Лунный цветок пустыни 2

Пустыня на рассвете пахла иначе, чем в любое другое время суток. Палладиум знал это лучше, чем кто-либо. Он помнил этот запах тысячелетиями – горячий песок, остывший за ночь, острую свежесть воздуха, которую скоро поглотит зной, едва уловимый аромат редких цветов, что раскрывались только в эти короткие часы между тьмой и светом. Лунный цветок пустыни – его называли так не случайно. Он жил в промежутке, в тонкой грани между двумя мирами. Как и сам Палладиум. Пустыня просыпалась раньше всех. Ещё до того, как первый луч солнца касался золотых куполов дворца, ещё до того, как просыпалась стража и слуги начинали своё неспешное движение по коридорам – пустыня уже дышала. Тихо, глубоко, как живое существо, что знает: день придёт, но торопиться незачем. Он стоял на краю балкона, там, где каменные перила заканчивались и начинался воздух, – босой, в одних лёгких штанах, с распущенными волосами, что стелились по ветру, словно шёлк. Золотые нити, вплетённые в пряди, едва слышно звенели. Заострённые уши улавливали каждый звук рассвета – шёпот песка, далёкий крик ночной птицы, возвращающейся домой, тихое дыхание дворца. Он больше не был джином. Это осознание до сих пор иногда накрывало его внезапно, как волна – в самые тихие моменты, когда не нужно было ни о чём думать. Лампа больше не тянула его обратно холодным железным зовом. Никакой хозяин не мог произнести его имя и потребовать явиться. Никакое желание не могло вырвать его из этого момента, с этой террасы, из этого города на границе с пустыней. Он был свободен, и эта свобода по-прежнему иногда казалась ему слишком большой – как одеяние не по размеру, в котором нужно было научиться двигаться заново. Но сейчас, на рассвете, когда небо над пустыней окрашивалось в оттенки персика и розового золота, Палладиум просто дышал, позволяя себе быть здесь, пустыне узнавать его – своего старого духа, вернувшегося домой окольным путём через тысячелетия плена. Пустыня узнавала. Он чувствовал это в том, как ветер касался его кожи чуть мягче, чем касался бы любого другого. В том, как песок внизу, у основания дворцовых стен, иногда складывался в узоры, которые не мог объяснить никакой природный закон. В том, как редкие цветы на каменистых склонах поворачивались к нему, а не к солнцу. Пустыня помнила его, и он помнил её. Он чувствовал пустыню, не так, как чувствует её путник – жарой и жаждой, страхом и восхищением. Иначе. Глубже. Пустыня была частью него, как кровь – частью человека. После того как Авалон произнёс третье желание, и оковы лампы рассыпались золотой пылью, Палладиум не стал человеком. Он стал тем, кем был до плена – духом пустыни. Только теперь у него было место, куда возвращаться. Ладони легли на каменные перила, и там, где пальцы касались камня, проступали едва заметные золотистые узоры – как прожилки в древнем песчанике, как след ветра на дюне. Это происходило само собой, когда он не думал об этом, когда просто был. Позади скрипнула дверь. Шорох шёлка, сонный выдох, и шаги, которые Палладиум научился узнавать раньше, чем они успевали приблизиться. Тяжёлые у пятки, лёгкие у носка, чуть неровные по утрам, Палладиум не обернулся. Он и так знал – по звуку шагов, по теплу, что появилось в воздухе, по тому, как что-то внутри него тихо и неизбежно потянулось навстречу. – Ты снова встал раньше меня, – произнёс Авалон. Голос у него был хриплым со сна, и Палладиум давно решил, что именно таким – растрёпанным, неотшлифованным, настоящим – он любит его больше всего. Он не обернулся сразу. Просто позволил себе секунду – одну только секунду – почувствовать, как что-то тёплое разливается в груди при одном только звуке этих слов. – Пустыня зовёт на рассвете, – ответил Палладиум, не оборачиваясь. – Ты должен был предполагать это, когда оставлял меня здесь. – Да, – согласился шах, и подбородок его лёг на плечо духа. – Но я наивно надеялся, что со временем ты начнёшь ценить сон выше, чем созерцание песка. – Я ценю тебя выше, чем сон. Авалон фыркнул – тем особым способом, который означал, что он смущён, доволен и не намерен этого признавать. – Это нечестно, – пробормотал он. – Так нельзя говорить с утра, у меня нет защиты. Палладиум наконец обвернулся, Авалон стоял перед ним в одном лишь лёгком одеянии – волосы растрёпаны, на щеке след от подушки, глаза ещё полусонные, тёмные, как ночное небо над пустыней. Не шах Персии, просто Авалон. И он смотрел на Палладиума так, как смотрит человек на что-то, во что не до конца верит – с нежностью, смешанной с тихим изумлением. Ты всё ещё здесь. Палладиум читал это в его взгляде каждое утро, и каждое утро отвечал на него одинаково – поднимал руку и касался щеки шаха. Просто касался. Чтобы тот чувствовал – да. Здесь. Никуда не исчезну. Авалон не пошевелился, только чуть выдохнул, и Палладиум почувствовал, как напряжение, которое всегда жило в плечах шаха – незаметное, привычное, как старая рана – слегка отпускает. Они стояли так молча, а пустыня вдали розовела. – Сегодня приедет посол из Самарканда, – сказал наконец Авалон. – Я знаю, Рашид предупредил вчера. – Переговоры могут затянуться до вечера. – Я знаю и это. Авалон покосился на него – с той лёгкой усмешкой, которую Палладиум за этот год успел изучить до последней черты. – Ты всё знаешь заранее? – Я дух пустыни, – ответил Палладиум просто. – Ветер многое рассказывает. – И что ещё рассказывает тебе ветер? Палладиум помолчал секунду, потом тихо сказал: – Что сегодня будет жарко, что посол привезёт подарки, которые ему самому не нравятся. Что на северном рынке кто-то продаёт поддельные пряности и скоро об этом узнают стражники. И что ты не выспался. Авалон тихо засмеялся – негромко, почти про себя. Этот смех Палладиум тоже знал наизусть. – Последнее можно было определить и без помощи ветра. – Можно, – согласился Палладиум. – Но ветер подтвердил. Авалон коротко усмехнулся, Палладиум почувствовал, как его плечо чуть дрогнуло от смеха. Они замолчали, это было их молчание – не пустое, не неловкое, а наполненное, как чаша с водой. Год назад Палладиум не умел так молчать рядом с кем-то. Год назад тишина была для него либо одиночеством, либо ожиданием приказа. Теперь она была просто тишиной, тёплой, своей. Солнце поднялось над горизонтом – сначала тонкая полоска, потом широкий золотой разлив. Пустыня вспыхнула тысячью оттенков – охра, медь, розовый, почти белый. Палладиум смотрел на это и чувствовал, как что-то в груди разворачивается, как цветок на рассвете. Он повернул голову, Авалон смотрел не на пустыню, он смотрел на него. Палладиум не отвёл взгляд. Раньше он бы отвёл – из привычки, из осторожности, из того старого, въевшегося в кости ощущения, что смотреть в глаза хозяину слишком дерзко. Но Авалон, день за днём, взглядом за взглядом – вытеснял эту привычку, заменял её чем-то другим. – Иди сюда, – тихо сказал Авалон. Палладиум сделал шаг, Авалон развернулся к нему, поднял руку и убрал прядь волос с его лица – медленно, как будто это было важно. Пальцы скользнули по щеке, задержались у виска, Палладиум прикрыл глаза. Поцелуй был тихим, утренним. Без спешки и без слов – просто губы, тепло, и то ощущение, что мир снаружи может подождать. Палладиум чуть наклонился вперёд, и золотые нити в его волосах тихо звякнули, и там, где его ладонь легла на грудь Авалона, на ткани халата остался едва заметный золотистый след – как отпечаток рассвета. Когда они разошлись, Авалон не убрал руку от его лица. – Доброе утро, – сказал он. – Доброе утро, – отозвался Палладиум. – Иди умойся, – сказал Палладиум. – Через час у тебя совет. – Ненавижу совет. – Я знаю. – Ты мог бы сказать что-нибудь утешительное. – Мог бы, – согласился Палладиум. – Но ты ценишь честность выше утешений. Ты сам мне это говорил. Авалон смотрел на него секунду. Потом улыбнулся – медленно, как рассвет над пустыней. – Иногда я жалею, что ты меня так хорошо знаешь. – Нет, не жалеешь. – Нет, – согласился шах тихо. – Не жалею. Утро во дворце начиналось по своим законам, неизменным уже много поколений. Сначала – слуги, бесшумно скользящие по коридорам с кувшинами воды и свежими одеяниями. Потом – запах хлеба из дворцовых кухонь, поднимающийся вверх по каменным лестницам. Потом – первые голоса во дворе, звон упряжи, далёкие команды начальника стражи. Палладиум наблюдал за этим ритмом с тем же спокойным вниманием, с каким наблюдал за движением барханов. Год назад всё это было чужим, теперь – привычным. Не своим, нет – он не был уверен, что дворцовые стены когда-нибудь станут для него своими так же, как пустыня. Но привычным – да. Он знал, как скрипит третья ступенька на западной лестнице, знал, что повар Юсуф всегда пересаливает утреннюю кашу, но никогда – вечерний рис. Знал, что старый садовник Фарид разговаривает с розами в южном дворике, думая, что его никто не слышит. Он знал этот дворец, и дворец, кажется, привык к нему. Слуги больше не замирали при виде его в коридорах – не от страха, а от того изумлённого почтения, которое поначалу сопровождало каждое его появление. Теперь они просто кланялись – чуть глубже, чем кланялись друг другу, но без той застывшей растерянности в глазах. Стражники у дверей шахских покоев давно перестали напрягаться, когда он проходил мимо. Он был здесь. Он был частью этого места. Этого оказалось достаточно. День во дворце жил своим ритмом. Авалон уходил на утренний совет – Палладиум провожал его до дверей тронного зала и не дальше. Это было их негласным договором: государственные дела оставались за теми дверями, и Палладиум не вмешивался. Он не был советником, не был слугой. Он был – Палладиумом, и пока Авалон был занят, дух пустыни бродил по дворцу своими путями. Сад был его негласной заботой уже несколько месяцев. Не потому что кто-то просил – просто однажды утром он спустился туда и обнаружил, что цветы у северной стены чахнут из-за недостатка воды, и сделал то, что казалось ему естественным. Теперь сад цвёл так, как не цвёл, наверное, никогда. Садовники давно привыкли к тому, что золотоволосый господин с заострёнными ушами появляется в садах без предупреждения. Привыкли и к тому, что там, где он проходил, цветы распускались чуть охотнее, а вода в фонтанах становилась чуть прозрачнее. Никто не говорил об этом вслух. Просто знали. Сегодня Палладиум сидел у большого фонтана в центре внутреннего двора, опустив пальцы в воду. Вода вокруг его руки медленно кружилась золотистыми завихрениями – сама по себе, без усилий. Он смотрел на это рассеянно, думая о чём-то своём. – Господин Палладиум. Он поднял взгляд, Рашид стоял в нескольких шагах – прямой, как всегда, в своих тёмных одеяниях, с руками, сложенными перед собой. Старый советник умел появляться бесшумно, это качество Палладиум в нём уважал. – Рашид, – кивнул он. – Не помешаю? – Нет. Рашид подошёл и сел на край фонтана с другой стороны – с достоинством, неторопливо. Помолчал, глядя на воду. – Красиво, – сказал он наконец, кивнув на золотистые завихрения. – Само получается, – ответил Палладиум. – Многое хорошее получается само, – философски заметил Рашид. – Когда не мешаешь. Палладиум чуть склонил голову, он давно понял, что старый советник редко говорит просто так. За каждой фразой стояло что-то ещё – вопрос, наблюдение, предупреждение. Это не раздражало, Рашид любил Авалона так, как любят те, кто видел человека ребёнком, – преданно и без прикрас. – Как прошёл совет? – спросил Палладиум. – Как обычно. Торговцы с севера хотят снизить пошлины. Посол из Самарканда привёз подарки и намёки. Шах выслушал всех, принял решение, отпустил. – Рашид сделал паузу. – Он сегодня в хорошем настроении. – Я знаю, – сказал Палладиум. – Вы всегда знаете. Это прозвучало без иронии, просто наблюдение, Палладиум вынул руку из воды. Золотистые завихрения медленно растворились, он медленно опустил ноги на землю и вернулся в их покои. Он сидел на подоконнике, на мягких подушках, смотрел на сад внизу и держал в руках небольшой бутон – белый, ещё не раскрывшийся – и задумчиво смотрел на него. Под его пальцами бутон медленно раскрылся, лепесток за лепестком, словно в ускоренном движении времени. – Ты снова это делаешь, – раздался голос от двери. Палладиум поднял взгляд. Авалон стоял в дверях – уже одетый для дневных дел, в тёмных одеяниях с синим орнаментом, волосы собраны. Шах. Но смотрел он сейчас не как повелитель – а как человек, который видит что-то, от чего у него перехватывает дыхание. – Это само получается, – сказал Палладиум немного виновато. – Я не жалуюсь. Авалон подошёл и остановился рядом с подоконником, Палладиум протянул ему раскрывшийся цветок – просто так, без слов. Авалон взял его и несколько секунд смотрел на белые лепестки. – Сила возвращается? – спросил он тихо. – Понемногу, – ответил Палладиум. – Она... другая теперь. Когда я был джином, она была как клетка – огромная, но клетка. Сейчас она как вода, разливается куда хочет. – Тебе сложно её удерживать? Палладиум помолчал секунду дольше, чем нужно. – Иногда. Авалон посмотрел на него – внимательно, так как умел смотреть только он – и Палладиум почувствовал это взгляд как прикосновение. – Если тебе нужна помощь – скажи мне. – Я скажу, – пообещал Палладиум. Авалон кивнул и убрал цветок за отворот одеяния – туда, где было сердце. Палладиум проследил за этим жестом и почувствовал то тёплое, почти болезненное ощущение в груди, которое до сих пор умело его удивлять. Оставив поцелуй на его губах, шах вернулся к своим делам, провожаемы взглядом духа. Авалон вернулся перед закатом. Палладиум почувствовал это раньше, чем услышал шаги – что-то тёплое и знакомое появилось в воздухе, как запах после дождя. Он отложил книгу, которую читал в библиотеке – вернее, делал вид, что читал, потому что мысли всё время уходили куда-то в сторону – и обернулся к двери. Авалон вошёл, снимая на ходу парадный пояс. Вид у него был усталый, но не тяжело – так устают от дел, которые сделаны хорошо. – Ты здесь, – сказал он, увидев возлюбленного, и в голосе его было что-то такое простое и тёплое, что у Палладиума каждый раз что-то сжималось в груди от этого. – Здесь, – подтвердил он. Авалон подошёл, бросил пояс на кресло и сел рядом – близко, так что их плечи соприкоснулись. Откинул голову назад, закрыл глаза на секунду. Палладиум смотрел на него. Год назад он не позволял себе так смотреть. Год назад взгляды были осторожными, украдкой, как будто смотреть – значит просить слишком много. Теперь он смотрел открыто, потому что Авалон однажды сказал ему: смотри на меня, я хочу, чтобы ты смотрел – и это изменило что-то. Он поднял руку и осторожно убрал тёмную прядь с лица Авалона. Тот не открыл глаза, но уголки губ чуть дрогнули. – Посол из Самарканда говорил три часа, – сообщил Авалон. – О чём? – Я перестал слушать после первого. Палладиум тихо усмехнулся, Авалон открыл глаза и посмотрел на него – с той мягкостью, которую дух видел только здесь, только в такие моменты, только для него. – Расскажи мне что-нибудь, – попросил Авалон. – Что-нибудь не про торговые пути. – Сегодня утром в восточном саду распустился цветок, который не цвёл три года, – сказал Палладиум. – Хасан чуть не заплакал. – Ты помог? – Немного. Авалон улыбнулся – по-настоящему, тихо, взял руку Палладиума в свою и переплёл пальцы. На безымянном пальце Авалона блеснуло кольцо – тонкое, золотое, с узором в виде переплетённых линий, похожих на дюны. Палладиум сам сделал его однажды ночью, когда Авалон спал, – вылепил из золотого света, что собирался в его ладонях сам собой. Утром положил на подушку рядом. Авалон надел его и не снимал. Палладиум иногда смотрел на это кольцо и думал о вещах, для которых у него не было слов на человеческом языке. О том, что значит – принадлежать кому-то по собственному выбору. О том, как это отличается от всего, что было раньше. – Ты снова думаешь, – сказал Авалон. – Я всегда думаю. – О чём сейчас? Палладиум посмотрел на их переплетённые руки. – О кольце, – сказал он честно. Авалон поднял руку, посмотрел на него сам. Повернул чуть – золото поймало свет. – Я не снимаю его, – сказал он просто. – Даже на советах. – Я знаю, – сказал Палладиум. – Я видел. Авалон повернулся к нему. Что-то в его взгляде было серьёзным – тем особенным образом, когда человек хочет сказать что-то важное и ищет слова. – Палладиум, – начал он. – Авалон. – Я рад, что ты остался. Это было сказано так просто, что Палладиум на секунду не нашёл ответа. Потом наклонился вперёд и коснулся лбом его плеча – тихо, как делал это иногда, когда слова казались слишком громкими для того, что он чувствовал. Авалон положил руку ему на затылок. Они так и сидели – в библиотеке, в послеполуденном свете, в тишине, которая была полной. Вечером они ужинали вдвоём на террасе. Это тоже стало традицией – не парадные ужины с гостями и советниками, а вот такие, простые. Слуги приносили еду и уходили, зажигались свечи. Пустыня темнела на горизонте, и первые звёзды появлялись над куполами. Палладиум ел мало – духи пустыни не нуждались в еде так, как люди. Но он любил сидеть за этим столом, любил смотреть, как Авалон ест с аппетитом и рассказывает что-то – о делах, о людях, о мелочах дня. Любил отвечать. Любил этот обмен словами, такой обычный и такой невозможно ценный. – Фарид просил передать тебе благодарность, – вспомнил Палладиум. – За цветок. – Это твоя заслуга. – Он не знает. – Знает, – сказал Авалон. – Все знают, просто не говорят вслух. Палладиум поднял взгляд. – Тебя это не беспокоит? – Что дух пустыни живёт в моём дворце и заставляет цвести сады? – Авалон чуть наклонил голову. – Нет, меня это радует. – Некоторые могли бы сказать, что это... необычно. – Некоторые говорят, – спокойно согласился Авалон. – Пусть говорят. В этом была вся его суть – эта спокойная твёрдость, которую Палладиум видел с самого начала. Авалон не кричал и не угрожал. Он просто принимал решения и стоял за ними – тихо, непоколебимо, как скала, которую не замечаешь, пока не упрёшься. Палладиум потянулся через стол и накрыл его руку своей. Авалон перевернул ладонь и сжал его пальцы. Они вместе смотрели на пустыню. Она темнела и светлела одновременно – темнела небом, светлела звёздами, которые отражались в песке далеко-далеко, там, где начинались большие дюны. – Ты выходишь туда ночью? – спросил Авалон. – Иногда, – признался Палладиум. – Когда не сплю. – Я знаю. Я просыпаюсь. – Ты не говорил. – Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя виноватым, – просто сказал Авалон. – Это твоя природа, ты должен уходить иногда. Палладиум смотрел на него. – Я всегда возвращаюсь, – сказал он. – Я знаю, – сказал Авалон. – Поэтому и не говорил. Ночью Палладиум лежал рядом с Авалоном и слушал его дыхание. Авалон спал на боку, лицом к нему – как всегда. Тёмные волосы рассыпались по подушке. Лицо во сне было мягким, без той сдержанности, что он носил днём как второй халат. Палладиум не спал. Духи пустыни спали мало – им хватало нескольких часов, остальное время они просто лежали и слушали мир. Сейчас мир говорил тихо: потрескивал фитиль догорающей свечи, где-то далеко пел ночной ветер, пустыня дышала ровно и глубоко. Он осторожно поднял руку и убрал прядь с лица Авалона – так же, как тот делал это утром для него. Авалон не проснулся, только чуть придвинулся ближе во сне, как будто почувствовал. Палладиум смотрел на него и думал о том, что год назад не умел этого – просто лежать рядом и чувствовать, что этого достаточно. Что не нужно ничего делать, ничего доказывать, ни за что бояться. Что можно просто быть здесь, рядом, и это – уже всё. Авалон научил его этому. Не словами. Просто – тем, что был. Золотистый свет тихо пульсировал под кожей Палладиума – едва заметно, как дыхание. Пустыня звала его куда-то на краю сознания, но сегодня он не пойдёт. Сегодня он останется здесь, и закрыл глаза. Утро следующего дня началось с Рашида. Старый советник появился ещё до завтрака – что само по себе было знаком. Рашид умел выбирать время так, чтобы застать Авалона в нужном расположении духа, и утро после спокойной ночи было для серьёзных разговоров. Они сидели в малом кабинете – Авалон за столом, Палладиум у окна, Рашид напротив. Слуга принёс чай и бесшумно исчез. Рашид говорил о торговых делах, о посольстве, о новом акведуке на южной границе. Авалон слушал, отвечал, кивал. Палладиум смотрел в окно на сад и краем слуха следил за разговором. Потом Рашид замолчал на секунду дольше обычного, и Палладиум повернул голову. Старый советник сидел прямо, руки сложены на коленях, взгляд – спокойный, но с той особенной серьёзностью, что появлялась у него перед важным. – Повелитель, – сказал он. – Есть ещё один вопрос. – Говори, – сказал Авалон. – Вам тридцать два года. Пауза. – Я знаю, сколько мне лет, Рашид. – Разумеется, – невозмутимо согласился советник. – Я говорю о другом. Вашему отцу – Я помню сколько лет было моему отцу, Рашид. В кабинете стало тихо, Авалон не изменился в лице. Он взял чашку с чаем, сделал глоток, поставил обратно – неторопливо, как будто обдумывал ответ. Палладиум не двигался у окна, он почувствовал, как что-то изменилось в воздухе – не плохо, не тревожно, но – изменилось. Как меняется воздух перед важным разговором. – Совет поднимал этот вопрос? – спросил Авалон. – Совет поднимает его регулярно, повелитель. Я обычно отвечаю за вас, что время ещё есть. – Рашид чуть наклонил голову. – Но время идёт. – Я понимаю, что ты говоришь, Рашид. – Я знаю, что вы понимаете. – Советник посмотрел на него – прямо. – Я также знаю, что ваше сердце... занято. И я не говорю, что это плохо. Я видел вас несчастным, повелитель. Я видел вас таким, каким вы стали за этот год, и это не одно и то же. Авалон молчал. – Но государство, – продолжал Рашид тихо, – это не только Вы, это люди, которые живут под вашей защитой. И им нужна уверенность в завтрашнем дне. Наследник – это уверенность. Палладиум смотрел на Авалона. Тот сидел прямо, и лицо его было спокойным – тем особенным спокойствием, за которым Палладиум за год научился видеть то, что скрыто. Сейчас там было что-то сложное. Не боль, не раздражение – что-то, что требовало времени. – Я слышу тебя, – сказал Авалон наконец. – Дай мне время подумать. Рашид кивнул и встал. – Разумеется, государь. – Он направился к двери, но у порога остановился и обернулся – не к Авалону, а к Палладиуму. Посмотрел на него секунду – спокойно, без осуждения, с тем выражением, которое Палладиум не сразу научился читать. – Хорошего вам дня, господин Палладиум. – И тебе, Рашид, – ответил Палладиум. Дверь закрылась за старым советником и тишина в кабинете стала другой. Авалон сидел, глядя на стол перед собой. Палладиум не торопил его, отошёл от окна и сел рядом – не напротив, а рядом, как они сидели всегда. Авалон поднял на него взгляд. – Ты слышал, – сказал он. Не вопрос. – Да. – И что ты думаешь? Палладиум помолчал, он думал о многом – о том, что Рашид прав, и это нельзя отрицать. О том, что государство – это не просто слово. О том, что Авалон носит ответственность за тысячи людей так же естественно, как дышит, и это часть того, кем он является. О том, что это – сложно, по-настоящему сложно. – Я думаю, – сказал Палладиум медленно, – что Рашид говорит правду, и что ты это знаешь. Авалон смотрел на него. – Я думаю, – продолжал Палладиум, – что это разговор, который нам нужно вести вдвоём. Не сейчас. Но – вести. Авалон молчал секунду, и что-то в его лице смягчилось – та особенная мягкость, которую Палладиум видел только здесь. – Ты не боишься этого разговора? – спросил он тихо. – Нет, – сказал Палладиум честно. – Я боялся многого, этого – нет. – Почему? Палладиум посмотрел на его руку – на золотое кольцо, что поймало утренний свет. – Потому что, – сказал он, – что бы мы ни решили – мы решим это вместе. – Он поднял взгляд. – Ты не один, Авалон. Ты не один уже год. Авалон смотрел на него долго, потом поднял руку и коснулся его лица – ладонью, тихо. – Нет, – согласился он. – Не один. За окном пустыня сияла в утреннем свете – золотая, бесконечная, живая. Она дышала, ждала, знала, как знают все древние вещи, что у всего есть своё время. И у них – тоже.