Последняя попытка

Операция на восточном узле сделала их известными окончательно. До этого о тандеме Эшкрофт и Редфилда говорили с интересом. После — с осторожностью. Объект был старый, сырой, с подземным уровнем и вентиляционными шахтами, которые на схемах выглядели аккуратнее, чем в жизни. Разведка дала средний риск. Значит, риск был высокий. Грейс поняла это ещё на первом просмотре тепловой карты и подняла Криса в четыре утра. Он пришёл через пятнадцать минут. Свежий душ, чёрная форма, мокрые волосы, глаза уже включились. Двадцать два года, элитный допуск на подходе, тело молодое, сильное, голодное до движения. Но в лице — дисциплина, которую она вбивала в него весь год. Грейс стояла у стола в тёмной водолазке, волосы собраны, пальцы на карте. — Здесь нас ждут. Крис наклонился рядом. Плечо почти касалось её плеча, от него шло тепло после быстрого сбора и лестницы. Он пах мылом, кожей, металлом от ремня. Грейс чувствовала это краем тела и не отступила. — Восточный вход чистый, — сказал он. — Именно. Он смотрел на карту секунду. Потом понял. — Тогда ломаем другую. Грейс кивнула. — Видишь, Редфилд. Год не прошёл зря. У него дрогнул рот. — Я стараюсь ради коротких похвал. — Плохо стараешься. Эта была длинная. Он улыбнулся уже открыто. Молодо, быстро, так, что Грейс на секунду увидела в нём не будущую легенду, а живого мужчину в начале собственной силы. На операции он стал другим. Не горячей проблемой, которую надо тормозить. Механизмом рядом с ней. Грейс шла первой в узких проходах, лёгкая, точная, почти бесшумная. Крис держал её правый сектор, не перекрывая, не давя массой, но закрывая пространство так, что любой удар к ней должен был сначала пройти через него. Она поднимала два пальца — он менял угол. Едва поворачивала кисть — он уходил ниже. Один короткий вдох в гарнитуре, и он уже знал, что она увидела движение, хотя камера ещё не успела выдать пятно. В нижнем коридоре заражённые пошли сразу с двух сторон. Грейс не повысила голос. — Левый твой. Верх мой. Крис даже не ответил. Принял первого в ближнем, ударом плеча снёс в стену, добил коротко, чисто, без прежнего желания доказать силу каждому мёртвому куску. Второй прыгнул с балки. Грейс ушла под него, нож мелькнул светло, почти красиво, кровь ударила по полу. Крис развернулся к ней в тот же миг, спиной к её спине, и на секунду они стали одной фигурой: тонкая светлая женщина с клинком и молодой тяжёлый боец, который дышал ей в темп. Связь молчала. Потом в общем канале кто-то выдохнул: — Чёрт. Не команда. Впечатление. Они вывели заложников за семь минут. Потеряли ноль. Вернулись грязные, мокрые от чужой крови и подземной сырости, с живыми людьми за спинами и контейнером, который разведка уже списала. У броневика Грейс сняла перчатки, пальцы были красные от давления швов. Крис подал ей воду без слова. Она взяла, выпила три глотка и вернула. — Хорошая работа, — сказала она. Он смотрел на неё так, будто это было не “хорошая работа”, а медаль, право на дыхание и обещание сразу. — Ваша тоже. — Моё имя в отчётах давно стоит без карандаша. — Теперь будет стоять рядом с моим. Она подняла глаза. В нём не было хвастовства. Только факт. И странная молодая гордость: я дорос до вашей строки. Крис стал объектом желания быстро и почти неприлично. Женщины смотрели на него в тренажёрном зале дольше обычного. Кто-то приносил ему воду, хотя раньше его фамилию произносили с усталым раздражением. Медик, перевязывая его плечо, улыбалась так мягко, что Грейс, проходя мимо, услышала, как у Криса изменилось дыхание от неловкости, а не интереса. Мужчины тоже смотрели. Часть с профессиональной завистью, часть — с более честным вниманием к его телу: молодому, собранному, сильному, уже признанному. Крис всё это видел. Не был слепым. Иногда улыбался. Иногда отвечал. Вежливо, сухо, без лишней открытости. Молодая кровь в нём всё равно отзывалась на взгляды, на запах чужих духов, на женский смех за спиной. Грейс замечала, как у него напрягается шея, когда к нему подходит красивая техник с распущенными волосами. Как он держит лицо, когда кто-то задерживает пальцы на его руке, передавая планшет. Тело у него было живое. Голодное. Давно посаженное на дисциплину. И это делало его сдержанность почти невыносимой. Видно было, сколько в нём невысказанного: силы, желания, раздражения от собственного возраста и от того, что единственная женщина, на которую он смотрел по-настоящему, была его куратором, его трещиной, его недоступной точкой. К Грейс не подходили. Совсем. Даже те, кто раньше пытался улыбаться ей у автомата с водой или предлагать ужин после брифинга. Сначала потому что она сама держала дистанцию. Потом потому что рядом с ней слишком часто появлялся Редфилд. Просто вставал рядом. Иногда за её плечом, иногда чуть сбоку, с папкой в руках, с ровным лицом и таким спокойным вниманием, что даже самые самоуверенные понимали: дорога к Эшкрофт проходит через молодого агента, который уже год учится не ломать людей без необходимости. Слух пошёл почти сам: тонкая сильная малышка и её цепной пёс. Грейс услышала это в столовой. Крис тоже. Она поставила чашку на поднос. — Мне не нравится “малышка”. Крис взял яблоко с соседней полки. — А мне “пёс”. — Хочешь поговорить с автором? — Нет. Она посмотрела на него. — Почему? Он откусил яблоко, спокойно, с этим новым взрослым выражением, которое всё ещё плохо скрывало наглость. — Потому что “цепной” звучит заслуженно. Грейс удержала взгляд. — Редфилд. — Мэм? — Не играй с тем, что не умеешь удерживать. Он прожевал, кивнул. — Учусь. И ушёл первым. Через неделю пришёл официальный перевод. Крис Редфилд. Элитный полевой контур. Расширенный допуск. Индивидуальный протокол. Грейс похвалили отдельно. Не при всех. В кабинете, где пахло кожей кресел, бумагой и высушенной властью. Руководитель говорил ровно, без украшений: — Эшкрофт, вы сделали из почти списанного в пехоту агента один из лучших молодых активов корпуса. Год назад его хотели отправить туда, где из него получилось бы много силы и мало смысла. Теперь он думает. Это ваша работа. Грейс стояла прямо. — Это его работа. — Он бы не дошёл без вас. Она не стала спорить. За стеклом в коридоре Крис ждал. Видел только её силуэт и размытое движение рук. Когда дверь открылась, он выпрямился. — Что сказали? — Что ты теперь официально дорогой. — Насколько? — Настолько, что я больше не имею права бить тебя папкой по голове. Он усмехнулся. — Жаль. У нас была традиция. Грейс посмотрела на него. На этот широкий разворот плеч, на спокойную стойку, на молодое лицо, которое уже научилось прятать темперамент в угоду профессионализму. Ему было двадцать два. Неприлично юный для того, сколько в нём уже было крови, воли и выбора. — Поздравляю, Крис. Он замер. Имя прозвучало редко. Без фамилии. Без защиты. — Спасибо, — сказал он тише. После этого Леон подошёл к ней вечером. Не сразу после заседания. Не при Крисе. Не там, где это выглядело бы как попытка вернуть себе право. Он поймал её у архивного блока, когда коридор был почти пуст, а за стеклом уже гасли рабочие панели. — Эшкрофт. Она обернулась. Леон выглядел собранным, но плохо. Это было видно ей сразу. Другие увидели бы усталость после неудачной северной операции. Она увидела глубже: челюсть зажата, глаза сухие, под кожей ходит не злость, а пустота. — Поздравляю, — сказал он. — Редфилд впечатляет. Ты сделала сильную работу. — Он сделал. — Ты всё ещё так защищаешь людей от благодарности. — А ты всё ещё умеешь приходить с комплиментом так, будто несёшь тело. Леон коротко усмехнулся. Усмешка сорвалась раньше, чем стала настоящей. Грейс посмотрела внимательнее. — Север? — Частично. — Ада? Он не ответил сразу. Этого хватило. У них с Адой действительно было потепление. Со стороны — красивое. Даже убедительное. Ада умела появляться именно тогда, когда Леон уходил внутрь себя слишком далеко. Ладонь на плече, короткий взгляд, тихий голос рядом с ухом, улыбка, в которой было достаточно тайны, чтобы он вспомнил старую зависимость. Она подогревала связь так, как умела: дозировано, точно, без лишнего тепла, чтобы не сжечь собственную свободу. Раньше Леон принял бы это за огонь. Теперь видел. Не костёр. Порцию тепла. Ровно столько, чтобы он не замёрз насмерть рядом с ней и не начал искать настоящий дом в другой стороне. Ада не врала. Она просто жила в таком режиме. Давала то, что могла, в количестве, которое не угрожало ей самой. Леон вдруг понял это после северного блока, когда она коснулась его лица, сказала правильную фразу и ушла звонить по своему каналу. Всё было заботой. Всё было правдой. Просто этой правды не хватало, чтобы согреться полностью. И, конечно, он пришёл к Грейс. Отвратительно. Он сам это понимал. Стоял перед женщиной, которую когда-то предал, и опять получал от неё то, что не мог попросить у той, ради кого предал. Грейс тоже понимала. И всё равно не смогла стать холодной. — Ты вывел группу, — сказала она. — Потери были бы хуже без тебя. — Это утешение? — Нет. Это факт. Утешение звучало бы приятнее. Он посмотрел на неё. Вот так. С той старой благодарной усталостью, от которой у неё внутри всё ещё расходилось мясо по шву. — Я не знаю, что с этим делать, — сказал он вдруг. — С чем? — С тем, что иногда всё правильно, а всё равно пусто. Грейс закрыла глаза на секунду. Она ненавидела себя за мягкость, которая поднялась в ней сразу. Ненавидела эту глубокую, дурацкую, неистребимую часть чувства к нему. Не желание вернуть. Не надежду. Что-то хуже: способность видеть его боль и хотеть, чтобы с ним обошлись бережно. — Ты привык, что любовь должна держать тебя на краю, — сказала она. — Тогда тепло без угрозы кажется скучным, а угроза без тепла — судьбой. Леон молчал. Грейс продолжила тише: — Ты заслуживаешь не это. Он почти улыбнулся. — После всего? — После всего. Он смотрел слишком долго. Потом сказал: — Спасибо. Это “спасибо” было маленьким. Измученным. Без защиты. Она почувствовала, как снова сдаёт позицию внутри себя. Человеку, которым он был под всем, что сделал. Тому Леону, которого она когда-то любила не за холод и не за красоту, а за редкие секунды, когда он переставал быть невозможным. Он уже уходил, когда она сказала: — Знаешь, мне страшно хочется, чтобы она тебя обожала. Леон остановился. Не повернулся сразу. Грейс смотрела на его спину. — Обожала, баловала и берегла. Злилась, если ты не ешь. Ставила воду рядом, когда ты делаешь вид, что тебе не нужно. Напоминала тебе сдаваться раньше, чем ты сломаешься. Мне хочется, чтобы у тебя это было по-настоящему, Леон. Он медленно повернулся. Лицо у него стало пустым. Пустым от удара. Грейс усмехнулась слабо, почти без сил. — И если я когда-нибудь снова начну забывать, напомни мне: я не должна сдаваться и жалеть тебя вместо неё. Я правда хочу, чтобы у тебя это было. Даже если не со мной. У Леона оборвалось всё. Он стоял в коридоре и смотрел на женщину, которую предал, которая должна была желать ему одиночества, боли, хотя бы справедливого сожаления. А она желала ему счастья с другой. Больно, кроваво, с незажившей трещиной вместо красивой святости. И от этого было ещё страшнее. Потому что он уже понял: с Адой такого не будет. Ада могла спасти ему жизнь. Подогреть холод. Поцеловать в нужный момент. Уйти красиво и вернуться, когда связь начнёт остывать. Но обожать, баловать, беречь — нет. Не потому что злая. Потому что не так устроена. Потому что её любовь, если она вообще называла это любовью, всегда оставляла себе запасной выход. Грейс когда-то закрывала двери. Леон не нашёл голоса. Только кивнул. Один раз. И ушёл. Не видя дороги. Крис слышал последние слова. Он стоял за поворотом с папкой в руке, пришёл найти Грейс после заседания и остановился, услышав голос Леона. Не вмешался. Она бы не простила. Он уже знал, где проходит эта граница: можно стоять рядом, можно закрывать её от чужих взглядов, можно разбивать костяшки о бетон от ревности, но в её разговор с Леоном входить нельзя, пока она сама не позовёт. Он не вошёл. Слушал, как она желает тому мужчине счастья. И что-то в нём разогрелось до белого. Не просто ревность. Почти зависть. Да как он посмел. Как мог получить такую женщину, такое глубокое чувство, такую взрослую страшную нежность — и предать её. Как мог выбрать женщину, которая даёт тепло дозами, когда Грейс могла бы сгореть рядом с ним целиком, если бы он только был достоин стоять ближе. Крис сжал папку так, что картон хрустнул. Ему было двадцать два. Он был элитным агентом. Он умел прятать темперамент в поле, держать угол под огнём, ждать команду, не идти на эмоциях в коридор с неизвестной угрозой. Но сейчас его молодое тело горело иначе. Он был слишком страстный. Слишком давно голодный. Слишком долго стоял рядом с Грейс, впитывая каждый её взгляд, каждую поправку воротника, каждое случайное касание пальцев. Женщины базы смотрели на него, предлагали лёгкие выходы из этого напряжения, а он возвращался туда, где Грейс говорила “Редфилд” — и этого хватало, чтобы всё прочее стало шумом. Теперь она стояла в коридоре после Леона. Тонкая, красивая, сильная. И сломанная на секунду. Крис вышел только когда шаги Леона стихли. Грейс повернулась сразу. Увидела его лицо и всё поняла. — Ты слышал. — Да. — Тогда молчи. Он остановился в двух шагах. — Не могу. — Сможешь. — Нет. Голос у него был низкий, почти хриплый. В нём не было служебной ровности. Только жар. Грейс выпрямилась. — Крис. Имя должно было остановить. Обычно останавливало. Сейчас только ударило сильнее. — Вы желаете ему того, что он никогда не даст вам обратно. Она закрыла глаза на секунду. — Это не твоё дело. — Уже моё. Она резко посмотрела на него. — В каком праве? Крис побледнел от собственной фразы, но не отступил. Вот оно. Никакого права. Куратор. Стажёр, уже выросший из стажёра. Коллеги. Боевая связка. Ничто из этого не давало ему права ревновать её к прошлому, к чужой измене, к чужой боли. И всё равно внутри он уже считал её своей. Непонятно кем. Голосом в ухе. Рукой на запястье. Первой похвалой. Единственной женщиной, перед которой его сила хотела не красоваться, а становиться лучше. — В никаком, — сказал он. Грейс замолчала. Крис шагнул ближе. — Именно поэтому я молчал. Именно поэтому стоял за углом, пока вы говорили ему слова, которых он не заслужил. Я молчал, потому что вы бы не простили, если бы я вошёл. Но не просите меня делать вид, что я ничего не слышал. — А что ты слышал? — Что вы всё ещё бережёте его. Грейс усмехнулась. Больно. — Беречь и хотеть назад — разные вещи. — Я знаю. — Тогда почему ты смотришь так, будто я тебе изменила? Крис вздрогнул. Попала. Грязно, точно, без милосердия. — Потому что я идиот. — Нет. Ты ревнуешь. — Да. — К человеку, который был до тебя. — К человеку, который был вместо меня, пока я ещё даже не знал, что вы существуете. Она должна была рассердиться. Сильно. Но в его лице было столько молодой, голой правды, что злость не поднялась сразу. Поднялось другое: опасное тепло внизу живота, оттого что этот красивый, сильный мужчина стоит перед ней и горит настолько открыто, что не умеет сделать вид, будто это только моральное возмущение. — Ты не понимаешь, куда идёшь, — сказала она. — Понимаю. — Нет. — Тогда скажите мне. Она подошла ближе сама. Теперь между ними осталось меньше шага. Грейс чувствовала тепло его тела, запах дождя от коридора, железо от крови, которую он, кажется, снова содрал где-то на пальцах, не заметив. Видела его рот, напряжённый, красивый, злой. Видела, как он сдерживает руки. — Ты хочешь наказать Леона, — сказала она тихо. — И себя тоже. За то, что не имеешь права. Крис сглотнул. Глаза стали темнее. — Я хочу вас. Фраза вышла без защиты. Грязная. Прямая. Почти взрослая. — И я ненавижу, что сейчас это звучит как продолжение разговора о нём. Потому что это не о нём. Не только о нём. Я хочу вас, когда вы спорите. Когда ругаете меня за ошибки. Когда поправляете бинт так, будто это просто работа, а у меня потом полчаса рука горит. Когда вы стоите рядом с Кеннеди и делаете вид, что он не вынимает из вас воздух. Я хочу вас так давно, что уже научился дышать вокруг этого. Но сейчас, да, я зол. Очень. Грейс смотрела на него. Слишком долго. Потом сказала: — Вот теперь молчи. Крис замолчал. Не потому что подчинился как раньше. Потому что понял: ещё одно слово, и они перейдут туда, откуда уже не вернуться без крови. Грейс прошла мимо него. Плечо задело его рукав. Крис закрыл глаза от этого касания. Она остановилась у поворота, не оборачиваясь. — Завтра в шесть. Без разбитых рук. — Да, мэм. Голос у него сел окончательно. Грейс ушла. Крис остался в коридоре один, с хрустнувшей папкой, горячей ревностью и голодом, который уже не помещался в дисциплину. А где-то ниже, в парковочном уровне, Леон сел в машину рядом с Адой, посмотрел перед собой и впервые не смог повернуть ключ. Потому что в голове всё ещё звучал голос Грейс: мне страшно хочется, чтобы она тебя обожала, любила и берегла. Ада села рядом бесшумно. — Всё в порядке? Леон закрыл глаза. Понял, что сейчас солжёт. И всё равно сказал: — Да. Грейс ушла ровно. До первого поворота она дошла так, будто ничего не случилось: спина прямая, шаг спокойный, лицо собрано в привычную чистую линию. Потом дверь служебной лестницы закрылась за ней, и воздух вдруг стал слишком горячим. Она остановилась на площадке. Пальцы легли на перила. Холодный металл не помог. В голове стоял его голос. Низкий, сорванный, злой скорее на собственную невозможность молчать, чем на неё. Крис всегда был горячим, слишком живым, слишком прямым, но сейчас в нём открылось что-то другое: взрослое, тёмное, лишённое мальчишеского восхищения, благодарности и ревности стажёра к легенде, рядом с которой его куратор когда-то была счастливой. Страсть. Грубая, плотная, взрослая. Такая, которую он целый год держал за зубами, прятал в дисциплину, в утренние тренировки, в короткое “да, мэм”, в руки, которые не касались без разрешения. Грейс выдохнула и только тогда поняла, что краснеет. Сильно. До ушей. Господи. Она прижала ладонь к лицу и почти рассмеялась без звука. Не от веселья. От шока. От того, как поздно тело догнало смысл сказанного. Сколько в нём было этого. Сколько огня, сколько голода, сколько чистой, злой верности. И сколько власти у неё, если он всё ещё стоял, молчал, держал руки при себе, хотя в глазах у него было столько желания, что воздух между ними должен был загореться. Почему не взять любую другую? База смотрела на него открыто. Женщины улыбались, задерживали руки, ждали лишнего взгляда. Мужчины тоже провожали его глазами. Молодой, красивый, уже элита, уже имя в списках, уже тело, рядом с которым людям хотелось быть замеченными. А он стоял в коридоре перед ней и говорил так, будто всё это не имело веса. Грейс закрыла глаза. И тут же снова услышала собственный голос, сказанный Леону: Эта фраза болела уже иначе. Потому что Крис её услышал. И понял слишком много. Внизу хлопнула дверь. Кто-то прошёл по лестнице, не поднимаясь до её этажа. Грейс выпрямилась, провела ладонями по лицу, вернула себе дыхание. Надо было держаться. Снова. Всегда. Крис остался в коридоре ещё на минуту. Потом на две. Папка в его руке была сломана по сгибу. Он посмотрел на неё тупо, будто не сразу понял, что сделал. Пальцы болели от напряжения. В груди всё ещё стояли её слова. Не те, которые она сказала ему. Те, которые сказала Леону. знаешь мне страшно хочется чтобы она тебя обожала баловала и берегла Эта фраза ходила в нём набатом. Крис вырос старшим братом раньше, чем должен был. Ответственным, сложным мальчишкой, который быстро понял: если хочешь, чтобы что-то держалось, держи сам. Не жди, что тебя будут баловать. Не рассчитывай, что кто-то станет беречь. Забота всегда шла от него наружу. Клэр, дом, чужие проблемы, командные ошибки, раненые, младшие, слабые, те, кто не успевал. А Грейс сказала это о Леоне. О мужчине, который получил её любовь и не удержал. Крису стало почти физически дурно от зависти. Не к Аде. К Леону. К тому, что его, такого сломанного, такого взрослого, такого виноватого, всё ещё могли желать обожать. Баловать. Беречь. После всего. Крис резко развернулся и пошёл в душевые. Не быстро. Слишком ровно. Так ходят, когда если ускориться — сорвёшься. В раздевалке было пусто. Поздний вечер, база выдыхала после операции. Он закрыл шкафчик, снял форму, бросил футболку на скамью. Ткань упала мокрой от пота и чужой крови. В зеркале мелькнуло его лицо: злое, молодое, с тёмными глазами, сжатым ртом, напряжённой шеей. Он включил холодную воду. Встал под струи и выругался сквозь зубы. Холод ударил по плечам, по груди, по животу. Сначала стало легче. На секунду. Потом Тело от этого ещё острее почувствовало себя живым. Он закрыл глаза. И впервые позволил себе думать о Грейс так. За пределами кураторства. За пределами уважительной дистанции. За пределами боли, которую хотелось прикрывать от Леона и всех остальных. Как о женщине. Её пальцы на его запястье. Её рот, строгий на брифинге и мягкий, когда она почти улыбалась. Её шея, когда волосы собраны выше обычного. Её голос у самого уха в гарнитуре, низкий, уверенный, режущий по нервам точнее любого прикосновения. Её ладонь на его груди, когда она однажды остановила его слишком резкий вход в захват. Её дыхание под ним на мате. Короткий звук, который она тогда не успела спрятать. Крис упёрся рукой в мокрую стену. Другая ладонь медленно прошла вниз по животу. Стыд пришёл не сразу. Сначала пришло облегчение от того, что можно наконец не быть правильным хотя бы здесь, в холодной воде, одному, без её глаз, без её “Редфилд”, без чужих взглядов и статусов. Он был слишком верный, чтобы искать ей замену в чужом теле. Слишком упрямый, чтобы гасить этот голод случайной женщиной, которая утром улыбнулась бы ему за кофе. Ему нужна была не женщина. Ему нужна была она. В фантазии Грейс смотрела иначе. Без служебной выдержки. Без этой красивой, жестокой способности стоять ровно, когда внутри мясо. Она смотрела прямо на него, и в её глазах было не разрешение даже — признание. Да, Крис. Я вижу. Я знаю, сколько ты держал. Он представил её близко. Тепло её тела. Тёмную ткань под его руками. Как она запрокидывает голову, когда сдаётся не боли, не прошлому, не Леону, а ему. Как её пальцы вцепляются в его плечи. Как она произносит его имя не как команду, а как срыв. Не “Редфилд”. Крис. Низко. В горло. Так, чтобы у него внутри всё пошло чёрным жаром. Вода стекала по лицу. Он дышал рвано, почти зло. Ему казалось, что он слышит её. Вздохи. Сбитое дыхание. Тот короткий, неприлично живой звук, который однажды уже выбило из неё на мате, когда он оказался сверху и не успел вовремя отстраниться. В фантазии она не отстраняла его. Не говорила “осторожнее”. Не делала из него мальчика, которого надо вернуть на место. Она тянула его ближе. И это добило. Крис кончил резко, с глухим, сорванным звуком, который тут же проглотила вода. Потом стоял, опираясь лбом о холодную плитку, тяжело дыша, мокрый, злой, опустошённый. Стыд пришёл уже после. Горячий, тупой, почти смешной. Чёрт. Он выключил воду не сразу. Дал холоду добить остатки жара, хотя понимал: не добьёт. Уже нет. Ничего с этим не сделать душем, дисциплиной, тренировками, чужими взглядами в столовой. Грейс была в нём слишком глубоко.