколько в этой квартире камер? — внезапно разрывает уютную тишину Петя. Влад отвечает не сразу, то ли обрабатывает долго, то ли с силами для ответа собирается. Наконец, тяжело вздыхает. — Бля, Петь… Ну ты умеешь момент выбрать. Внатуре чертила. — ответом ему служит тихий смех снизу. Рука на волосах слегка сжимается, заставляя Дикиджи лениво поднять голову. Видит по-кошачьи довольный взгляд и сам невольно улыбается. Его быстро целуют, будто запечатывают момент, признают, что все это действительно было. — Чертила здесь только ты, Владик.

***

Все рушится в одночасье. Влад просыпается от тряски, не сразу понимает, где находится. Он уже был готов привычно отплевываться от чужих волос, но их нет. Так же как нет тепла чужого тела в принципе. Так же как и мягкости кровати. Дикиджи резко распахивает глаза, озирается, ему кажется, что все было сном и он снова в своей любимой блять камере, но нет. Он опять в машине. В примерно такой же, как и в которой его везли на место временного убежища. Рядом сидит блондинистый парень, кажется, Илья, чертенок не запоминал. В его глазах ничего хорошего — только какое-то напряжение. Смотрит он предусмотрительно куда-то сквозь Влада. А тот лишь пытается понять, почему они здесь вдвоем. — Где Петя? — парня абсолютно не волнует, где он, зачем он здесь и что будет дальше. Какая разница? Если не будет Петеньки, то не будет, в общем-то, ничего. Малинин только хмурится на этот вопрос и внезапно взводит курок, направив какой-то хитровыебанный пистолет на кудрявую голову. — Что за херня- — Перчатки. Надень. Живо. — блондина, кажется, вообще не смущает замешательство на чужом лице. Он кивает головой куда-то вниз на скамью, и Влад обнаруживает, что там действительно лежат черные плотные перчатки, прямо как у него. Ну да, свои-то он снял, когда ложился спать. И каким только образом даже не проснулся? Дикиджи не собирается спорить, поэтому быстро натягивает ткань на пальцы и поднимает руки над головой, будто показывая Илье, что тот теперь безопасен. Тот только кивает, опускает, но не убирает оружие, и, вздохнув, начинает отвечать. — Какая-то крыса слила местонахождение нашей базы. Ночью ебучий Фонд решил нанести вам визит и вернуть вас в свои лапы. Мы успели перехватить конвой, который вез тебя, хотя бы тебя удалось вытащить… — Где. Он? — вновь повторяет Влад, уже жестче. Что-то внутри него начинает бурлить. Не то от страха, не то от ярости, не то от всего вперемешку. Блондин отводит взгляд, хочет что-то сказать, но будто не знает как. А Дикиджи это уже и не нужно, ему хватило этой паузы, чтобы самостоятельно сделать выводы. Белки затягивает привычная чернота, лицо искажается в нечеловеческом оскале. Бесовское начало требует немедленного выхода, оно злится, мечется, и Влад, ведомый им, бросается на Малинина. Тот не успевает среагировать и оказывается прижатым к полу машины. Черт сжимает руки на чужой шее, злобно скалясь. — Я тебя, сука, и в перчатках прихлопну. Этими самыми руками. Как можно было проебать человека с собственной же базы?! — шипит, рычит, скалится. Сейчас Влад действительно готов убить парня прямо здесь, без разбирательств. В чужих глазах только ужас, Дикиджи даже не знает, кого сейчас видит Илья. Может этого второго темненького? Кого-то другого? Ему в целом плевать. Блондин двигает губами в попытках что-то сказать, но черт держит крепко и вот-вот действительно задушит. Рука повстанца едва успевает ухватиться упавший в сторону пистолет, и сам он ничего не придумывает лучше, чем ударить парня сверху прикладом по голове. Попадает почти по виску, Влад охает и отпускает шею, падая на бок. Илья вскакивает мгновенно, держит пушку на готове, и все же начинает говорить. — Они забрали его в Главный Блок. Мы идем туда через 4 дня, заберем его, разъебем там все в щепки. Ты идешь с нами. Если в адеквате будешь. — последние слова почти выплевывает с почти презрением. Не хватало ему еще с нестабильными объектами яшкаться. Влад дышит загнанно, чужие слова бьют как отрезвляющая пощечина. Значит, Петя все еще жив. Возможно. Если он жив, его нужно спасать. Если… если нет, то хотя бы сравнять Комплекс с землей. Илья, видя, что чертенок снова в себе, а лицо его полно решимости, только кивает. — Сейчас поедем в один из наших штабов. Вспомнишь хоть, как пользоваться своими… способностями по назначению. Эти несколько дней проходят как в тумане. Влад ощущает себя так, будто его вернули в Зону содержания, развязали руки, а взамен забрали самое ценное — хоть какую-то информацию о Пете и его самого. Конечно, он уже понимал, что ему нагло врали все то время, но там хотя бы была надежда. Здесь же есть только тревога, постоянное напряжение и счет минут. Живут они теперь в одной комнате с Ильей, и это определенно не лучшее соседство. Они постоянно собачатся, стоит им провести в одном помещении больше часа. Поводы самые идиотские: от того, чей носок лежит на полу до того, чья очередь сейчас сидеть на карауле, пока второй выкраивает законные несколько часов сна. Иногда Дикиджи увязывается за Ильей на имитированное стрельбище — какая-то подземная заброшенная парковка, где развешаны бутылки и потрепанные мишени. На некоторых из них нарисована эмблема Фонда, и Влад находит это каким-то нездоровым фанатизмом. Кто бы говорил, ха-ха. Пока повстанец отрабатывает выстрелы, чертенок комментирует каждое его действие, говоря что он делает не так, Малинин бесится неимоверно, а Влад только плечами пожимает: пожил бы с его, понимал бы, что делает не так. За 12 часов до начала рейда они собираются в какой-то душной комнате со столом и обсуждают план. Координаты Комплекса у них есть, но тот сейчас охраняется с двойной силой. Они поедут в рассыпную через лес, бросят машины где-то в паре километров от входов в Комплекс, зачистят охрану сразу у всех заходов, после чего проникнут на территорию, найдут там Петю, щедро начинят сердце Фонда взрывчаткой и уйдут восвояси. Звучало довольно просто и очевидно. С Дикиджи даже никто спорить не стал, когда он вызвался искать Петра. Пообещали только подмогу приставить. Ему до этого дела не было. Он считал часы, считал минуты, остальное было просто фоном. Он не мог вновь потерять своего ангела, когда у них все начало налаживаться. Ему наконец-то выдали какую-то одежду помимо этой уже приевшейся белизны. И вполне приличную: нормальные камуфляжные штаны, какую-то черную куртку, даже берцы откопали. Не то чтобы Владу нужно было много карманов, но он все равно был рад надеть хотя бы что-то темное и что-то хоть сколько-то практичное. На всякий случай даже пистолет дали, будто тот был ему сильно нужен. По штабу сновали повстанцы в полном обмундировании, мимо прошел Илья, держа в руках шлем, и только кивнул в сторону машины, зовя за собой. Странно, а Владу шлем не дали. Только какую-то маску, закрывающую нижнюю часть лица. Ну, может чтобы Петруша со страху не прибил. Только бы он был живым…

***

Череда пиздецовых событий продолжается. Их как-то никто не предупреждал, что обстрелы начнутся еще на подъезде к точке высадки. Они едва успевают пригнуться, когда через крышу в салон влетают первые пули. Машину изрядно трясет, а потом вообще заваливает куда-то вбок. Все падают друг на друга, ругаются, матерятся, но все целы, и это главное. Они быстро вылезают из дымящегося минивэна. Водитель констатирует факт того, что шины пробиты, дальше не проехать, только пешком. Что же, начало уже хорошее. Они идут быстро, то и дело пригибаясь, пытаясь не попасть под обстрел. Вокруг густой лес, приходится смотреть под ноги, чтобы ненароком не переломать их. Идут, держа друг друга на такой дистанции, чтобы и из виду не терять и чтобы не кучковаться. Повстанцы с кем-то переговариваются, но до этого дела нет. Цель одна — просто дойти до Блока, перебить там всех, кроме одного, кроме него. За свою жизнь не страшно вообще. От мыслей о чужой сохранности хочется трястись от ужаса. Где-то спустя час ходьбы людей вокруг становится больше, Петя видит это, чувствует. Но это не чужаки, это все те же повстанцы. Из других машин подоспели? Ну, видимо кому-то повезло доехать без происшествий. Голосов становится больше, и в какой-то момент сквозь шорох листвы и далекий свист пуль пробивается один, слишком знакомый. Миша рядом, кажется, тоже его слышит, начинает головой вертеть, пока прямо перед ним чуть ли не из земли вырастает один из повстанцев. Да, он в шлеме, но по походке очень легко узнать, кто это. — Миша, блять, вы че тут забыли?! Вам уже час как надо западное крыло зачищать, а не тут шататься! — раздраженно кричит кто-то с голосом Малинина. Надо же, он тоже здесь. Видимо, рулил какой-то другой группой повстанцев. — Илюш, а ты канал из принципа не слушаешь? Я же сказал, что наша машина под обстрел попала. У тебя хоть рация работает? — ангел решает игнорировать перепалку повстанцев, понимая, что эти двое могут надолго застрять, вон, блондин действительно полез гарнитуру проверять. А Гуменник уже видит за деревьями неприметную крышу Блока, идет ближе ко входу. У него есть дела поважнее. …Которые в какой-то момент чуть ли не проносятся мимо него, но так и застывают, как вкопанные, медленно оборачиваясь, видимо, осознавая, мимо кого пробежали. Владу кажется, что он бредит. Он тупо смотрит на Петю, что стоит в похожей одежде, такой же дурацкой маске на пол-лица и собранными в небрежный пучок волосами. Что характерно, живой, здоровый и на свободе. То ли психика решила обернуть способности Дикиджи против него же, то ли… ангел делает неуверенный шаг. И еще один. Чертенок тоже двигается ближе, и вот они смотрят друг на друга с глазами полными непонимания и неверия. Внутри странная пустота. Ее можно было бы назвать облегчением, но в моменте Владу действительно кажется, что он не чувствует вообще ничего, просто белый шум. Петя неуверенно протягивает руку, касается его плеча — вполне живая рука, вполне живое плечо. Оба вздрагивают и подходят еще ближе. Гуменник неуверенно прижимает парня одной рукой к себе, вторая ложится на затылок, и они так и стоят с вытаращенными глазами, даже толком не шевелясь. — Мне сказали, что тебя… — Что тебя забрали обратно. — заканчивает ангел за Владом. Они встречаются взглядами и синхронно сглатывают. Внутри начинает урчать что-то очень древнее. И очень нехорошее. А еще у Гуменника в голове очередной паззл складывается. Он берет чертенка за плечи и немного отстраняет, смотря в оленьи глаза. — Владик, я кажется понял. Я могу тебе показать. Я знаю, что это плохо, но ты можешь мне довериться? — Петр никогда не пытался использовать свои силы на Дикиджи, ну, может только в начале знакомства. Те не действовали, не могли сводить с ума. Но, если Влад сможет немного открыть вечно напряженный разум, если будет знать, что Божий Глас не сведет его с ума, сможет ли он позволить? Конечно. Конечно сможет. Парень сейчас вообще трезво оценивать ситуацию не может — у него буквально за одну неделю отобрали любимого ангела, а сейчас он стоит перед ним, живой и невредимый, просит что-то безобидное, как вообще чертенок может ему отказать? Он, не думая, кивает головой, смотрит в серьезные зеленые глаза, и происходит что-то странное. Петя показывает ему все. Он знает, что в реальном мире пройдет меньше минуты, Влад будет просто видеть картинки вспышками, но все равно поймет. Вот Петя просыпается в таком же минивэне. Вот Миша говорит ему тот же текст, что и Илья говорил Владу. Вот Петя застывает на своем месте, а чертенка в реальности чуть не уносит потоком чужих эмоций. Вот Петр сидит в каком-то полузаброшенном бункере и что-то напевает, кажется, из тех мультиков, что они засмотрели до дыр, сидя в ненадежном убежище. А вот в какой-то момент в его подсобку заходит мужчина с большими голубыми глазами. Взгляд у того какой-то перманентно печальный или задумчивый, этого Дикиджи не понимает. Да и не видел он никогда этого человека, но почему-то знает, что это Морис. Влад знает, что Петя должен был удивиться, но не удивляется. У него в груди пустота, которая ощущается на себе даже сквозь этот поток воспоминаний. Тот говорит что-то про планы повстанцев. А потом говорит, что они с Владом еще обязательно встретятся. Потом этот Морис говорит, что ему нужно бежать, бежать куда-то очень далеко, и что он никогда не поддерживал всю эту идеологию обеих сторон. Говорит, что желает этим двоим счастья и вообще очень хорошо понимает ангела. Потом рядом с ним появляется невысокая девушка, Влад чувствует, что Петя узнает обладательницу одного конкретного тяжелого взгляда. Узнает свою косвенную спасительницу. Та смотрит изучающе, легко улыбается и тянет задумчивого мужчину за собой. Ну, теперь понятно, почему этот ученый был так добр к Пете. На прощание, будто не решаясь, Морис все-таки советует вспомнить, как долго его шантажировали состоянием Дикиджи, и задуматься над тем, способны ли другие люди на подобное. «На войне все средства хороши. И люди будут их использовать, независимо от стороны. А еще повстанцы очень любят использовать крайне сильные транквилизаторы.» Теперь чужие размытые слова внезапно приобретают форму и смысл. И от этого становится мерзко. Они оба явно начали забывать, какие люди, в своей сущности, жалкие и опороченные создания. Влад стоит, округлив глаза, то ли отходит от такого странного опыта, как способности ангела, то ли от осознания. В его голове вновь раздается напряженный голос, и чертенок готов поклясться, что он начинает тихо пробиваться во внешний мир. — Они рассчитывали на то, что мы встретимся в комплексе. Оба разъяренные потерей, неуправляемые и опасные. Что сами разнесем там все, возможно, ценой собственных жизней, на это им уже было плевать. Они использовали нас, опять. Люди совсем не поменялись, понимаешь? Они по-прежнему видят в нас оружие, объект для исследований, просто диковинную игрушку. Но никогда нас самих. Влад молчит. Ему кажется, что стоит открыть рот, он просто заорет, и будет орать, орать от злости, несправедливости, пока во рту не появится привкус крови. Он продолжает смотреть на Петю своими уже черными бездонными глазами. Ярость внутри начинает набирать обороты, раскручиваться, заполнять собой все пространство между ними. Смешиваться с чужой точно такой же — Мы... мы могли бы показать им. Ну, знаешь, истину? — чертенок видит, как лицо напротив едва заметно довольно улыбается. Даже если Дикиджи все еще не мог воздействовать на вечно рассудительного ангела, он все еще знал, что тот захочет услышать. И он знал, что сейчас Петя точно не откажется от того, чтобы начать эту «истину» нести в массы. А сам он и не против — всей агрессии внутри него срочно нужен выход. Ответа не следует, вместо него они берутся за руки, переплетая пальцы, взгляды не отводят. Да. Их вытащили. Им помогли восстановиться. Их предали в который раз. Но теперь они здесь, и они готовы наконец-то заняться тем, для чего изначально были созданы. Миша с Ильей, разобравшись с рацией второго, поднимают глаза и замирают. Стоило им отвлечься на пару минут, как эти двое встретились. Они видят, как те стоят рядом, молчат, разве что тот, что пониже, что-то говорит. Пиздец. Они очень, очень проебались.

Что-то вокруг начинает меняться, вроде незаметно, а вроде и очень ощутимо. Сначала будто отключает все звуки, и птиц, и шелест листьев, и редких выстрелов, и даже их собственное дыхание. Ветер стихает, все вокруг стоят неподвижно, будто время замерло. Шевелится только эта парочка объектов, и лучше бы они этого не делали. Они начинают расти, неуловимо менять облик. У 3777-го отрастают крылья, все еще потрепанные, но не менее угрожающие. 3666-й… Оба знали, что на самом деле тот выглядит как-то иначе, но сейчас его облик натурально сводил с ума.

Миша видит Илью. Таким, как он выглядит в лучшие моменты их близости. В глазах нет типичной вымученной агрессии, только какие-то добрые искры. На щеках живой румянец, и весь он выглядит так тепло и уютно… Он смотрит своими невозможными глазами и лучисто улыбается. Шайдоров еле сдерживает улыбку в ответ.

Илья помнит, что прекрасный Мишенька перед ним только иллюзия. Он знает, что надо держаться до последнего, надо отвернуться, надо удостовериться, что его любимый все еще на месте и не поддается. Он поворачивается на парня и готов поклясться, что это было величайшей ошибкой в его жизни. Вместо Миши на него смотрит… что-то. Что-то, что выглядит как труп, с посеревшей кожей, неестественно вытянутым лицом и черными провалами вместо глаз. Малинин не успевает подумать о том, что это второй мог тоже свое безумие подключить, вызвать эти галлюцинации. Его накрывает такой волной первобытного ужаса, что он поначалу не может сдвинуться с места. Разом возвращаются все звуки, из комплекса начинает доноситься искаженный вой сирены, оттуда начинают выбегать люди, такие же неестественные и изломанные, как и нечто рядом с ним. Илья отмирает и уносится прочь, в глубь леса. Даже если он словит там десяток пуль, это будет и то лучше, чем оставаться в этом кошмаре наяву.

Миша пытается убежать, убежать от окруживших его теней и в первую очередь от того, что еще пару минут назад было Илюшей. Но что-то сейчас бежит почти наравне с ним, куда бы Шайдоров не пытался свернуть. Через пару минут он обессиленно стонет, понимая, что он каким-то образом вернулся обратно к этой странной парочке. У Божьего Гласа силуэт стал каким-то размытым, неуловимым, а на крыльях начали открываться глаза. Все они смотрели на Мишу так, будто уже успели вывернуть того наизнанку. Зато вот прекрасный, идеальный Илюшенька вновь смотрит на него, приглашающе кивает головой, зовя к себе. От этого спокойно, от этого правильно, повстанец и не думает сопротивляться. Особенно учитывая то, что нечто рядом начинает ползти в сторону его самой большой любви. Малинина надо защитить. Причем срочно. Миша бросается к своему любимому, не то чтобы обнять его, не то чтобы закрыть от чужих нечеловеческих рук. Одна из них хватает его за лодыжку, и, вскрикнув, Шайдоров заряжает ногой прямо по тому месту, где у тени была голова.

Илья сдавленно стонет, когда голова откидывается назад. Ебучая Хтонь сейчас убьет такого беззащитного Мишеньку, если он что-то не сделает. И он делает, делает последний рывок к парню, когда его сносит волной чего-то. Или он все же касается Миши, ему уже плевать. Перед глазами темнота, звуки вновь затихают.

Они останутся в этой пустой тишине навсегда.

Петя смотрит на Владика всеми бесконечными глазами и не может отвести взгляд. Его Влад, чьи уголки губ растянулись, расширяя рот почти до скул, чьи вены почернели и чьи руки уже без перчаток только что брезгливо откинули от себя тела двух повстанцев, которые, кажется, даже не коснулись его, а избавились друг от друга сами, был ходячим произведением искусства. Вместе они были разрушительно прекрасны в своей стихии. Раздается хруст и у Влада вылезает еще одна пара рук. И еще одна. Смертоносных прикосновений сегодня хватит всем. Кажется, откуда-то со стороны комплекса бежит местная опер-группа. Кажется, им обоим в общем-то плевать. Все, что у них есть, это они сами. Остальные либо не добегают, убивая друг друга в ужасе, либо мрут, подобно мотылькам, летящим на огонь в лице Владика. Вокруг ветер, крики, сирены, выстрелы, а они смотрят только друг на друга. В какой-то момент Петруша совсем перестает быть похожим на себя — крылья больше деревьев, тело становится зыбким, только глаза остаются яркими. Но черту плевать, он все равно продолжает видеть чужое задумчивое лицо. Так же как и Гуменник видит перед собой растрепанного парня, а не черное многорукое пятно с загорающимися глазами и широкой улыбкой. Они улыбаются друг другу, пока мир вокруг них начинает сходить с ума и рушиться. Только крепче переплетают пальцы, жмутся друг к другу сильнее. Они так близко, что их носы почти соприкасаются. Петя взмахивает всеми четырьмя парами крыльев, поднимая их в воздух. Кого-то сносит потоком ветра, другие отчаянно кричат, видя, как их Идеал, их Искуситель отдаляется, оставляя их на растерзание тем, кто сошел с ума от присутствия Божьего Гласа. Он шевелит губами и его голос эхом разносится на много километров близлежащих лесов. — Теперь мы будем вместе всегда. — Всегда вместе. Вместе против всего мира.