Без названия

Самолет касается взлетно-посадочной полосы, и мое сердце пропускает удар. Я не знаю, сколько раз за последние одиннадцать часов я проклинал тот день, когда согласился на этот французский проект. Режиссер — гений, говорили они. Роль — мясо, говорили они. Никто не говорил, что придется лететь через Атлантику в металлической банке, которая трясется, дребезжит и в любой момент может рухнуть в океан. Шасси ударяются о бетон. Еще один толчок. Я вжимаюсь в кресло и закрываю глаза, считая до десяти. Слишком долго считаю. — Мы сели, Натан, — голос Мэтта, моего агента, звучит справа, ровно и спокойно. — Можно выдохнуть. — Я и так выдыхаю, — вру я. Открываю глаза. Мэтт смотрит на меня с выражением, которое я называю «профессиональная жалость». Он уже расстегнул ремень, потянулся за своей сумкой на полку. Движения четкие, без лишней суеты. Он всегда такой — собранный, когда я безнадежный паникер. — Как самочувствие? — спрашивает он, пока остальные пассажиры начинают шуметь, доставать вещи, звонить. — Отвратительно. — Конкретнее. — Голова раскалывается, спина затекла, во рту вкус металла, и я хочу спать. Мэтт усмехается. Коротко, одними уголками губ. Потом встает, и я наконец вылезаю из своего кресла. Ноги почти не слушаются — затекли от одиннадцати часов в одном положении. Я хватаюсь за спинку впереди стоящего кресла, и Мэтт тут же подхватывает меня под локоть. — Идти сможешь? — Смогу, — огрызаюсь я, но локоть не выдергиваю. Телефон ловит сеть, как только мы выходим в накопитель. Экран взрывается уведомлениями — почта, сообщения, пропущенные звонки. Я не глядя смахиваю их все вниз. Потом, когда сестра звонит в третий раз за минуту, сбрасываю и ее. Кассандра, потом. Рейс из Парижа прилетел в полдень по местному времени, а по моему внутреннему — уже ночь. Я не спал почти сутки. Потому что в самолете не сплю никогда. Я просто сижу, вцепившись в подлокотники, и слушаю, как работает двигатель, готовый в любой момент встретить смерть. Звучит драматично. — Машина ждет, — говорит Мэтт, когда мы проходим паспортный контроль. Он всегда все организует так, что нам не приходится стоять в очередях. Я не знаю, какие деньги или связи он использует, но это одна из причин, почему я его терплю. — Но к твоему сведению, спать в кровати у тебя не получится. — Что? — я останавливаюсь посреди коридора. Пассажиры обтекают нас, как воду, кто-то недовольно косится. Мне плевать. — Я не спал сутки, Мэтт! Я хочу домой. В свою кровать. Под свое одеяло. В тишину. — Через три часа у тебя фотосессия, — Мэтт берет меня под локоть снова и мягко тянет вперед. — Для осенней кампании того бренда, который ты любишь и который платит тебе деньги. Я моргаю. — Я не хочу никакую фотосессию. — Ты хочешь деньги, которые за нее платят. — Я хочу спать! — мой голос поднимается на октаву, и парочка с двумя детьми оглядывается на нас с беспокойством. Мэтт вздыхает. Замедляет шаг, поворачивается ко мне лицом. Сейчас его темные глаза кажутся почти черными — такими же, как волосы, которые вечно падают на лоб, потому что он забывает их убрать. — Слушай меня, — говорит он ровно, почти ласково. Как с ребенком, который устраивает истерику в супермаркете. — Ты не поедешь домой. Ты поедешь в спа. Тебя там уже ждут. Тебя вымоют, сделают массаж, ты поешь, отдохнешь пару часов — и поедешь на съемку. Потом — ужин с Элли. Потом — домой. В кровать. Договорились? Я смотрю на него. Я знаю, что он прав. Знаю, что график не подвинуть, что контракты подписаны, что отмена съемки обойдется в сумму, которая заставит даже меня выругаться. Но внутри все кипит — от усталости, от неприязни к этому дню, от того, что я даже не могу просто лечь. — Я ненавижу тебя, — говорю я. — Знаю, — он разворачивается и продолжает идти. — Иди за мной. *** Спа находится на полпути между аэропортом и студией. Мэтт все продумал — как всегда. Внутри пахнет эвкалиптом и еще чем-то древесным, успокаивающим. Свет приглушенный, музыка течет откуда-то из-под потолка, и я чувствую, как плечи начинают опускаться сами собой. Я не хочу это признавать. Но мое тело — предатель. Меня встречают три женщины. Все в белых халатах, с добрыми лицами и тихими голосами. Они говорят шепотом, будто боятся разбудить кого-то невидимого. Мэтт что-то объясняет им вполголоса, кивает на меня, и я стою как мешок с костями, не участвуя в этом разговоре. — Переодевайся, — наконец говорит он мне. — Они присмотрят за тобой. Через два с половиной часа я вернусь. — Ты уходишь? — в моем голосе звучит что-то жалкое. Я ненавижу это. — Мне нужно решить пару вопросов со съемкой, — он достает телефон и быстро машет мне рукой, уже отвеченный чьим-то сообщением. — Не скучай. Он разворачивается, но я хватаю его за рукав. Ткань рубашки — хлопок, тонкий, почти домашний — скользит между моими пальцами. — Мэтт. — Что? Я молчу секунду. Просто стою и смотрю на него. На его темные волосы, на почти черные глаза, на линию челюсти, которую он никогда не расслабляет. Он не красивый в голливудском смысле. Он просто… надежный. Как стена. Как дверь, которую ты запираешь на ночь. Однажды мы переспали. Это было год назад, после вручения «Золотого глобуса» и слишком большого количества виски. Я помню, как его руки лежали на моей талии. Как он тяжело дышал мне в шею. Как потом, утром, сказал: «Это было один раз. Мы коллеги». Я согласился. Но иногда, вот как сейчас, мне хочется прижаться к нему и не думать о том, что будет дальше. — Привези мне кофе, — говорю я вместо всего того, что хотел сказать. Мэтт выдерживает паузу. Смотрит на мою руку на своем рукаве, потом мне в глаза. — Какой? — С корицей. И фруктовых конвертиков. Из кофейни на Третьей. — У тебя через два часа фотосессия, а ты хочешь есть мучное. — Там не мучное, там тонкое-тонкое тесто, — возражаю я. — Маленький, совсем маленький кусочек счастья. Он вздыхает. Я знаю, что он сделает. Он всегда делает. — Хорошо, — говорит он, осторожно высвобождая рукав. — Но только один. — Ты лучший. — Не надо мне льстить. Он уходит, и я остаюсь с тремя женщинами в белых халатах и музыкой, которая звучит так, будто ее придумали специально для того, чтобы люди засыпали стоя. *** В раздевалке я оставляю свои вещи и надеваю теплый халат. Массаж мягкий. Медленный. Пальцы женщины двигаются вдоль позвоночника, разгоняют кровь по затекшим мышцам, и я чувствую, как скрученные узлы начинают распускаться, один за другим. Потом мне моют голову. Это звучит как что-то простое, но сейчас, после одиннадцати часов в самолете и бессонной ночи, это почти религиозный опыт. Теплая вода, шампунь, который пахнет мятой, пальцы, массирующие кожу головы так, что я начинаю тихонько постанывать от удовольствия. После душа они оставляют меня одного в комнате с низкими креслами и столиком, на котором уже стоит поднос. Фрукты. Вода с лимоном. И маленькая бумажная коробочка с моими любимыми фруктовыми конвертиками. Я улыбаюсь, когда беру первый. Тесто тонкое, почти прозрачное, внутри — черника и немного сахарной пудры. Я жую медленно, прикрыв глаза, и на секунду чувствую себя почти счастливым. Мэтт привез. Конечно, привез. Я съедаю два. Потом запиваю водой и откидываюсь в кресле. Глаза слипаются. Я знаю, что через час меня разбудят, накрасят, оденут и повезут на съемку. Я знаю, что нужно успеть выспаться хоть немного. Знаю, но не могу бороться с темнотой. *** Кто-то касается моего плеча. Я открываю глаза, и мир кажется расплывчатым — от сна или от того, что я не успел проснуться. В комнате все тот же приглушенный свет. — Какой сейчас час? — голос звучит хрипло, даже для меня. — Половина четвертого, мистер Солар, — отвечает мне нежный голос девушки, которая мыла мне голову. — Я хотела сказать, что вас уже ожидает ваш коллега. Я сажусь. Голова кружится, но не так сильно, как раньше. Спа-процедура сделала свое дело — я чувствую себя человеком, а не овощем. Хотя все еще немного уставшим. Через десять минут я уже сажусь в машину. — Кофе? Мэтт протягивает стакан. Я беру двумя руками, как сокровище. Отпиваю — горячий, с корицей, идеальный. — Ты бог, — говорю я. — Я всего лишь твой агент. Мы трогаемся. Я прижимаюсь щекой к теплому от солнца стеклу и смотрю, как Лос-Анджелес течет мимо. — Мэтт, — говорю я, не отрываясь от стекла. — М-м-м. — Тебе не кажется, что мы слишком много работаем? — Тебе не кажется, что ты слишком много ноешь? Я фыркаю. Поворачиваю голову и смотрю на него. Он сидит на переднем сиденье, потому что я всегда забираю себе заднее — там больше места, и меня не укачивает. Я вижу его профиль — темные волосы, линия скул, рубашка, расстегнутая на две пуговицы, потому что в Лос-Анджелесе всегда жарко. — Я серьезно, — говорю я. — Ты вообще отдыхаешь? — Моя работа — отдыхать, когда ты работаешь, — он не оборачивается. Я тяну руку и касаюсь его плеча. Просто касаюсь. Через ткань рубашки чувствую тепло его тела, и мне становится легче. — Ты странный сегодня, — говорит он, но не отстраняется. — Я всегда странный. Он не отвечает. И это нормально. Мы так общаемся уже три года — полусловами, полуприкосновениями, которые ничего не значат. Ничего. Я убираю руку и снова смотрю в окно.