if I turn around you're running back to me

Когда Джордж впервые замечает свою метку родственной души, она слишком бледная, чтобы можно было разобрать слова. Он изнурил себя, бегая кругами вокруг дома. Рядом бежал его верный пес — его утешительное присутствие помогало не поддаваться страху, несмотря на то как быстро окружающие его поля погружались в кромешную тьму. Сегодня у него была плохая гонка, и движение казалось единственным, что могло помочь распутать тугой узел тревоги, поселившийся в груди. Молчание на обратном пути было настолько тяжелым, что Джордж физически ощущал, как оно давит на него, мешая вздохнуть полной грудью, отчего по коже пробегал мороз. Он пытался поймать взгляд отца в зеркале заднего вида — одновременно боясь и отчаянно жаждя ощутить на себе тяжесть его пронзительных глаз. Теперь, лежа на холодной, сырой траве, Джордж понимает, что отец так ни разу на него и не взглянул. К его досаде, глаза защипало от внезапных слез. Он поспешно стирает их, ненавидя то, как легко они подступают, когда внутри него борются гнев и разочарование. Сквозь пелену слез он впервые замечает это: бледный след на предплечье, едва различимый в порошисто-синих сумерках позднего октября. Джордж, конечно же, знает о родственных душах — в последнее время его одноклассники только об этом и говорят, ведь у детей до десяти лет метки появляются чуть ли не каждый день. Если не считать его брата Бенджи, который уже нашел свою родственную душу в университете, Джордж никогда не видел чужих меток вживую: защитный пластырь телесного цвета служил физическим барьером от любопытных глаз и нежелательной правды. Шок от того, что у него наконец-то появилась метка, мгновенно останавливает слезы, и Джордж отчаянно щурится в темноте, пытаясь ее прочесть. Когда это оказывается слишком сложным, он бежит обратно в дом, взлетает по лестнице в свою спальню с бешено колотящимся от предвкушения сердцем и спешно включает настольную лампу, направляя ее свет прямо на бледную кожу предплечья. След едва заметен, и лишь легкое покалывание на коже доказывает, что ему это не чудится. На него снова накатывает раздражение — терпение никогда не было его врожденной добродетелью, — и он пинает маленькую пластиковую корзину под столом, отправляя ее в полет через всю комнату вместе со всеми скопившимися в ней обрывками бумаги. С прерывисто вздымающейся грудью он опускается на край кровати, побежденный, заставляя себя успокоиться и терпя в этом полное фиаско. Минут через тридцать поднимается его милая мама, чтобы позвать его вниз, и он идет в столовую ужинать с семьей. Разговор не клеится, а тишина стоит настолько густая, что дышать становится тяжелее. Те немногие слова, что Джорджу удается выдавить, звучат как заикающееся бормотание. Сегодня они только втроем: Бенджи на свидании со своей родственной душой, а у Кары ночевка с подругами. Джордж знает, что его родители — родственные души. Иногда он думает: а не были бы они счастливее, если бы это было не так? Он размышляет о своей собственной родственной душе, гадая, не будут ли они точно так же молча и сердито ужинать через двадцать или тридцать лет. От этой мысли глаза снова начинает щипать. Покончив с ужином, он возвращается к себе. Вскоре родители ложатся спать, и дом погружается в тишину. За окном воет ветер, заставляя стены зловеще поскрипывать, а какая-то птица издает настолько жуткие и пугающие звуки, что Джордж забирается с головой под одеяло, словно это может подарить ему чувство безопасности. В конце концов усталость берет свое, и он засыпает. Проснувшись следующим утром, он не сразу вспоминает о метке — ровно до тех пор, пока кожа снова слегка не покалывает. Сердце тут же пускается вскачь; он бросается открывать жалюзи, подставляя предплечье под бледный свет воскресного утра. Там, мучительно отчетливая на его бледной оливковой коже, красуется метка. Большие голубые глаза Джорджа пробегают по ней снова и снова, словно повторное прочтение может как-то изменить порядок букв, превратить их во что-то другое — во что-то, от чего ему не захочется сию секунду вылезти из собственной кожи от ужаса и тоски. Он перечитывает слова еще раз — последняя отчаянная попытка переписать реальность. Не выходит. Чернильные изгибы смотрят на него в ответ, и слова остаются прежними: Принцесса Джордж сидит там.

***

Макс заболел. Это, конечно, не особо удивляет, учитывая, что еще вчера отец часами заставлял его гонять на карте под проливным ледяным дождем, без конца крича, что он слабак и нюня, раз вечно жалуется, и что, возможно, ему стоит пойти в дальнобойщики, если это лучшее, на что он способен. Может, это и странно, но втайне Максу даже нравится болеть гриппом. Он может остаться дома, свернувшись калачиком на диване под мягким пледом, есть приготовленный мамой суп и проводить время с ней — время, когда все может быть просто... нормально. Мягко. Возможно, отец прав, и он действительно чертов слабак, но у него нет сил зацикливаться на этом, пока мама нежно гладит его по волосам, а его голова покоится на подушке у нее на коленях. — Мой сладкий малыш, — ласково воркует она, когда у него проходит особенно сильный приступ кашля. — Тебе нужно попытаться уснуть. — Я не устал, — слабо врет он. На самом деле ему просто хочется побыть в маминых объятиях подольше, пока он еще достаточно мал, чтобы это не выглядело совсем уж неловко. От его надутого вида она тихонько смеется и утешающе проводит рукой по его спине, когда он снова кашляет. Ее рука замирает, когда пальцы натыкаются на пластырь на левой лопатке. Ткань у него тонкая, но мама знает, что он там, а значит, чувствует его даже сквозь мягкую пижамную футболку. Макс мгновенно мрачнеет от напоминания: в отличие от большинства людей, ему, скорее всего, никогда не суждено узнать, каково это — когда твоя родственная душа нежно гладит тебя по волосам во время болезни. Если только слова у него на плече не окажутся каким-то колоссальным недоразумением. Этот малый — просто гребаное посмешище. Вот и все. Это то, что появилось на его коже, когда ему было десять, после особенно паршивого дня на картодроме. По глупости Макс надеялся на что-то нежное. Ведь именно это обычно получают большинство людей в качестве метки: признания в любви, ласковые прозвища, кокетливые фразы. Но только не он. Он был так потрясен увиденным, что рассказал об этом отцу во время долгой дороги домой в машине. Он сам не знал, зачем сделал это — он даже не был уверен, являются ли его родители родственными душами. Йосу эта идея всегда казалась оскорбительной; он предпочитал сам прокладывать себе путь, не заботясь о последствиях. Макс полагал, что сам он был одним из таких последствий. Отчаянно нуждаясь в хоть каких-то словах утешения, Макс доверился отцу, тихо пересказав слова, которые заметил в зеркале, когда принимал душ на трассе. Он пытался совладать с дрожащим голосом, но проиграл эту битву. Разве его родственная душа не должна была его любить? Неожиданно Йос рассмеялся — громко и презрительно. — Что я тебе говорил, Макс? Все это чушь собачья. Сосредоточься на том, на что ты можешь повлиять. Сосредоточься на гонках. Твоя родственная душа, судя по всему, сплошные неприятности. Будет лучше, если вы вообще никогда не встретитесь. На какое-то время тема закрылась. Но чем жестче обходился с ним отец, чем больше времени Макс проводил, скользя по трассе под проливным дождем, тем чаще он ловил себя на мыслях о своей родственной душе. Он представлял ее теплым солнцем на своей коже, высушивающим ледяную влагу из его костей и дарящим то же чувство, что он испытывал прямо сейчас, пока мамины пальцы снова мягко перебирали его волосы. — Иногда метки родственных душ трудно понять без контекста, — шепчет она, словно читая его мысли. Она никогда бы не осмелилась заговорить об этом при отце. — Не списывай их со счетов сразу, хорошо, liefje? Макс ничего не отвечает, но его сердце болезненно сжимается от того, как сильно ему хочется ей поверить. Мама мягко щиплет его за щеку. — Мой солнечный мальчик, — нежно говорит она. — Ты умеешь так щедро любить. Твоей родственной душе очень повезло. Так он и засыпает, в маминых объятиях. Ему снится солнечный день, снится, как он лежит на траве и смотрит на облака. В этом сне кто-то держит его за руку.

***

Джорджу четырнадцать, когда он во второй раз подряд становится чемпионом Европы по картингу в классе KF3. Максу Ферстаппену тоже четырнадцать, только он побеждает во взрослой категории. Позже его дисквалифицируют, но пока ни один из них об этом не знает. Они оба выступают за Intrepid, поэтому их привлекают сделать несколько совместных снимков, а под конец кто-то из команды предлагает им две бутылки шампанского. Джордж легкомысленно потягивает его за гаражом, пока Макс — удивительно робкий, когда не кошмарит всю остальную стартовую решетку, — наблюдает за ним со своими пухлыми щеками и снисходительной улыбкой. Они не очень хорошо знают друг друга. Джордж знает о Максе скорее понаслышке, чем лично. Они пару раз неловко болтали — у Макса был сильный акцент и хрипловатый голос, — но отцы обоих почти не оставляли им времени на общение, особенно Йос Ферстаппен. Джордж слышал слухи, хотя, пожалуй, это не совсем слухи, если они правдивы. То, что Йос избивает своего сына прямо на глазах у всего паддока — это не слухи, но с тем же успехом могло бы ими быть, учитывая, как упорно все взрослые вокруг делают вид, что не замечают этой болезненной правды. По какой-то причине от этого у Джорджа закипает кровь. Однажды он попытался спросить об этом отца. Десять минут спустя, выслушав длинную тираду, он пришел к выводу, что Стив Расселл, хоть определенно и не питал любви к Йосу Ферстаппену и не одобрял его «методы» воспитания, никогда бы не стал вмешиваться в то, что считал семейным делом. В глубине души Джордж также чувствовал, что отец немного завидовал результатам, которые Йос умудрялся выжимать из своего сына. Он спросил и у мамы тоже, и она очень погрустнела. — Тебе стоит попробовать подружиться с Максом, — сказала она ему. Он не знал, как объяснить ей, что с Максом Ферстаппеном нельзя было просто так взять и подружиться. К тому же они были ровесниками, но Джордж выступал в юниорской категории, а это значило, что Максу, скорее всего, всё равно было не особо интересно с ним дружить. Однако в этот мрачный зимний день Джорджу кажется, что, возможно, они могли бы стать друзьями. — Ты подавишься, если не притормозишь, — с улыбкой говорит ему Макс, оглядываясь и дожидаясь, пока Джордж поравняется с ним. Несмотря на то, что Джордж всего на несколько месяцев младше Макса, рядом с ним он чувствует себя щуплым — худым там, где Макс широк в плечах. Он старается не поддаваться этому чувству. Он усмехается Максу и снова подносит бутылку шампанского к губам в порыве глупого упрямства. Это по-детски, но Макс действительно смеется — его щеки и нос покраснели от холода, а собственная бутылка шампанского уже давно забыта. — Не знаю, зачем они дали мне шампанское, — произносит затем Макс. — Меня, скорее всего, дисквалифицируют. Он говорит об этом спокойно, что удивляет Джорджа. Случись такое с ним, он был бы вне себя от ярости, даже если бы сам был неправ — а Макс был неправ, потому что Джордж видел видеозаписи, и это определенно было агрессивное вождение. Ничего из этого он Максу не говорит. — Но на трассе-то выиграл ты, — твердо говорит он вместо этого и ловит себя на мысли, что искренне верит в свои слова. Макс не отвечает. Вместо этого он долго смотрит на Джорджа, а затем быстро отводит взгляд. Его губы сжаты, словно он пытается сдержать улыбку. Внезапно рядом оказываются их семьи и все остальные; их маленький мыльный пузырь лопается, и их утаскивают в разные стороны — праздновать каждого в своем кругу. Это кажется глупым, но Джорджа накрывает волна ностальгии, когда он смотрит, как Макс уходит вместе со своим отцом. Ему интересно, пересекутся ли их пути снова, и если да, то когда. И почему это вообще должно его волновать.

***

В 2013 году Макс бьет все рекорды в картинге, какие только возможно побить. К 2015 году он, будучи еще подростком, уже гоняется в Формуле-1. Этот парень может быть «гребаной шуткой», но когда дело доходит до гонок, никому не смешно. Его называют опасным. Его называют безрассудным. Его называют агрессивным. Он делает хорошую мину при плохой игре, подыгрывает этому образу, дерзко заявляя всему миру, что ему плевать. И мир почему-то ему верит.

***

Год спустя только что получивший повышение Макс выигрывает Гран-при Испании за Red Bull, пока Джордж смотрит гонку по телевизору в маленькой квартире в Милтон-Кинсе, где теперь живет один. Макс ликует на верхней ступени подиума в окружении Феттеля и Райкконена, и Джордж не может отделаться от мысли, что тот выглядит невыносимо молодым — переполненным счастьем, с пунцовым от эмоций лицом. Конечно, Джордж ему завидует. Они практически ровесники, но Макс уже выигрывает гонки Формулы-1, пока Джордж застрял на две категории ниже и вынужден наблюдать, как чертов Лэнс Стролл побеждает раз за разом на двигателе, оплаченном его папочкой-миллиардером. Когда семья больше не смогла поддерживать его финансово, Джордж решил взять дело в свои руки и отправил письмо самому Тото Вольффу. Он был потрясен, когда получил ответ, и еще больше — когда его пригласили на встречу в офис Тото вместе с другими ключевыми фигурами Mercedes. Джордж явился туда в своем лучшем костюме и с презентацией в Power Point на флешке, твердо вознамерившись убедить человека, владеющего лучшей командой в мире, дать ему шанс. Тото ясно дал понять, что все зависит от него самого: если Джордж проявит себя, Тото сделает все остальное. И он проявлял. Он выжимал максимум из своих возможностей, борясь с гораздо более быстрой машиной, и старался не показывать своего абсолютного отвращения к семейству Строллов всякий раз, когда ему приходилось позировать с Лэнсом на подиуме. Его глаза прикованы к экрану телевизора. Конечно, Джордж завидует Максу. Но вместе с тем он искренне за него рад. Честно говоря, Джордж никогда не сомневался, что Макс однажды добьется своего: гонки были у него в генах, его всю жизнь воспитывали ради побед. Видеть его триумф, раскрасневшегося и счастливого, — это словно самому стать на шаг ближе к собственной мечте. Когда Макс на экране поднимает кубок над головой, сердце Джорджа болезненно сжимается. Кожа под защитным пластырем начинает покалывать. Он хватает телефон и открывает Twitter. Прежде чем успеть передумать, он пишет поздравление и тегает Макса. С их времен в Intrepid прошло всего несколько лет, но Джордж задается вопросом: помнит ли его вообще Макс — Безумный Макс, восходящая звезда Формулы-1, Летучий Голландец?

***

Годами Макс задавался вопросом: означает ли то, что родственная душа называет его «этот парень», что этот человек старше него? По мере взросления эта мысль вызывала у него легкую тошноту, но знакомство с Даниэлем определенно изменило его мнение. Он понимает, что его восхищение, плавно перетекающее в симпатию к напарнику по команде, — это чертовски неловко, но он не может это контролировать. Особенно когда Даниэль так добр к нему и заставляет поверить, что с ним действительно может быть весело. Хотя он и не надеется на взаимность, Даниэль, кажется, искренне наслаждается его компанией во время дурацких игр, которые заставляет их проходить пиар-служба Red Bull — сплошные легкие улыбки и безжалостный стеб. Макс ни с кем не смеялся так сильно, как с Даниэлем, и даже если влюбленность в своего 27-летнего напарника — это не совсем правильно, он решает, что вреда от этого тоже не будет. Каждый раз, когда они собираются вместе для съемок командного контента, крошечная часть Макса надеется услышать, как эти слова сорвутся с губ Даниэля. Он представляет, как Даниэль будет смеяться, качая головой и указывая на него любящим взглядом темных глаз. Он указывал бы на смущенного Макса, устраивая из этого целое шоу, как он всегда делает. — Вы можете в это поверить? — сказал бы он. — Этот парень — просто гребаная шутка. Эти слова не должны были ранить Макса. Напротив, они звучали бы мягко, тепло, как какая-то внутренняя шутка. Они искупили бы все те годы, что Макс изводил себя из-за очевидной злости своей родственной души. Макс и Даниэль видятся почти каждую неделю. Даниэль неизменно добр и заботлив, но граница между дружбой и чем-то большим никогда не стирается, и слова, на которые Макс так надеется, так и не звучат. Спустя два года совместных выступлений Даниэль уходит в Renault, а вместе с ним исчезает и надежда Макса на то, что его соулмейтом окажется этот веселый, солнечный австралиец.

***

Джордж понимает, что большинство считает его излишне напряженным. Он любит держать всё под контролем и не боится требовать своего, если считает это необходимым, но ему хочется верить, что он сохраняет профессионализм, и что его настойчивость достаточно вежлива, чтобы ее по крайней мере терпели, а то и ценили. Он выступает в Формуле-2, когда его впервые называют принцессой. Уилл, механик, который это произнес, очевидно, имел в виду дружескую шутку, но застывшее выражение лица Джорджа заставляет его тут же броситься извиняться из страха обидеть пилота. На самом деле Джордж не обиделся. В гонках так далеко не продвинешься, если ты обидчив, к тому же Джордж слышал в свой адрес вещи и похуже, причем без намека на дружелюбие. — Всё в порядке, — говорит он Уиллу, заставляя себя улыбнуться сквозь тревожный стук сердца. Неужели он наконец услышит те самые слова? Неужели Уилл... он не совсем во вкусе Джорджа, да и прилично старше него, но, может, Джордж просто не обращал внимания? Он был так сосредоточен на гонках и на том, чтобы пробиться в Ф-1, что дразнящие слова на его предплечьях почти перестали волновать его, когда он принимал душ. — Я просто имел в виду... — суетится Уилл. — Что ты так дотошно относишься к настройкам, и... но это же здорово! Это нам очень помогает, честно. — Друг, всё нормально, — повторяет он, пытаять заставить свое лицо расслабиться и не выглядеть так, будто его сейчас стошнит. Пока они с механиком продолжают обсуждать настройки, он постепенно успокаивается; паника отступает, уступая место мыслям о гонках и машине. Наверное, всё и правда нормально. Джордж сомневается, что Уилл когда-нибудь станет любовью всей его жизни, но прозвище теперь озвучено, готовое к тому, что когда-нибудь его произнесет его настоящая родственная душа. Это к лучшему, убеждает он себя. Так метка соулмейта кажется более реальной. Вскоре шутки про «принцессу» становятся локальным мемом в его гараже. Это слово никогда не бросают небрежно или со злостью. Напротив, в нем всегда сквозит теплота и дружеский подкол. Даже Алекс начинает его использовать, бесконечно забавляясь прозвищем, которое, по его мнению, абсолютно заслужено. Со временем Джордж привыкает к этому слову настолько, что его сердце перестает замирать каждый раз, когда кто-то его произносит. Он выигрывает Ф-2 в своем дебютном сезоне, и на следующий год Тото находит ему место в Williams. Прозвище «принцесса» не переходит вместе с ним, оставаясь в прошлом — шуткой для внутреннего пользования в гараже, которого больше нет. Джордж не может сказать, что скучает по этому — в конце концов, постоянное напряжение не шло на пользу его ментальному здоровью, — но внезапное исчезновение шуток про Принцессу Джорджа заставляет его задуматься: когда и почему его соулмейт в итоге произнесет это слово. Ему остается лишь надеяться, что к тому времени в нем сохранится та же дразнящая нежность, к которой он привык за этот год.

***

По правде говоря, Максу всегда казалось, что Джордж Расселл слегка пугает. Не то чтобы он когда-либо признался в этом вслух. Он просто находит забавным, что половина пелотона искренне боится Джорджа, хотя на самом деле это Джордж, скорее всего, испепелил бы их силой мысли, дай ему возможность пилотировать хоть что-то, кроме этого гребаного трактора под названием Williams. Если честно, Максу даже немного жаль его: парень наконец-то пробился в Ф-1 и застрял в машине, которая ничем не лучше той, на которой он гонялся в предыдущей серии. Неделю за неделей Макс наблюдает, как Джордж пытается дотащить эту груду металла и углеволокна до финиша. Это чертовски несправедливо, думает Макс, что кто-то с талантом Джорджа вынужден пилотировать Williams 2019 года, в то время как гораздо менее заслуживающие пилоты получают постоянные шансы на очки и подиумы. Тем не менее, каждый раз, сталкиваясь в паддоке, Макс ловит себя на воспоминаниях о том, как Джордж слегка пугал его еще во времена их выступлений за Intrepid. Дело в глазах, уверяет он себя. В этих его огромных глазищах на выкате, обрамленных длинными ресницами, с тяжелым взглядом и вдобавок с парой густых изогнутых бровей. Из-за них Джордж всегда выглядел немного инопланетно. Макс помнит те немногочисленные натянутые разговоры, которые у них случались в картинге — Джордж тогда был бормочущим, туго натянутым, словно струна, существом, а Макс — неловким, плохо социализированным подростком. Если честно, Макс и сейчас часто чувствует себя неловким подростком. Но вот Джордж изменился. Высокий, красивый, красноречивый, с улыбкой из рекламы зубной пасты и тягой к фотографиям с голым торсом, которые во всей красе демонстрируют его откровенно неприличный пресс. Сейчас Джордж Максу вполне симпатичен, но он не настолько глуп, чтобы верить его одобренному спонсорами образу. Он знает, что прямо под этой оболочкой таится голодное, злое существо, которое только и ждет момента, чтобы нанести удар. И боже, как же Макс надеется вскоре увидеть этот голод во всей красе, а не только его отголоски. Он думает, что гоняться против Джорджа было бы чертовски весело. Жаль только, что этот гребаный Williams разделяет их на трассе целыми минутами: Макс всегда впереди, Джордж всегда позади. Это могло бы сломить кого угодно, но, черт возьми, Джордж изо всех сил старается не терять надежды и поддерживать боевой дух команды. Проявляя странное рвение в этом вопросе, Макс даже несколько раз заявляет журналистам в интервью, что, по его мнению, Джордж должен был выступать за Mercedes еще в 2021 году. В Спа, когда Джордж каким-то невероятным образом умудряется квалифицироваться вторым, они с Максом вместе дают интервью под проливным дождем. — Я хочу вернуться туда, бороться с этими ребятами, — говорит Джордж, и Макс слышит в его голосе нотки отчаянного голода. Три чертовых года он был вынужден пилотировать ту машину и отставать на круг в каждой гонке. — Надеюсь, это произойдет скоро. — Обязательно будешь, — твердо произносит Макс, сам не замечая как. И ему очень хочется верить, что это правда. Джордж переводит на него взгляд, удивленно хлопая своими голубыми глазами. Кажется, слова Макса действительно его тронули: он тянется вперед и дружески хлопает его по спине. Проходит всего пара месяцев, прежде чем Тото Вольфф наконец объявляет, что в 2022 году Джордж присоединится к Mercedes. Максу даже плевать, что Джордж будет выступать за команду врагов. Под его кожей разливается предвкушающий зуд. Макс не может сказать, что ему приносили удовольствие гонки с Льюисом — их баталии в этом году с каждой неделей становились всё более грязными и напряженными, — но он думает, что ему вполне может понравиться соперничать с Mercedes, если за рулем будет Джордж. Он вспоминает слова Джорджа. Уже скоро.

***

В Абу-Даби, после одной из самых скандальных гонок в истории Формулы-1, Макс становится чемпионом мира. Его буквально распирает от победы, по венам течет жидкое электричество, когда он стоит на вершине подиума и кричит так, чтобы слышали все. Чемпион, победитель, воин. Он пришел, увидел и, черт возьми, победил. Обнимая отца после гонки, всхлипывая вопреки самому себе и цепляясь за него, как ребенок, он хочет, чтобы этот момент длился вечно. Когда его обнимает команда — их лица безумны от экстаза, руки хватают его отовсюду, — он мечтает о том, чтобы чувствовать себя таким счастливым всегда. В бледном свете раннего утра, после бесконечной ночи празднований, он думает о том, сможет ли долгожданная встреча с родственной душой превзойти тот кайф, который он испытывал последние несколько часов. Учитывая язвительные слова у него на плече, он в этом сомневается. И впервые в жизни ему кажется, что это нормально. Слишком взбудораженный, чтобы уснуть, и все еще сильно пьяный, он разваливается на кровати в своем гостиничном номере и листает сотни поздравительных постов и комментариев, изо всех сил стараясь игнорировать желчь тех, кто считает его победу украденной и нелегитимной. > @GeorgeRussell63: ЭТО НЕПРИЕМЛЕМО!!!! Макс — абсолютно потрясающий гонщик, который провел невероятный сезон, и я испытываю к нему лишь огромное уважение, но то, что только что произошло, абсолютно неприемлемо. Не могу поверить в то, что мы только что увидели. Что ж. Макс просто не может дождаться, когда Джордж окажется в этом чертовом Mercedes.

***

Как назло, в 2022 году Mercedes сталкивается с огромными трудностями. Конечно, это огромный шаг вперед по сравнению со смертоносной машиной, которой был его Williams, и Джордж получает возможность регулярно подниматься на подиум в течение всего сезона, но это и близко не стоит с тем идеальным творением, которым был W11 — Джорджу ли не знать: провал на Гран-при Сахира двухлетней давности до сих пор заставляет его хотеть плакать от досады. Мысль о том, что он мог бы пилотировать одну из самых доминирующих машин в истории уже в прошлом году, если бы Тото не отказался разрушать сверхуспешный статус-кво, терзает Джорджа настолько, что ему приходится силой заставлять себя отпускать ее. И все же, хоть его новая машина и оставляет желать лучшего, это Mercedes, и Джордж наконец-то борется в первых рядах, сходясь колесо в колесо с лучшими — сходясь колесо в колесо с новоиспеченным чемпионом мира Максом Ферстаппеном. Они с Максом мало разговаривают, но отлично ладят, когда дело доходит до общения, и мало что приносит Джорджу больше удовольствия, чем возможность обсудить гонку с Максом на пути из комнаты остывания к подиуму — их мнения часто совпадают, даже когда подходы оказываются совершенно противоположными. Двадцатипятилетний Макс по-прежнему резок и часто излишне прямолинеен, но он так же быстро смеется, как и выходит из себя. Вопреки карикатурно-злодейскому образу, который нарисовали камеры Netflix, он на самом деле вполне дружелюбен и порой даже мило неуклюж, а его улыбки — открытые, с прищуренными глазами — всегда искренни. То, насколько Макс человечен, когда находится не за рулем, притягивает. А когда он на трассе — неукротимый и безудержный — Джордж ловит себя на мысли, что совершенно не боится гоняться с ним. Напротив, он жаждет этого, жаждет доказать себе и всем остальным, что у него есть талант и характер, чтобы бросить вызов человеку, который в этом году определенно станет двукратным чемпионом мира. Но далеко не все поддерживают Макса. Когда они стоят на подиуме в Монце, празднования Макса тонут в свисте и улюлюканье итальянских фанатов, расстроенных тем, что Шарль, их обожаемый золотой мальчик, занял лишь второе место. Джордж бросает быстрый взгляд на Макса, замечает его стоическую позу и считывает в ней защитный механизм: он помнит, как Макс точно так же напрягал лицо и расправлял плечи еще в детстве, когда на него вешали ярлык агрессивного пилота. Забавно, но Джордж всегда был втайне уверен, что из них двоих Макс от природы более мягкий, терпеливый и всепрощающий. Лает, но не кусает. Сам Джордж научился крепко держать в узде собственный темперамент, но ему хватает самокритичности, чтобы понимать: его требовательная, просчитывающая и напряженная натура — это то, что нужно укрощать и упаковывать в более приятный для публики образ. Повинуясь инстинкту, он тянется к Максу и коротко сжимает его плечо в знак поддержки. Они неправы, — хотелось бы ему сказать Максу. — Они неправы, и они еще пожалеют об этом. Макс не смотрит на него, но Джордж чувствует, как тот слегка расслабляется от этого прикосновения, видит, как он расправляет плечи перед этим морем красного цвета, которое поглотило бы его целиком, дай ему волю. Так и проходит сезон. Джордж уверенно опережает своего кумира детства, и за это получает сотни пренебрежительных комментариев неделю за неделей — настолько громких, что он практически полностью перестает пользоваться соцсетями. В Бразилии, под конец сезона, он одерживает свою первую в истории победу в Гран-при. Он прыгает, кричит, смеется и плачет. Он с трудом верит, что зашел так далеко; и его бесит, что он еще не зашел дальше. С экрана телефона на него смотрит улыбающееся лицо Тото, преисполненное гордости. Это только начало, Джордж, — говорит он ему. И Джордж уже не в первый раз безоговорочно верит ему. Запах шампанского все еще слабо держится на его одежде, когда он летит назад на частном самолете Фернандо. Он засыпает почти мгновенно, как только адреналин испаряется в ту секунду, когда он наконец садится в кресло. Шарль делает его снимок. На следующей неделе Макс вспоминает об этом, поддразнивая его. — Я слышал, ты проспал весь полет, — усмехается он перед полной комнатой журналистов. Джордж чувствует, как слегка краснеет, гадая, не считает ли его Макс, привыкший выигрывать целые чемпионаты, незрелым из-за отсутствия бурных вечеринок после победы. — Это была тяжелая гонка, я был совершенно выжат, — протестует он, улыбаясь сквозь смущение. Хриплый, заливистый смех Макса звучит так громко, что Джордж тоже невольно начинает смеяться.

***

Джордж, мать его, Расселл. Чопорный, правильный, хитрый Джордж Расселл со своими красивыми объяснениями и желанием проделать дыру в идеальной машине Макса. Макс его задушит. Он зажимает Джорджа в угол в ту же секунду, как они выбираются из своих болидов, срывая шлем, чтобы высказать ему все, что он думает о его маневре. — Это было не специально, друг, — растягивая слова, произносит Джордж. Он все еще в шлеме, из-за чего кажется намного выше Макса — нависающая, раздражающая фигура. — У меня не было сцепления с дорогой. Я просто заблокировал колеса. Лжец. Наглый лжец. Неужели он действительно собирается делать вид, что не виноват? — Друг, — огрызается Макс, твердо намеренный заставить Джорджа признать ошибку. — У нас у всех не было сцепления. Нужно оставлять немного места. Даже сквозь визор шлема он видит, как Джордж закатывает глаза, оставаясь абсолютно невозмутимым. От этого гнев Макса вспыхивает с пугающей скоростью. — Да знаю я, знаю, — небрежно бросает Джордж. — Ладно. Посмотри онборд, — добавляет он, после чего просто разворачивается и уходит, игнорируя то, как Макс закипает от злости. — Да, конечно, — кричит Макс ему в спину. — Но в следующий раз жди того же, понял? Придурок. Мало того, что Джордж решил не извиняться — он даже не снизошел до того, чтобы объяснить свой маневр, оставив задыхающегося от возмущения Макса стоять в закрытом парке как идиота. Конечно, Джордж с его красивыми речами и красивым лицом никогда бы и не подумал запятнать свой безупречный имидж перед работающими камерами, прекрасно зная о микрофонах и журналистах повсюду. Разумеется, он выставил все так, будто Макс ведет себя неадекватно. Это злит Макса до такой степени, что, прежде чем он успевает это осознать, он начинает раздавать комментарии направо и налево каждому, кто готов слушать. Он настолько заведен, его голос сочится сарказмом и пренебрежением, что в конце концов Джемма, пресс-атташе Red Bull, шепчет ему на ухо, что, возможно, не стоит говорить сгоряча вещи, о которых он позже пожалеет. Макс лишь усмехается. В его словах нет ничего, во что бы он не верил на все сто процентов. Он знает Джорджа, знает его с детства, и хотя они никогда не были близки, они крутились в одной среде достаточно долго, чтобы Макс мог с уверенностью сказать: выхолощенная версия Джорджа, которая расхаживает по паддоку — это полная чушь. Джордж может дурачить кого угодно, но только не Макса. Он видит голод в этих его выразительных глазах. Он видит его упорство, его скрытую неуверенность, его самоуверенность, его стойкость и его темные стороны. Джордж может носить свою одобренную Tommy Hilfiger овечью шкуру, но Макс прекрасно знает, кто под ней прячется. — Есть какая-то причина, почему тебя это так задело? — спрашивает Джемма с искренним недоумением в голосе. — Меня это не задело, — рефлекторно отвечает Макс. — Мне плевать. Я просто не люблю лжецов, вот и все. Она тяжело вздыхает. — Ну, пресса будет в восторге от того, сколько цитат ты им наговорил. Тебе обязательно было называть его принцессой? Звучит как-то сексистски, если честно. Макс чувствует, как у него краснеют шея и уши, пока он пытается придать лицу бесстрастное выражение. — Только если вкладывать в это оскорбительный смысл, — пожимает он плечами. Объяснение так себе, и он это понимает. Джемма, судя по изогнутой брови, тоже. Что ж, это не его вина, что Джорджу дали такое прозвище в его собственной команде еще в Ф-2. Это Алекс рассказал Максу, когда они были напарниками. Он находил это забавным, и Макс тоже, вот только что-то в этом казалось неправильным, хотя он не мог понять, что именно. Он и сейчас не смог бы этого объяснить. Внезапно он думает о том, как Джордж отреагирует на его слова. Он представляет, как тот надует свои розовые губы, как загорится сталь в его больших глазах, как изогнутся брови. Это чувство неправильности возвращается с новой силой. Он ни на шаг не приблизился к его пониманию по сравнению с тем, что было много лет назад. Он знает лишь то, что ненавидит это чувство, и что его плечо внезапно начинает ныть тупой болью.

***

СМИ — это настоящий ураган, и за какой-то час Джорджа расспрашивают о стычке с Максом с десяток разных журналистов. Он не позволяет этому испортить себе настроение. Он знает Макса годами, знает, что тот не умеет долго держать обиду после вспышки гнева, поэтому Джордж не принял это близко к сердцу или слишком всерьез. Он просто вышел из спора, который Макс почему-то пытался затеять у всех на виду, и пошел по своим делам, лишь слегка досадуя на то, что его назвали придурком. Несколько часов спустя, после откровенно ужасной квалификации, он готов вернуться в отель и вырубиться, мечтая о спасительном беспамятстве сна. — Джордж, прежде чем ты уйдешь, — останавливает его Шарлотта, пока остальные медленно покидают комнату. Льюис бросает на него сочувственный взгляд, после чего машет на прощание. — Извини, я знаю, что ты устал. — Все в порядке, — говорит он, заставляя себя улыбнуться Шарлотте. Она просто делает свою работу. — Я так понимаю, это из-за Макса. Она кивает, не особо скрывая свое отношение к ситуации. — Да. Сегодня в своих интервью он вел себя как ребенок, закативший истерику. Я просто хочу убедиться, что ты помнишь — не ввязывайся, хорошо? — Конечно, — кивает он. — Я сделаю все, что смогу, — поправляется он, потому что, хоть он и хочет сохранить профессионализм, он не позволит никому вытирать о себя ноги. — Отлично, — кивает Шарлотта, слегка улыбаясь. — Если кто здесь и придурок, так это он, честное слово, — произносит она. Для нее редкость так терять самообладание, из-за чего Джордж начинает подозревать, что Макс сболтнул о нем что-то лишнее. Он не лезет проверять сразу же. Он добирается до своего гостиничного номера, долго стоит под горячим душем, а затем съедает скромный ужин, предписанный планом подготовки Алейша. Только после этого, переодевшись в удобную домашнюю одежду и растянувшись на огромной двуспальной кровати, он позволяет себе взять телефон и оценить масштабы катастрофы. Достаточно короткого запроса в Google («verstappen russell baku»), как тут же всплывают десятки статей, одна сенсационнее другой. Неизбежно его взгляд цепляется за один заголовок, от которого сердце в груди начинает бешено колотиться: «Макс Ферстаппен: Почему я не должен защищаться против "Принцессы Джорджа"?» Конечно. Конечно, из всех прозвищ, которыми Макс мог его назвать, он выбрал именно это. Слегка дрожащими пальцами — это глупо, его ведь не первый раз так называют — Джордж кликает по ссылке, сгорая от любопытства прочитать цитату целиком и уже заранее раздражаясь на детское поведение Макса. И там, прямо посреди слишком яркого экрана телефона, он видит эти слова. > «И это запрещено, потому что там сидит Принцесса Джордж?» Холодный пот и приступ тошноты накатывают настолько резко и сильно, что он едва успевает добежать до туалета. И именно там, скорчившись на холодном кафельном полу ванной комнаты, содрав защитный пластырь, он окончательно все осознает. Его неуловимая родственная душа все это время была прямо перед ним, и это был последний человек на планете, на которого Джордж мог бы подумать. Слезы, когда адреналин наконец отпускает, не прекращаются еще несколько часов. Впервые в жизни у Джорджа нет плана.