Древо историй.

Вечер опускался на Хогсмид мягко, но не тихо: деревня будто сбросила с себя привычную чопорность и теперь дышала полной грудью. На главной площади разожгли большой костёр — языки пламени взмывали вверх, рассыпая искры, словно пытались дотянуться до первых звёзд. Вокруг собирались люди: кто в мантиях, кто в простых тёплых куртках, кто накинул на плечи плед. Смех, разговоры, запах жареных каштанов и горячего сидра витали в морозном воздухе. В центре круга уже кружилась Парвати Патил — её движения были дерзкими, свободными, будто она не плясала, а бросала вызов самой зимней темноте. Её косы разлетались в стороны, глаза сияли, а губы шептали, а потом и выкрикивали слова, подхваченные всеми: — Гори, гори ясно, чтобы не погасло! И огонь будто отзывался, вспыхивая ярче, будто и сам хотел доказать: он не сдастся, не утихнет, не позволит холоду взять верх. Рядом с ней, чуть сбоку, стояла Джинни Уизли. Она пока не решалась выйти в самый центр — но улыбка её была такой широкой, что казалось, она сама — ещё один огонёк в этом хороводе света. — А что стоишь, глазками водишь? — крикнула ей Парвати, притопнув ногой. — Отчего же ты плясать с нами не выходишь? Джинни рассмеялась, тряхнула рыжими волосами и шагнула вперёд: — Ой, подруга, выходи! А я уже вышла! Так давай-ка дробанем, чтобы было слышно! И они закружились вместе, подхваченные ритмом, который, казалось, жил в самой земле, в ветре, в треске дров. Вокруг хлопали в ладоши, кто-то выводил мелодию на флейте, кто-то отбивал такт каблуками. Даже строгие профессора, стоявшие чуть поодаль, не могли сдержать улыбок: в такие вечера правила теряли силу, уступая место чему-то более древнему и важному — общему теплу. Гарри стоял у края толпы, наблюдая за этим вихрем жизни. В груди что-то сжималось и тут же отпускало: он видел, как Луна, обычно такая тихая, теперь смеялась, кружась в паре с Симусом, как Невилл, обычно неловкий в танцах, всё равно стучал каблуками в такт, не стараясь быть идеальным — просто стараясь быть здесь. «А мне мама: „Я те, я те!“ И папаша: „Я те дам!“ А братишка из дверей: „Гуляй, сестрёнка, веселей!“» — эти строчки, такие далёкие от его собственной семьи, вдруг отозвались в нём чем-то родным. В них была не угроза, а забота — шумная, громкая, живая. И в этом шуме было спасение: пока ты слышишь голоса вокруг, пока чувствуешь, как земля отзывается на твои шаги, ты не один. Парвати вдруг выхватила Гарри из задумчивости: — Шире круга! Шире круга, дитя! А походочку мою, пожалуйста, не хаить! Она подмигнула и закружилась дальше, а Гарри не выдержал — улыбнулся и шагнул в круг. Сначала неуверенно, потом всё смелее. Его ноги, которые ещё недавно несли его через битвы и страхи, теперь просто хотели двигаться, чувствовать, жить. — Ваши ноги-кривоноги ни черта не топают! — запела Парвати, глядя на него с озорной усмешкой. — Посмотрите на мои же — как они работают! Гарри расхохотался и притопнул так громко, что кто-то рядом одобрительно вскрикнул. И вдруг стало легко. Не потому, что проблем не было, а потому, что здесь, в этом круге света и тепла, они казались не такими огромными. Огонь трещал, люди пели, топали, смеялись, и слова лились, как заклинание, прогоняющее тьму: — Гори, гори ясно, чтобы не погасло! Гори, гори ясно! И казалось, что пока звучит этот голос, пока кружатся эти фигуры, пока искры летят в небо, никакая тьма не сможет победить. Потому что свет — он не только в пламени. Он в том, как люди держатся вместе, как не дают друг другу остыть. Даже если боги где-то далеко, даже если мир бывает жестоким — здесь, сейчас, у костра, они сами становились своими собственными защитниками. Своими собственными огнями. — Хэй, хэй! — выкрикнула Джинни, протягивая руку. — Давай ещё! Гарри схватил её ладонь, и они закружились, смеясь, не думая о завтрашнем дне, потому что сегодня было достаточно того, что огонь горит. Ярко. Ясно. И не собирается гаснуть.