Берег Японского моря

      Первый реальный, полноценный выходной впервые за две недели командировки встречает ясным, пронзительно синим небом и солнцем, бьющим по глазам. «Двойной чёрный» сопровождает Босса организации в поездке к самому отдалённому филиалу Порта. Они на берегу Японского моря, вблизи города Дзёэцу.       Тупая головная боль скребёт в висках и стремится куда-то в центр лба. Слишком ярко, и чувствительный к световой перегрузке Дазай, даже находясь в помещении, предпочитает натянуть солнцезащитные очки поплотнее. Тело тяжёлое, сердце стучит слишком медленно, когнитивные функции угнетены. Каждый день не может быть продуктивным, только не в его случае.       Он недовольно крутит головой, пытаясь размять шею, но безуспешно. С левой стороны мерзко пульсирует, видимо, заклинило на пару дней.       Вчера Огай свалил с личным визитом к дружественной организации в горы на границу префектуры, а вот Осаму с Чуей, получившие возможность улизнуть от бесконечной рабочей суеты, выбрались в город под вечер. Пили, бедокурили. В целом, нормальная ситуация для их жизни. Были успешно облюбованы несколько игровых центров, в которых за небольшую взятку сотрудники закрыли глаза на распитие алкоголя двумя определённо несовершеннолетними мальчуганами. Удивительно, но чтобы попасть в казино для продолжения пирушки, даже не пришлось прикладывать усилий.       – Какой ты деловитый! – посмеивается Дазай, когда Чуя одним звонком добивается того, чтобы их пропустили в заведение. Более того, хостес, встречающая гостей на входе, хитренько зыркает глазами на господина Накахару, видимо, осведомленная свыше родом их деятельности и количеством теоретической прибыли, которую они могут принести заведению.       Дазай опьянён, ему впервые за много дней легко и свободно, и пока это так, он пытается поддеть своего обожаемого напарника и заполучить чуть больше внимания, чем уже имеет. Он чувствует себя ветром, способным с поразительной скоростью переместиться в любом направлении. Или искрящийся пенкой дорогого шампанского.       – Мне так нравится, когда Чуя решает наши маленькие проблемки, – тянет он со скрытым лисьим кокетством, пробуя ещё раз уколоть шпилькой. Впрочем, скрытым оно остаётся для кого угодно, кроме Чуи. – Расскажешь, как тебе это удалось?       Когда насупленный мальчишка с пробелами в памяти, воспитанный трущобами, в первый раз увидел такой кульбит настроения под воздействием алкогольного опьянения у своего напарника, он впал в ступор на несколько секунд. Как смел этот бинтованный идиот флиртовать с ним, как с чертовой девчонкой?       Шли годы, и такая манера перестала быть чем-то из ряда вон – наоборот, она будто подначивала Чую заходить дальше – он не собирается признаваться, что частенько ведётся на провокации чертового ублюдка. Дазай в этом плане оказался удивительно сговорчивым тормозом: посягательства на его задницу почти никогда не встречали отказа. Или, может, Чуя достаточно хорошо его чувствовал и знал, в какие моменты лучше не лезть.       Забавно, ведь тому же Мори, Осаму без раздумий вцепится в глотку, если тот сунется в личное пространство. Ни похлопываний по плечу, ни рукопожатий на торжественных мероприятиях. Только бесконечные, разнообразные взгляды. Мори с Дазаем умели общаться глазами точно так же, как это со временем научились делать его воспитанники.       Широкий спектр применения невербальных коммуникаций: нудные совещания, чтобы убить время; переговоры, где важна скорость; безупречное взаимопонимание на поле боя.       – Ты и сам прекрасно знаешь.       – Не знаю.       – Ну блять, значит, догадываешься, имеешь предположения. Отвянь и иди слей пару десятков тысяч в покер.       – Ну Чу-у-уя, – капризно тянет Дазай, облизывая губы; будь в его организме хоть на один бокал больше алкоголя, он уже бы повис на напарнике, невзирая на свидетелей. Но благоразумие ещё хоть немного плещется на дне поплывшего сознания, так что Осаму просто перехватывает руку и тянет на себя. Близко, но не компрометирующе. Со стороны выглядит как жаркое обсуждение двух друзей, а не как акт извращённого соблазнения. – Пожалуйста, – выдыхает Дазай, касаясь влажными губами уха.       – Ладно, ладно, – резко сдаётся Чуя, дёргается, вырываясь из захвата, мельком озираясь по сторонам. Его и не держали. – Я просто позвонил приятелю, у которого водились связи с верхушкой игорного бизнеса этой префектуры. Всё? Ты доволен, ублюдок? – завершает тираду гневным взглядом, но Осаму знает, он ни капельки не злится, скорее, начинает острее чувствовать на языке возбуждение, которое наматывалось весь вечер.       – Теперь да. Мне нравится, когда Чуя ведёт себя как послушный пёс. И кстати, я не проиграю ни одной йены! – мило улыбается Дазай и успевает раствориться в немногочисленной толпе до того, как его прострелят яростным взглядом.       Проиграл и не «пару» йен. Миллион. Он проиграл грёбанный миллион. Чуя считает деньги с пятнадцати лет, работа у него такая, и когда Мори-сама прижмёт к стенке и спросит, куда со счёта, который негласно было принято называть «корпоративно-командировочным», делась кругленькая сумма, он точно скажет что его любимый преемник – азартная мразь, которая не может себя контролировать, особенно в состоянии алкогольного опьянения.       Переводя в доллары, цифра, конечно, перестаёт казаться хоть сколько-нибудь значительной, что не умаляет его расточительства.

***

      В этой командировке они торчат в штаб-квартире, которая находится за городом в первой полосе от моря. До Дзёэцу пилить больше двадцати километров. Всегда можно взять служебку с водителем, но так не хочется двигаться. Ближе только деревушка, в которой кроме старушек, одичалых кошек и рынка ничего и нет.              До неё тащиться полчаса пешком по обочине трассы лесистой местности. Дазай вечно причитает, что на них точно выпрыгнет голодный тигр или волк. На что Чуя раздражённо закатывает глаза, говоря, что Осаму светит максимум стая бродячих собак, которая загрызёт его не от голода, а чтобы избавить мир от вопиющей вредности.       Они никогда не видели на своём пути диких животных, так, маленьких горластых птичек да пару белок, не более.       На кой чёрт Огай распорядился тащиться сюда «Двойному чёрному» в полном составе, вопрос очевидный. Чуя здесь как глава отдела отслеживания и регулирования контрабанды драгоценностей, а Дазай – как правая рука Босса организации.       Пока они собирали вещи в поездку, Чуя испробовал все комбинации шуток про «папенькиного наследничка», за что поплатился, приняв прицельную атаку подушкой по затылку.       В целом, в свободные от обязанностей часы, рабочая поездка начинала напоминать медовый месяц. Они с пятнадцати лет не проводили столько времени вместе. В мафии, конечно, не нормированный график, но Осаму никогда трудолюбием не отличался, а Чую подбить на отдых и развлечения всё ещё не слишком сложно. Особенно используя некоторые потайные приёмы.       Они гуляют по деревеньке, пытаясь наладить контакт с местными своенравными кошками, часто сидят на пляже и пристани, – которая ни в пример меньше чем их, в Йокогаме, –выбираясь в город, обедают или ужинают в хороших ресторанах. Осаму пытаются знакомить с «хорошим» вином, но подавляющее большинство попыток кончаются неудачами и цветастыми сладкими коктейлями, к которым неравнодушен юный Исполнитель.       Всё чёрное пальто Дазая в кошачьей шерсти. Он собрал все возможные оттенки: серая на подолах, белая на рукавах. Вдоль береговой линии, на скромной набережной, рассыпаны старенькие скамейки. Умостившись на одной из них, Осаму любил провожать закат, неважно, был он один или в компании Чуи. Но даже если напарника и не было рядом, в полном одиночестве судьба ему побыть не давала. Самое вольготное место местных краёв – на мальчишечьих острых коленях – облюбовал рыжий игривый котяра, который находит Дазая в любом углу деревни, стоит ему там оказаться. Приходил всегда как важный чинуш, задирал уши и пушил усы. Вился рядом, тёрся о наглаженные чёрные штанины. Рано или поздно устав ломать комедию, мяукал и просился на руки.       Дазай рано понял, что неравнодушен ко всякому живому рыжему существу, так что не сопротивлялся хитрому созданию. Может, сначала и строил недовольные мины, но стоило коту в первый раз начать тарахтеть на всю округу и выпучить большие глазёнки – сил и желания сражаться не осталось.       Чуя тоже знаком с этим созданием, но пока никак не комментирует неожиданное единение двух заблудших душ. Животное ласковое и мягкое, а иногда громкое и вредное, отдалённо чем-то напоминает самого Осаму, так что Чуя просто тихонько посмеивается в кулак. Ему в самом деле приятно наблюдать за тем, как замороженный Дазай по собственному желанию дарит заботу беззащитному коту.       Но умиляется чаще всего Чуя со стороны, лишь изредка наклоняется почесать за ухом –уж больно не нравится ему потом начищать свои шмотки от шерсти, а просить кого-то из подчинённых то ли неудобно, то ли глупо. Не безрукий всё-таки.       Их мало кто здесь знает, и соблюдая подобие конспирации, один приверженец высокой моды наконец может выгулять всевозможные вещи, которые скопились в шкафу после приступов необузданного гедонизма. То, как они собирались в эту поездку, заслуживает отдельного упоминания в мемуарах, которые господин Накахара, достигнув почтенного возраста, однажды обязательно напишет.       – Это обноски! Я их не надену! – громко возмущается Осаму в ответ на предложение взять что-то, что не является классическими брюками и белыми рубашками в поездку. Такое бурное обсуждение вызвали новенькие рваные чёрные джинсы, которые были выкопаны со дна одного из шкафов. До выезда в аэропорт меньше трёх часов, а они только начали собирать вещи.       Ну как «они»: Чуя носится по всему дому ураганом, а Дазай прикидывается просветлённым йогом, восседая в ворохе из одеял на постели, наблюдая за чужими стараниями и не желая что-либо делать самостоятельно.       – Это классные джинсы, чёртов ты поборник офисного стиля! – ругается Чуя в ответ, расхаживая быстрым шагом из спальни в гардеробную.       – Это Чуя хочет выглядеть как уличная шпана и меня за собой тянет! – Дазаю вообще багаж не нужен, и вещи эти – просто обременяющий груз, а вот некоторые этого не понимают и уже разворошили полдома!       – Просто закрой рот и надень ёбанные джинсы! – Чуя подходит вплотную и делает серию кульбитов напряжёнными пальцами около чужой лохматой головы, не прикасаясь, но и не предвещая ничего хорошего. Оживлённая мимика буквально кричит о раздражении и торопливости.       Почему Чуя так активно пытается запаковать его в это порождение современной моды, остаётся только гадать. Может, эротические предпочтения какие новые в себе открыл? Занимательная теория. Когда-нибудь при случае Осаму это проверит.       – Ни-за-что! – Дазай закрывает рот, выпучивает глаза и смотрит так выразительно, что позавидует любая профессиональная актриса. Явно обозначив свою позицию по данному вопросу, он складывает руки на груди и падает спиной на разворошенную кровать, подминая под себя приготовленные наглаженные жилетки.       – Блять! Ну куда ты улёгся? – прикрикивает Чуя, – Не помогаешь, так хотя бы не мешайся! Эй! Слышишь меня? – по скрытой одеялом худой ноге прилетает лёгкий шлепок. – Съеби!       Он невыносим, думается Чуе. И конечно же бинтованный паразит не сдвигается с насиженного места, просто достаёт из-под спины подмятые жилетки. Зато когда дело доходит до выбора тёплой одежды, серый свитер мелкой вязки кажется Дазаю крайне привлекательным. Теперь у Чуи нет свитера… Глянцевый, новенький, дорогущий, наглым образом спизженный, он теперь является частью скудного гардероба его напарника.       Ей богу, если бы его дорогой Осаму правда был радикальным аскетом, способным обходиться миской для питья воды и парой чистых рубашек, Чуя закинул бы его шмотьё сам и не ебал никому мозги лишний раз. Но Дазай мало чем похож на давно почившего мир земной Диогена и решает свои бытовые проблемы по мере их поступления. Обычно покушаясь на вещи Накахары.       Так что Чуя не собирается извиняться и будет доёбываться до этого придурка, пока он не соберёт хотя бы базовый дорожный набор.

***

      Из игорного дома они уехали в полпятого утра, а сейчас Дазай сидит в банкетном зале северо-западного штаба, уныло подперев щёку кулаком. Час дня, почти обед, а он только-только оторвал своё разлагающееся тело от кровати. Тяжелые тёмные шторы занавешивают часть панорамных окон в пол. Отчего-то кажется, что эти стеклопакеты не пуленепробиваемые, а просто укрепленные. Выиграют пару секунд при внезапной атаке. Массивные люстры, установленные по всему периметру зала, слишком большие и вычурные на вкус Дазая. Интерьерная пошлятина, наряду с бордовыми кожаными диванами в ночных клубах подполья и бесконечной мебели из тёмного дерева, коей заставлены все верхние этажи штаба в Йокогаме. Плафоны, гофрированные и окантованные толстым стальным каркасом, смотрятся увесисто – если трос не выдержит, точно проломит голову проходящему мимо бедолаге.       Его мучает лёгкое похмелье, проявляющееся сухостью во рту, головной болью и ощущением, что тебя переехала крупногабаритная строительная техника. Пару капилляров в глазу всё ещё не восстановились с ночной перегрузки, делая видок ещё более болезненным. Базовое состояние для его тела, к сожалению.       Местная кухня, наслышанная о любви самого молодого Исполнителя Портовой мафии к приторно сладким напиткам, уже который день подсовывает ему под руки молочные коктейли, в одном из которых Осаму уныло ковыряется трубочкой прямо сейчас, наблюдая за одиноким прошлогодним засохшим листом, поднятый в воздух потоком ветра. Бесцельно кружится за стеклом, то подлетая на пару метров вверх, то опускаясь на уровень глаз.       Своими добрыми намерениями, работники, сами того не зная, дарят лишний повод господину Накахаре для подтруниваний. Как же можно упустить из виду факт любви грозы Порта к разнообразным сладким напиткам?       И Осаму мог бы затаить в своей безразличной душе тень обиды, если бы не помнил одну крохотную деталь: этот же человек, что отпускает колкости, всегда первым приносит ему разнообразную сладкую бурду, декаф или газировки, когда они торчат в центре автоматов. Не забывает заказать что-то новое в кафе или ресторанах. Да что уж там, Чуя держит в собственной квартире, общем кабинете – неважно, что уже несколько месяцев их расселили по разным этажам как главу отдела и Исполнителя – и в нескольких служебных машинах вкуснейший запас сладкого кофе в жестяных банках, с добавлением сливок, ванили и кусочками шоколада. Величайшее творение человечества!       Чуя мог всего этого не делать, и ничего ровным счётом не изменилось бы. Но он делает. Все эти дурацкие, слишком сентиментальные вещи.       По матовый мраморной плитке пола раздаются глухие шаги. Чуя хоть и в грубых берцах, но ступает мягко и плавно. Чувствуется рука воспитания Коё-сан. Дазай не смотрит в его сторону, упрямо продолжает пялиться в окно на далёкую воду, мусоля полоску горизонта. Голубое перетекающее в ослепительно голубое, пару белёсых облачков вдалеке, хотя и они скоро растают.       Складывается мимолётное ощущение, как будто бы они и правда на отдыхе, сейчас закончат бранч и отправятся загорать на теплом, искрящемся золотом песке, улыбаясь всем прохожим незнакомцам. Дазай никогда не имел подобного опыта досуга, а песок на их берегу чёрный, или в лучшем случае серый, но никак не белый.       Чуя подходит вплотную, становясь сбоку от стула. Осаму хоть и отслеживает его действия боковым зрением, но всё равно слегка вздрагивает, когда он прислоняется и аккуратно зарывается пальцами в отросшие волосы на затылке. Дазай пытается дернуться и осмотреть помещение на наличие невольных свидетелей, но его останавливает спокойный голос:       – Расслабься, здесь никого нет, – говорит Чуя, слегка надавливая и растирая чувствительную точку. Он часто говорит, что Осаму похож на гигантского дикого кота, вероятно, больного бешенством, но всё равно тянет руки, не боясь быть укушенным или зараженным.       Дергающийся Исполнитель Портовой мафии, уму непостижимо: он не реагирует на выстрелы, на пулемётные очереди и взрывы бомб. Но эта реакция вызвана чрезмерной открытостью, нетипичной для Дазая. С их работой верить настолько сильно нельзя, доверять спину в бою не тоже самое, что доверить душу, испещренную шрамами, за пределами работы.       Всегда остаётся вероятность, что теоретическое нечто будет или станет Чуе дороже и интереснее. Осаму сам вложил в его руки пистолет и сам же написал руководство к траекториям с пояснениями к последствиям. При первом желании Чуя сможет уничтожить его, не приложив особых усилий.       От этой мысли всё внутри неприятно съёживается.       О смерти Дазай продолжал рассуждать довольно часто, перебирая варианты с игривым хладнокровием. И в этом списке был один, выделяющийся особо. Если уж отправляться в сырую землю в возрасте, который посторонние называют «нежным», то пусть последним, кто сомкнёт метафорические руки на его горле, будет Чуя. Потому что близость между ними – это бомба замедленного действия, халатность, которую их профессия не прощает. И если система даст сбой, если всё полетит в тартарары, он предпочтёт, чтобы взрывная волна пришла именно оттуда. Это даже трагично-романтично, в духе склонного к драматизму Осаму – быть убитым тем, кого подпустил ближе всех. В этом есть какая-то завершённость. Круг замкнётся, петля затянется, а в последнюю секунду перед тем, как сознание погаснет, можно будет подумать, что с самого начала, с первого их агрессивного поцелуя он знал, что это чертовски плохая идея. Знал, но всё равно влез в огонь, чтобы в итоге сгореть в его пламени. Их отношения переживают один из самых спокойных периодов за всё своё существование. Дазай чаще позволяет себе расслабиться в чьём то присутствии, начиная понимать кайф временного отказа от полного контроля.       Этот невыносимый человек учит его чувствовать не только токсичную трясину, скопленную внутри, он берет за руку и показывает, как именно можно проживать сереющие дни. Что чувства – это не только зловонная жижа и редкие всплески адреналина. Что есть ещё сотни оттенков между «невыносимо больно» и «не чувствую ничего». Чуя тащит его за руку через этот спектр, как через минное поле, рискуя подорваться за компанию. Бессмысленно отрицать наличие взрывов. Так было со всеми их сближениями и расходами. Адская неделя, полная боли, горечи и потерь во время борьбы с Верленом и жутко неопределённые месяцы после того, как всё поутихло.       Желание уловить чужой запах маскируется под глубокий вдох. Уже бесполезно отрицать, что он любит парфюм Чуи, естественный аромат его тела, что его повадки и привычки не только более не раздражают, а вызывают улыбку на лице и тёплое чувство в груди. Что Дазай не видит ни одно пристанище домом, кроме квартиры Чуи.       Облокотившись на спинку стула и на стоящего рядом Чую, Дазай оказывается в уютном коконе. Просачивающееся через окно солнце приятно греет щеку и и часть бока. Окруженный теплом и мягкостью прикосновений, размазанный безопасностью и сонливостью. От сладкой бурды, которую он выпил, организм выработал небольшую дозу дофамина и серотонина.       Отзываясь на приятные прикосновения, Дазай мычит на самой грани слышимости. Просто звук, информирующий о том, что ему крайне приятен физический контакт. Побыв с полминуты под чужими руками, он нарушает тишину:       – Не смей больше заваливаться в мою комнату, – он сучится исключительно по привычке, силясь придумать какую-нибудь поддёвку, лишь бы не выглядеть со стороны разнеженной принцессой.       – А ничего, что я чуть ли не на руках тащил твою тушку до кровати после последнего бокала в баре казино? И на кой хер тебе сдался тот синий сидр? – смысл слов не стыкуется с мягкой интонацией, которой они произносятся. – И не припоминаю, чтобы в последнее время ты был как-либо недоволен моим присутствием рядом. М? Как считаешь? – беззлобно переспрашивает, спускаясь кончиками пальцев на брови, прикасаясь ещё и к ним, разглаживая.       Дазай отвечает недовольным ворчанием, продолжая тянуться за лаской. Он обожает прикосновения к лицу. Чуя давно изучил, где тронуть, а куда надавить, чтобы выключить бесконечный гул в голове Осаму. Но этот бой проигран, потому что сторонние опасения не оставляют чужую голову:       – Старикан прополоскает нам мозги, когда узнает, сколько мы слили в казино, – голос Дазая звучит глухо, с нотками слабоватой тревоги, пробивающейся сквозь дофаминовую дымку. Хотя реальных поводов переживать у него нет, Мори скорее всего даже не узнает об этом, если ему, конечно, не донесут третьи, заинтересованные лица. И тогда их обоих ждёт нудная двадцатиминутная лекция об уместности, репутации организации и всего остального, о чём так любит трепаться их бравый лидер.       – Сколько ты слил в казино, – слегка раздражённо поправляет Чуя, но его пальцы не останавливаются. – На тот момент, когда ты взялся за покер, я уже мирно созерцал звезды на веранде и допивал вино.       – Я не виноват, что Чуе быстро наскучивает веселье.       – А я не виноват, что ты азартный алкоголик.       – Я не алкоголик! – даже пытается возмутиться громче, но выходит жалкое подобие протеста, потому что в этот момент чужой палец давит куда-то за ухом, и все слова теряют важность.       – Да что ты говоришь? – Чуя усмехается, и эта усмешка вибрирует где-то рядом, потому что он стоит вплотную.       – Я просто не могу быть алкоголиком, мне всего семнадцать лет! – он всё-таки находит силы для возмущения, хотя интонация сбивается на каждом слове. – Алкоголики – это мужики за тридцать пять минимум! И женщины, находящиеся в несчастном браке на дне социальной лестницы! Думаю, у них ещё должно быть минимум двое детей.       Попытавшись приподнять голову для убедительности, Дазай болезненно морщится и стягивает солнцезащитные очки, бросая их на стол. Резкое движение отдаётся в затылке острой, стреляющей болью. Она шипуче проходит через черепушку прямиком в мозг, заставляя его зажмуриться и застыть. Неприятно.       – Что случилось? – наблюдательность Чуи иногда бывает весьма некстати. Хотя сейчас не заметил бы только слепой.              – Голова болит.       – Так выпей таблетки и не мучай себя.       – Не уверен, что взял их с собой, – он морщится снова, пытаясь устроиться поудобнее, но любое движение отдаётся пульсацией где-то глубоко в черепе. И чего это его так перекосило? Только-только спросонья он чувствовал себя куда лучше.       Чуя вздыхает – тяжело, обречённо, как вздыхают на зелёных, рвущихся в бой бойцов. Вроде бы прыти много и дело-то благое, но слушать старших по званию ещё не научены. От того и лбов расшибленных столько. Дазай вот тоже не слушает нормально никогда, всегда уверен, что знает лучше. Нос воротит от простых вещей, как будто бы назло, чтобы потом жаловаться на болящую голову в отсутствие таблеток, на урчащий желудок, пропустив все три приёма пищи за день, на сотрясение, сломанный нос и трещины в костях, после того как сам нарвался на похищение и пытки ради информации.       Он ведь лучше знает.       – А я говорил собирать сумки нормально, – его голос звучит ворчливо, но пальцы на висках становятся бережнее, начинают массировать круговыми движениями именно там, где боль пульсирует особенно настойчиво. Дазай со своим упрямством нисколько не отличается от молодняка спецподразделений мафии. – Ладно, я взял твои таблетки, покопайся потом в тумбочке.       Дазай молчит. Опять эти мелкие жесты, сбивающие все его программы с толка. Умолкший Чуя не ждёт никакой реакции – он вообще в последнее время очень мало чего-либо требует. Просто делает разные вещи почти на автопилоте. Улыбается, шутит, следит за тем, чтобы Осаму был сыт, чтобы поспал хоть чуть-чуть, чтобы не налегал на манящее спиртное. Чтобы не убился и пил таблетки.       Ёбанный заботящийся романтик. Мафиози с доброй душой.       Солнце всё так же греет щёку, золотит ресницы, заставляет щуриться даже сквозь опущенные веки. Пальцы Чуи старательно выключают боль, растворяют её в плавных и медленных, успокаивающих движениях. И где-то в груди разливается то самое тёплое, вязкое чувство, которое он никогда не пытался отрицать, просто не сразу понял, как именно его принято называть у людей. Он будет играть великого глухонемого слепца сам для себя и всего мира, пока это возможно.       – Хочу на крышу, проветриться, – спустя какое-то время оповещает Чуя.       Дазай даже не открывает глаза. Он не то чтобы хочет двигаться, и перспектива тащиться сейчас на крышу особо не радует. Солнце и в помещении напрягает его нервную систему, а что будет под открытым небосводом, этот рыжий ласковый коротышка не подумал.       Но к сожалению, разнеженный Дазай – сговорчивый Дазай, так что сегодня он заведомо согласен на любые предложения. Кроме работы разумеется.       Чуя смолит сигарету, глубоко втягивая дым в лёгкие, прогуливаясь по парапету, даже не обезопасив себя гравитационной способностью. У него всё отлично с координацией. Дазай, развалившись у стены, молчаливо созерцает то Чую, то море. Запах табака смешивается с солёным прохладным бризом, иррационально вводя в жалкое подобие транса.       Внутри продолжает что-то клокотать. Далеко. Вспененная серая тьма, загнанная в самый угол, которая никогда за всю сознательную жизнь не покидала своего пристанища в чужом теле. Но только в его случае, бродя по пучине сознания, окажется, что эта муть сидит в каждом углу, за каждым поворотом, пытается высосать последние жизненные соки. На ногах его альтер-эго – кандалы. Тяжёлые, звучно звякающие при каждом шаге.       От этого Дазай и любит пить, питает интерес к азартным играм и склонен ко всевозможным зависимостям. Потому что поплывший мозг после пары бокалов виски или сладких креплёных коктейлей, в пылу очередной партии покера или в приходе после весёлых таблеток, ощущается всяко лучше, чем та повседневная пустота, коей он на самом деле является.       Сексуальная связь уходящая в полное слияние тоже в каком-то роде его слабость. Но Чуя упорно сохраняет дистанцию и отбивает поползновения к себе под кожу, а трахаться с любыми другими людьми брезгливость не позволяет. Поэтому, Чуя зависимость эпизодическая, но неизбежно возвращающаяся. Мозг Дазая не терпит застоя, ему нужно разнообразие и новые начинания. Поэтому периодически он ведёт себя как последний эгоист, недостойный хорошего обращения после очередной выходки.       Когда каждый день может стать последним, когда пули свистят мимо ушей с той же регулярностью, с какой обычные люди пьют кофе по утрам, когда трупы – просто часть рабочей отчётности – отношения приобретают другую динамику. Здесь не до сантиментов. Здесь вообще ни до чего, кроме выживания. Но «Двойной Чёрный» всегда был достаточно хорош для невозможного.       Эмпатия – роскошь, которую мафия не одобряет, хотя Дазай и так не пропускает ничьи эмоции через себя. Может уловить, определить и придумать как использовать. Но Чуя – исключение, и это невероятно, чертовски бесит. Потому что исключения создают уязвимости. Дазай не питает иллюзий насчёт себя. Он знает, как устроена его голова. Знает, что чувства для него – опция, а не базовая комплектация. Знает, что подавляющее большинство людей – расходный материал, функции, а не личности. Это не хорошо и не плохо, это просто данность, которая помогает не сдохнуть в их профессии. Как бы Дазай ни плавал в розовых мечтах о смерти, интуиция – это то, что Огай вшил в него намертво.       Поэтому иногда Дазаю не просто нужно отстраниться, а прямо испариться с глаз начальства и подчинённых. С глаз Чуи, который заслуживает этого меньше всего.       От переизбытка эмоций его может переклинить, и психика уйдёт в полный стоп. Включится защитный механизм, полностью блокирующий какое либо восприятие. Будь это хорошие или плохие эмоции – Осаму перестанет что-либо чувствовать, превратится в машину, коей был во время пришествия Верлена и борьбы с ним.       Ему было так страшно вначале за Мори-сана, потом за Чую, потом за них обоих, что в итоге система коротнула, и он на пару месяцев превратился в ходячего робота. Тьма поглотила его разум и душу настолько, что он пожертвовал близкими друзьями Чуи. Смерть Флагов – показатель скоропостижно принятых решений. Не лучших его решений.       Мори был на первом месте того злосчастного списка, и находясь в панике – что Дазай до самой своей смерти будет упорно отрицать – выбирая между воспитавшим его человеком и группой безусловно талантливых, молодых мафиози, выбор был очевиден.       Дазай сожалеет, но на разработку плана было слишком мало времени, отвлекающие факторы и некоторые личные цели сделали ситуацию менее управляемой, чем хотелось бы. Кортизол в его крови заставлял сердце колотиться в ускоренном ритме, каждую чёртову ночь при подготовке к уже составленному представлению, чтобы потом, при встречи с Чуей, быть качественной фарфоровой куклой.       Флаги не заслужили такой смерти, Чуя не заслужил потерять друзей, но погибла не только та пятёрка. Погибли многие эсперы Порта, отчаянно сражаясь с Полем Верленом в лесу близ Йокогамы. Такова цена присяги верности принесённой мафии, каждый из погибших знал, на что шел, вступая в ряды организации.       Пережить ещё раз то состояние, в котором его тело и мозг будто переваривают сами себя заживо – личный ночной кошмар Осаму.       Хуже только внезапное отвращение после слишком хороших дней. Поход в красивый ресторан, прогулка по живому вечернему городу, вкусное вино в квартире Чуи, а после уничтожающе нежный секс на огромной кровати. Чуя – великолепный любовник, очень адаптивный, способный менять стратегии и действия в зависимости от настроения Осаму и обстоятельств.       Слишком приторно, и на утро Дазай не раз и не два как будто падал в яму, в голову лезли даже не мысли, а образы, от которых передёргивало, которые заставляли избегать или выпутываться из объятий полусонного, ничего не понимающего Чуи.       Сбежать на пару дней в какую-нибудь дыру, где нет связи, людей и знакомых лиц, где нет ничего, кроме него и пустого, тихого пространства, где можно посидеть с пистолетом в обнимку и вспомнить, кто он такой на самом деле. Прогнать мысли в голове. Он не тот, кому Чуя варит сладкий кофе утром и поправляет воротничок рубашки перед совещанием. А тот, кто перешагивает через трупы, не моргнув глазом; тот, кто оставляет эти трупы. Тот, для кого человеческая жизнь – разменная монета в большой игре. Но никак не тот, кто плавится от нежных поцелуев другого мужчины.       Поэтому он сбегает. Иногда на день, иногда на три. Сидит в дешёвых номерах или в своём старом контейнере на свалке, смотрит в потолок, перебирает в голове лица тех, кого отправил на тот свет. Вспоминает их последние минуты жизни, гримасы страха, боли и ужаса. По первенству Чуя искал его, находил, задавал миллион громких вопросов, походил на сварливую жену-истеричку, но после скудных объяснений он быстро понял – лучше не ворошить Осаму в этом состоянии слишком сильно. Пристально следить и при первом знаке лететь спасать. И Чуя следил, вытаскивал из пучины, а иногда не приходилось ничего делать, потому что, явно пародируя своевольных гулящих котов, Осаму возвращался домой сам.       Чуя не заслуживает терпеть всё это, но но терпит даже без видимого отвращения, слишком много про него уже знает. Про пустоту внутри, про отсутствие тормозов, про эту странную особенность мозга, которая позволяет ему быть гениальным стратегом и абсолютно беспомощным в некоторых простых человеческих вещах.       Ноги, обдуваемые холодным ветром, замёрзли. Чёрное тёплое пальто осталось комком лежать на полу у постели в комнате, а тело Осаму греет только тёмно-синяя, около-спортивная кофта грёбанного заботливого Чуи. Забава, переросшая в привычку – таскать вещи напарника, со временем присваивая их себе. Парфюм и запах тела первоначального хозяина вещи, почти выветрился из ткани, всё, что остаётся – вдыхать и по сотым долям вспоминать этот аромат.       Солнце, разлившееся по небу обманчивой яркостью, не греет ни черта – только слепит, заставляя щуриться и отворачиваться. В кармане всё ещё есть очки, но почему-то не хочется сейчас натягивать их на нос. Температура воздуха, если верить внутренним ощущениям, давно потерявшим адекватность – градусов восемь, ну максимум десять. Первый день весны. Одинокая чайка, отбившаяся от сородичей, с громким гоготом взмывает вверх над крышей здания, делает круг и уносится прочь. Менее гиперактивные птицы, нахохлившись и втянув головы в перья, мирно загорают вблизи неиспользуемого причала, так же как и простые смертные радуясь приходу весны.       – Дай, – Дазай коротким кивком указывает на сигарету. Чуя непонимающе хмурится, глядя на него с тем выражением, которое появляется, когда он пытается просчитать логику там, где её нет: неудивительно, Осаму не курит на постоянной основе. Когда он передаёт своё маленькое сокровище, их пальцы на секунду сталкиваются.       Сигарета ощущается в руке инородно, не чета увесистому пистолету. Фильтр, слегка покусанный чужими зубами, влажный и тёплый. Приставив его к губам, Дазай аккуратно втягивает терпкий дым, после делая глоток воздуха. Горло, не ожидавшее такой экзекуции, скручивается спазмом, на во рту появляется острый привкус пепла, кашель рвётся со дна возмущённых лёгких, вырываясь наружу хриплым, надсадным звуком.       – На что ты надеялся? – смеётся внимательно следящий за ним Чуя. Улыбаясь мягко, почти по-доброму, он вдруг становится похож на обычного школьника – с этой своей приязненной, тёплой улыбкой, так не вяжущейся с тем, кем он является на самом деле.       – Хочу выстрелить тому козлу в лицо, – выдыхает Осаму, когда спазм наконец отпускает. Он поднимает глаза, и Чуе совсем не сложно прочитать в них затаённую ярость и раздражение, приглушённое похмельем и общим спокойствием момента.       – Которого ты вчера подрезал на перекрёстке, а он, догнав, обложил тебя изобретательным матом? – уточняет со смешинкой в голосе.       – Ага.              – И как мы только не пустились за ним вдогонку, – Чуя спрыгивает с парапета, приземляясь мягко, почти бесшумно, забирает у него сигарету, делает длинную затяжку, запрокинув голову, и выпускает дым в пронзительно голубое небо. – Защищать честь и достоинство величайшего Исполнителя Портовой мафии. Даже не знаю, как твоя персона переживёт такое оскорбление.       – От того, что ты потешаешься надо мной, желание высадить в кого-нибудь всю обойму не уходит.       Чуя усмехается, но ничего не отвечает, только продолжает смотреть – сверху вниз, потому что Дазай так и сидит, облокотившись о холодную стену, прижимаясь спиной к шершавой поверхности, и этот взгляд, тяжёлый, изучающий, будто Чуя видит его впервые, заставляет внутренности сжиматься в уплотняющийся узел. Из глаз внезапно пропали нежность и тепло. Там только холодное, почти клиническое любопытство. И после этого, он будет заливать Осаму, что они с Огаем похожи? Чуя контактирует с ним не меньше, и вот это – наглядное доказательство. От такой херни мурашки по спине бегут.       Воздух между ними густеет, наливается тяжестью, но тяжесть эта не губительна. Не несёт в себе угрозы.       Где-то вдалеке орут чайки, разбуженные особо громким ударом волны о буну, ветер треплет рыжие волосы, переливающиеся жидким золотом на свету, а внутри – та самая тишина, что бывает перед выстрелом, когда палец уже лежит на спусковом крючке, но решение ещё не принято.       С огнестрелом в руках у Дазая не бывает сомнений: если он снимает предохранитель, рассчитывает траекторию пули, если мушка приходится посредине прорези прицела, а её вершина находится на одном уровне с верхними краями прорези, значит, решение уже принято. Стрелять для Осаму – одно из любимых занятий, отточенное до уровня бессознательного дыхания.       С Чуей и сложнее, и легче одновременно. К нему нет единой инструкции по применению, но есть паттерны поведения, привычки и вполне предсказуемый характер. Стрелять Дазая научили, а вот обращаться с симпатичными ему людьми – нет. На то, чтобы разобраться в оружии, объяснить его ключевые различия и набраться опыта всегда были Огаевские приближенные – командиры спецотрядов, которые с удовольствием брали мелкого мальчишку на стрельбище. Совали в руки все виды оружия и наблюдали за первыми попытками. Смотрели, как отдача приклада от слишком большого автомата набивает синяки на худощавом детском плече.       – …Глаз не может одновременно отчётливо видеть предметы, находящиеся на разном удалении от него, в данном случае – прорезь прицела, мушку и «яблоко» мишени, – терпеливо объяснял мужчина средних лет, чьё лицо уже стёрлось из памяти, оставив только смутный образ. И что это ему приспичило возиться с четырнадцатилеткой? Материнский инстинкт, не иначе. – Значит, если ты отчетливо видишь мушку, то мишень и прорезь прицела будут восприниматься глазом расплывчатыми, понял? Если сосредоточить зрение на мишени, будут расплывчатыми мушка и прорезь прицела…       Сбоку от них раздавались выстрелы из разнообразного оснащения военного толка.       Всё, что Дазай запомнил о том мужчине – это его крепкие, сильные руки и уверенные, почти отцовские похлопывания по плечу, когда у Осаму получался удачный выстрел. В том возрасте Дазай ненавидел прикосновения, но ободряющая похвала бойца впервые не вызвала отвращения и желания содрать с себя кожу.       Его научили многому: стрелять из любого положения, чистить оружие с закрытыми глазами, рассчитывать баллистику с поправкой на ветер. Но вот количество участливых взрослых, желающих пролить свет на то, как по-человечески привлечь внимание Чуи, без грубых, острых шуток, без подтруниваний и нескончаемого соперничества, стремилось к нулю. Чуя – это же вам не девчонка, его за косички не подёргаешь, хотя иногда Дазай умудрялся.       С Осаму бы сталось: делить кабинет, ходить на миссии и в центр игровых автоматов, молча созерцая, понятия не имея, как вести себя иначе. Топтания на месте могли длиться годами, если бы не Чуя со своим прямолинейным, открытым характером.       Пересчитывая кончиком языка собственные зубы, Дазай не знает, за какую из мыслей зацепиться. Задница скоро отмёрзнет от сидения на бетонном полу.       Прошло же не так много времени с их знакомства, с вербовки Чуи в мафию, а он уже так изменился. Впитал у Босса взрезающий, потрошащий взгляд, вот теперь, этот же прямолинейный, открытый Чуя, который сбил его с ног в трущобах Сурибачи, покорил сердце огнём, сейчас больше похож на Господина Накахару, управляющего немалым количеством людей и страдающего начальной стадией трудоголизма.       У Чуи много работы, и с каждым днём он погружается в неё всё больше и больше. Созерцанием горизонта грешит не только Осаму. Отвернувшись к краю крыши, Чуя молча мучает дотлевающий окурок, не пытаясь как либо заполнять тишину.       – Прекрати так громко думать, – и вот опять, гениальный преемник, не имея особо идей, как привлечь чужое внимание, избирает один из самых дурацких способов.       – Я стою, курю и даже не смотрю на тебя, – обернувшись лишь наполовину говорит Чуя. Его очаровательные брови съехались домиком, а на губах цветёт лёгкая насмешка. Подлец знает, что кипит в голове Осаму, но он тоже вредный и своенравный, поэтому никак не может отказать себе в растягивание сцены.       – Но ты думаешь! – Дазай чувствует, как внутри закипает знакомое раздражение – на него, на себя, на всю эту продолжающуюся ситуацию с Огаем, в которой он не знает, как правильно поступить.       На Чую, который не виноват, виноват чёртов Мори Огай, каждая коммуникация с которым в последние месяцы превращается в тихий, вежливый ад на земле.       Разные вещи перемалывают Дазая в труху, но особое отвращение он испытывает от потребности присутствия Огая в своей жизни. Этот ужасно холодный, неспособный на сострадание человек, проведший большую часть жизни помыкая людьми, отдавая приказы и команды – нужен. Нужен как мудрый сенсей Исполнителю Дазаю Осаму. И нужен семнадцатилетниму растрёпанному мальчишке, не видевшему ничего в своей жизни кроме смерти, дорогих кабинетов и натянутых улыбок высшего общества, как ломанное подобие отца. Мори нужен по разным причинам и с разными целями, но проблема в том, что какие бы приказы он ни отдавал, Дазай пока не готов от него отказаться.       При воспоминании о красном шарфе, больше похожем на зачарованную кровь поверженных оппонентов мафии, непроизвольно накатывает тошнота. Дазай мерил этот шарф, пока Огай не видел. Накидывал на плечи и отупело пялился на себя в зеркало. Необязательно желать повторить чью-то судьбу, чтобы испытывать трепет перед вещью, имеющей символику и историю.       Дазаю искренне тошно от себя и от своей неспособности ненавидеть Мори-сана. Человека, который затащил его в подпольный мир, и вечно изобретательно не дающий отдаться в руки смерти. Но не стоило спасать ребёнка, дарить ему мимолётное чувство тепла и безопасности, чтобы потом морить его расплывчатыми указаниями и молча наблюдать за очевидной потребностью в моральной близости.       Чуя не виноват, но он единственный, кому можно высказаться без опасений, в кого можно самую малость поплеваться ядом, зная, что у него давно выработался иммунитет. Возможно, всё, что нужно Осаму – чуть больше отдыха, свежего воздуха и тишины. Созерцания древнего храма в горах, звуки мелких колокольчиков и тяжёлых запахов благовония, вводящих в сонный транс. Через три недели начнёт цвести сакура, и, быть может, он сможет под угрозами жуткой кровавой расправы, вытащиться с дорогим напарникам в горы, хотя бы на дня три.       Подальше от антрацитовых башен мафии, подальше от тираничного старикана с его этим красным шарфом и острым подозревающим взглядом. Просто прочистить голову в тишине, но не в одиночестве.       – Осаму, ты доебаться до меня хочешь? Если да, то выбери какой-нибудь более оригинальный способ, пожалуйста, – Чуя всё же поворачивается и, сверкая улыбкой, которую перенял от покойного Липпмана, подходит почти вплотную, сверху вниз наблюдая за напарником, который скоро начнёт биться затылком о стенку от необходимости высказаться. Вот же проницательный гад, думается Дазаю. Всё же видит, всё понимает, но ждёт, чтобы он сам начал исповедоваться. Не собирается разматывать этот клубок сам, не станет тянуть клещами слова.       Происходи всё это года два назад, когда «Двойной Чёрный» только сформировали, они бы подрались. Сто процентов бы сцепились прямо на этой чёртовой крыше. У одного были бы отбиты рёбра и пара новых синяков, второй был бы укушен в какое-нибудь мягкое место. Год назад, они бы тоже подрались, но потом ещё бы болезненно потрахались после. Как же они любили – и до сих пор любят – упахиваться, борясь за власть. Но их различие в том, что Дазай понял, как сильно ему нравится проигрывать. Нравится отдавать Чуе возможность решать, перекидывать на него ответственность за их удовольствие, провоцировать, порождать реакции и впитывать всё это самому.       Может быть, не все его проблемы решатся тишиной, медитацией и буддийским горным храмом. Может, он давно не пил огонь, который так и рвётся из Чуи? Это не так, они зажимались чуть ли не в каждом тихом и укромном месте этого штаба, ночевали вместе, хотя каждому, конечно же, была выделена отдельная комната.       Он соскучился скорее по адреналиновому сексу на остывающих телах. Когда волосы Чуи фантомно искрят гравитацией, когда в нем клубится эта же тёмная энергия, из которой состоит сам Дазай. Спровоцировать его в этот момент – самое сладкое в жизни. После такого ему никогда не бывает плохо, не мучают образы на утро. Для их жизни, трахаться у бетонной стенки в ангаре, пока едет группа уборщиков – более естественно, чем заниматься любовью на белых простынях.       Когда Чуя без промедлений ныряет в остаточный адреналин, выбивает у Дазая его собственный пистолет, заламывает руку до боли и приставляет дуло к виску, возбуждение накатывает не волнами – оно обрушивается цунами на воспалённое сознание. Не выстрелит никогда, скорее, свернёт сам себе шею, чем причинит реальную опасность, но Дазаю нравятся эти игры, а Чуе нравится наблюдать за поплывшим любовником. Нравится делать ему хорошо.       Контролируемое нахождение рядом со смертью затыкает дыру в груди. Любой всплеск эмоций – на вес золота. И если для кого-то эти игры покажутся дикими и неправильными, чтож, не всё «правильное», автоматически становится «подходящим». Дазаю вот подходит резкость, вопиющие нарушения норм морали и нескончаемая погоня за чем-то новым.       Дазай тянет руку в молчаливой просьбе помочь подняться. Чуя перехватывает его ладонь крепко и тянет на себя. Оказавшись на ногах, он не успевает сделать и шагу в сторону, потому что та же рука, которая только что мягко подняла его с бетонного пола, резковато давит в грудь. Напарничек припёр к стенке физически и видимо собирался ещё и психологически:       – Что мне надо сделать, чтобы ты наконец перестал пугать окружающих своей кислой миной и плеваться ядом? А, чёртов Осаму Дазай?       Этой блядской участливости хватит на всех работников организации, и это очередная вещь, что вызывает раздражение до зубного скрежета – энергия. Чуя полнится ей, даже когда думает, что это не так. Даже в свои самые плохие дни, он целостнее и гармоничнее, чем Осаму в добром здравии и искромётном расположение духа.       Проблема в том, что лекарства нет, что Дазай всегда будет находиться примерно в одном состоянии с перепадами в лучшее и в худшее, но прошивку его уже не переписать. Он упорно отрицает свою потребность в одобрении одного конкретного взрослого, который спас его, сыграл в отцовскую фигуру, а когда ему это наскучило, закрылся в поднебесном кабинете, насквозь пропахшем властью и смертью.       Вместо слов Дазай выбирает понятный для себя сценарий, как заткнуть Чуе рот. Чтобы избежать всех этих вопросов и перенаправить душевное жжение в вектор острого сексуального возбуждения. Он редко так делает, но сейчас, почти в отчаянии, не может придумать ничего лучше.       Он обвивает шею и щёку пальцами, резко притягивая Чую на себя, впивается поцелуем. Происходящее больше похоже на нападении или покушение. Нижняя губа, искусанная в кровь, вся в мелких ранках, начинает саднить, но против боли Осаму давно ничего не имеет. Сейчас он ей даже рад, мозг переключается на неё, и блаженный туман придёт чуть быстрее. Чуя не поддаётся на провокацию, но и не отказывается от текущего момента. Позволяет целовать себя, позволяет прикасаться, но всё равно отстраняется, чтобы ещё секунду побыть козлом:       – Это нихера не ответ.       Желание взвыть – это самое первое, что рождается на краю сознания и без того утомлённого Осаму. Он хочет забыться в чужих руках хоть ненадолго, обычно секс – хорошее решение, подходящее для достижения цели. Но почему-то сейчас непонимание и раздражение, вызванное действиями и словами Огая, не могут перетечь во что-то другое. Боль остаётся болью, даже когда Дазай приникает к чужим губам с ещё большим рвением, кусая Чую до крови и бешеными глазами разглядывая его лицо.       Он на вкус как только что скуренная сигарета. Иногда, когда силы били ключом, а Дазай походил на гиперактивного демона, питающегося сексуальной энергией, нормальным было услышать от него замечания: «Я целуюсь с пепельницей!», что в конечном итоге было лишь грубой провокацией.       Чуя не пытается оттолкнуть, напротив, его сильное, крепкое тело прижимается ближе, снова даёт заземления и, мать его, опору. Окружающий мир начинает терять очертания, потому что Чуя забирает на себя ситуацию и сам целует глубже, проходясь мокрым языком по губам, так, что у Осаму слабеют ноги. Он любит это всё непозволительно сильно, но в этот раз нихрена не работает. Физическое удовольствие он получает, но подсознание совсем не здесь. Всё, чего ему удаётся добиться: ком в горле разжимается, головная боль сходит на нет.       Это всё фарс, но он не может остановить себя, оторвать от пылающего Чуи, перестать греховно смаковать его вкус, ощупывать талию. Когда натиск опасно приближается к той точке, после которой невозможно будет свернуть к началу, Чуя отодвигается и сосредоточенно всматривается в лицо всё такого же раздражённого напарника, только теперь с порозовевшими шеками.       – Полегчало? – резонный вопрос от человека, выучившего все его реакции наизусть.       – Нет, – честно сознаётся Дазай.       Нет смысла врать и юлить, если в данную секунду взаимной дрочкой на скорую руку ничего не исправишь. Перед глазами плывёт, Осаму перестаёт выдерживать напряжение, скопившееся в его теле, веки трепещут и плотно закрываются, он жмурится до бордовых пятен, а после наступает темнота. Переставая терять связь с реальностью, последней ниточкой становится чужая рука на плече, неуверенно поддерживающая его.       Дазай не хочет рассуждать о том, как он будет выглядеть со стороны, насколько неоправданно проявление слабости, которой можно было легко избежать. Он просто хочет чувствовать себя в безопасности в надёжных руках.       Делая шаг навстречу, обрушиваясь в руки Чуи, часть напряжения покидает его моментально. Да. Это именно то, что было нужно – простые объятия, которые он так редко себе позволяет.       Запах сигаретного дыма не выветрился из рыжих волос, они щекочут нос, и Дазай снова незаметно вдыхает его. Возможно, это уже обсессия, но она не вызывает тревогу в привычном выражение. Всё иногда так сложно.       Чуя держит крепко, поглаживает по спине. Тепло его тела проникает через все слои одежды, и беснующийся ад злости внутри как будто заливают густой пеной из огнетушителя. Не хочется двигаться, не хочется ничего говорить.       Тупая тревога берёт своё начала из слишком сладкого удовольствия этих объятий. Насколько всё происходящее нужно Чуе? Почему он возится с этим? Осаму чувствует непреодолимую потребность отстраниться, покинуть этот маленький простой рай, но при этом ему нужно больше. Он хочет впиться в чужую кожу до синяков, вгрызться зубами, проникнуть под кожу. Слиться с Чуей, чтобы наконец-то почувствовать себя до конца целым.       Хотя бы раз в жизни.       Запах весны обволакивает их, стоящих на крыше штаба. Чуя не торопит, перебирает волосы на затылке, даёт столько тепла и мягкости, сколько нужно. Дазай морщится, медленно извернувшись, утыкается в сильную шею и втягивает запах. Он пахнет как надёжность и железная вера.       Не отходя ни на шаг назад, Чуя всё же немного отстраняется. Ровно настолько, чтобы можно было задать вопрос, поддерживая при этом зрительный контакт:       – А теперь подумай и скажи мне, точно ли ты злишься на того мужика, или есть какая-то другая причина?       Блядство. Зачем он задаёт все эти вопросы?       Когда это Чуя научился забираться к нему в голову и шерудить там красивыми пальчиками, Дазай не знает. Но знает, что эти пальчики наткнулись на очень нехорошую, дурно пахнущую и разлагающуюся тему, на которую не хватает слов. Как вытащить всё это неосязаемое в реальность и ещё донести правильно, чтобы быть понятым?       Он злится на Огая уже несколько месяцев, спорит и не сходится с ним мнениями. Позволяет себе подрывать авторитет Босса на собраниях и активно протестовать против его слов. Будь он хоть трижды привилегированным любимчиком и наследником, у любого терпения есть предел.       Вся эта тревога, она же не про проигранные в покер деньги, а про влияние одурманивающей власти, про то, что Огай встаёт на путь бывшего тоталитарного тирана, залившего Йокогаму кровью под конец своей жизни. Дазай ближе всех, и он видит прогрессирующую паранойю, видит всё меньшую терпимость и усиливающуюся раздражительность. Видит, потому что на него самого пытаются натянуть намордник и посадить на короткий поводок. Пока ему не хватает болевых точек, и Дазай надеется, что этот факт останется без изменений.       Единственная болевая точка Дазая на данный момент – это Чуя. Чуя Накахара, который является главой отдела отслеживания и регулирования контрабанды драгоценностей, лучшим бойцом Портовой мафии и носителем сингулярности. Репутация и коэффициент полезного действия просто не позволяют Боссу пустить его в расход для усмирения одного из Исполнителей.       Почему Мори его так боится? Должен же своими расчётливыми мозгами понимать, что Осаму даром не сдалось управление гигантской организацией. Мало что ли он в свои четырнадцать насмотрелся, как тяжело поднимать раздробленную мафию с колен, склеивать её покоцанные части, а потом красить позолоченной краской? Увольте, он никогда не был любителем рукоделия.       Дазай морщит нос уже с реальным раздражением. Он не хочет это обсуждать, и его злит, что Чуя без видимых усилий нащупал эту тему. Лучшее, что он умеет в таких ситуациях – ретироваться. Сбежать куда-нибудь с глаз и подготовить удачную линию защиты.       – Я понял, – отступает Чуя, остро почувствовав напрягшиеся плечи и дыхание, ставшее механическим, – пойдём постреляем?       Это хорошее предложение. Это нейтральное, безопасное предложение, которое Дазай с удовольствием принимает. С пистолетом в руках ему не нужно особо думать, не нужно разговаривать. Вытаскивать сложные идеи из глубины. Только жать на курок и наслаждаться лёгкой отдачей. Вдыхать смесь сгоревшего пороха, серы, металла и гари. Этот кисловатый, едкий аромат работает на него лучше любого успокоительного.

***

      Черно-серый песок расходится в стороны под тяжёлой подошвой ботинка. Вечереет, солнце активно тащится к границе небосвода, желая уже скрыться с мирских глаз. Они гуляют по береговой территории, Дазай в своём обыкновении залезает на любую перегородку, бордюр или возвышение. Но сил скакать активнее у него нет. Да и спрыгивая обратно, на уровень Чуи, коленки точечно обжигают вспышки боли. Левую ему прострелили за все грехи организации где-то с год назад, когда взяли в плен. Оперировали потом дважды, лучшие хирурги сделали, что смогли, но она уже никогда не будет до конца здоровой. Восстановление проходит не важно, поганец не соблюдает рекомендации и под брюками до сих пор фиксирующий ортез. А правой он просто приложился о ступеньку пару дней назад. Теперь хромает, идиот.       Вдалеке местные разнорабочие облагораживают территорию подрезая ветви беззащитной, ещё не зацветшей сакуры. Пару ранних слабых розовых цветочков слетают на землю. Их и так бы убил грядущий ночной холодок, но люди были быстрее.       – Хочу в воду, – задумчиво информирует он Чую.       У Осаму достаточно выражена тяга к стихиям. Он любит огонь, но предпочёл бы утонуть, чем сгореть заживо. Он любит огонь пожара, подожжённого им здания, он любит слабенький огонёк, рождённый из клацнувшей статусной зажигалки Хироцу-сана, он любит чёрное пламя, неконтролируемо вырывающиеся из Чуи, шагнувшего за Врата и выпустившего бога хаоса наружу.       – Ну да, давай, придурок. Вода на пару градусов теплее воздуха, нырни, а на утро проснёшься с лихорадкой. Проходили уже, – ворчит Чуя пиная камешки. – И Мори-сама будет чертовски рад твоей болезни после возвращения.       От упоминания Огая Осаму морщится как от кислоты.       У воды мерзнут не только ноги, но и уши, кончики пальцев снова превращаются в лед. Дазай никогда не скажет вслух, но ему каждый раз так греет душу, когда Чуя уверенно, без тени сомнений, берет его замороженные руки в свои и дарит блаженное тепло. Эти моменты бывают интимнее, чем некоторые эпизоды грязного, беспоследовательного секса. Соединяясь обнаженными телами можно не выдавать тайн душу, но греть чужие руки…       – Ну чего ты там? – обернувшись, спрашивает Дазай затормозившего сзади Чую, который пялится себе под ноги и ковыряет что-то в песке носком ботинка. – Чу-у-уя! – тянет он громче, не особо желая ждать. Движение в пространстве хоть немного согревает его.       – Да погоди ты! – фыркает Чуя не поднимая головы. Присев на корточки он выуживает из песка камешек.       – И что это? – скептически спрашивает Осаму.       – Не знаю, – он вертит свою находку в руках, рассматривая со всех сторон, будто готовясь выставить кругленькую сумму за эту безделушку на грядущих торгах.       Дазай подходит ближе:       – Это буквально самый обычный камень, из всех, что я когда-либо видел, – выносит свой вердикт. Его щёки не трогает холодный ветер, повышенная температура тела в такую погоду создаёт комфорт.       – У него забавная прожилка, – защищает свою находку Чуя. – Вот, смотри, – на раскрытой ладони непримечательный серый камень, у которого на боку действительно имеется пару зелёных прожилок.       Дазай уже знает, что эта абсолютно бесполезная находка окажется в их кабинете после возвращения. Чёрт. Поправочка. В личном кабинете господина Накахары, потому что как только Мори наделил Дазая новым статусом и возвёл в ряды Исполнителей, он переехал на верхние этажи.       Все дурацкие сувениры и памятные подарки остались в их прошлом кабинете, любовно расставленные руками Чуи. Начиная с полноразмерных старинных картин, чья стоимость измеряется сотнями тысяч йен, заканчивая бестолковыми побрякушками, которые несут, по словам Чуи, память. Например, как этот камень.       Они бредут дальше, наслаждаясь холодающим бризом и краснеющим небосводом приближающегося заката. Дазай витает в облаках, становится чуть тише, сам не замечая этого.       – О чём задумался? Предвкушаешь родительские пиздюли?       – Типа того, – вопросительный взгляд Чуи отпечатывается на скуле. Он ждёт, но никогда не отличавшийся терпением, скоро начнёт задавать наводящие вопросы. Его, конечно, можно отшить, и насильно в душу к Осаму никогда не лезли, но раздражение скребёт изнутри. – Когда он уехал, стало спокойнее.       Если Чуя и не понимает о ком речь, то это длится всего секунду. Есть много вещей, которые раздражают или вводят в скуку, но лишать спокойствия – это прерогатива Босса. Единственный человек, что до сих пор парой слов или не той интонацией способен зародить тянущую тревогу в груди Дазая на несколько суток, а то и недель вперёд.       Осаму сколько угодно может говорить, что его не волнует мнение Босса, что он плевать хотел на эмоциональное и способен переключаться от него, но Чуя знает его с другой стороны. Дазай безусловно способен отключаться от своего эмоционального, но их отношения с Огаем - это личное, а от личного всегда мерзкое послевкусие на языке.       Заинтересованные глаза поблескивают синевой, Чуя правда готов выслушать, перенять хотя бы часть груза сомнений с чужих плеч.       – Когда его нет рядом, с меня будто снимают удавку, и я могу спокойно вдохнуть, – Дазай сглатывает, подбирая слова, которые обычно держит при себе. – А я бывал в петле Чуя, я знаю о чём говорю. С каждым месяцем он становится всё более нестабильным. Ничего не говорит по поводу успешно проведённых крупных кампаний или миссий, но песочит за малейшую ошибку. Начал высказывать мне даже несоблюдение субординации.       Дазай не знает, как правильно выразить словами, что его иногда задевает даже выражение лица Огая. Они достаточно похожи, что складом ума, что виденьем мира, поэтому все эти его тайные недовольства остаются тайной для всего окружающего мира, но никак не для наблюдательного мальчишки, которого он держит рядом с собой уже столько лет.       – Он меняется. Наделяя меня серебряным оракулом и отправляя на расследование явления покойного Босса два года назад, он доверял мне и моим методам. Ему был интересен только результат, а не способы, которыми я его достигал. Сейчас же, он пытается разобрать на составляющие каждое моё слово. Он ищет двойное дно даже там, где его нет, в любом моём предложении, – морщится Дазай. – Если он чувствует какую-то опасность от меня, зачем было возродить в чин Исполнителя?       – От тебя тяжело не чувствовать опасности, – хмыкает Чуя, мрачнея и упираясь взглядом в песок.       Дазай прекрасно знает, о чем тот думает. Больная тема, которую он по неосторожности сейчас задел. Столько времени Чуя убил на обучение, на усердную работу, на все эти командировки и управление гигантским отделом, а повышение получает Осаму, просто потому что того пожелал Босс.       Чем занимается Дазай всё это время в Порту? Перебивается от одного дела к другому. Хватается за всё подряд, беспорядочно перебирая абсолютно различные между собой отрасти. От переговоров с Министерством до подготовки молодых бойцов. От вербовки эсперов до составления рекомендаций по протекции группы отелей. Он выполнял личные поручения Огая всё время и выходил в поле как часть «Двойного Чёрного», но никакой постоянной сферы.       Общее у всех его занятий было только одно: Дазай делал только то, что его интересовало. Только то, что он сам хотел. Чуя же пахал в области, с которой вообще не был знаком до попадания в мафию. Изучал чуть ли не с нуля геммологию, что было ай как не просто с отсутствием даже базового школьного образования. Чуя за два года добился того, на что обычному человеку потребовалось бы лет десять.       Тысячу раз доказывал на деле свою адаптивность и сообразительность, чтобы в итоге в Исполнительный комитет вошел Дазай, который вполуха иногда слушал нравоучения Мори и от скуки листал заумные книжки.       – Ты заслужил этот статус, – резко тормозя, говорит Дазай со всей серьёзностью. Песок под его ботинками проминается, оставляя небольшие лунки.       Чуя не смотрит на него, продолжая брести дальше по берегу, но шаги его короткие и будто бы рваные; заметив, что его спутник врос в землю, он всё же оборачивается, с сильнейшим недоверием поднимает на Дазая взгляд, полный подозрительности. Брови опять съезжаются к переносице. Такими темпами к тридцати годам там будет уверенная морщина.       – Заткнись. Идём.       – Нет, я серьёзно, – продолжает Дазай, чувствующий потребность довести эту мысль до конца, хотя обычно старается держать при себе, всё что можно принять за сентиментальность. – У меня есть очень много аргументов по этому поводу…       Не дав договорить, Чуя не душа свою эмоциональность громко восклицает, упираясь изогнутой в неестественном положение тыльной стороной руки в свою грудь:       – Дазай! Дазай, мне очень приятно видеть твоё рвение, но это ничего не изменит. Все твои доводы и мысли не изменят реальное положение дел. Ты сомневаешься в Мори, и ты можешь себе это позволить, а я нет. Он для меня Босс и какое-то время был образцом великолепного организатора и управленца. У меня нет привилегии оспаривать его решения и суждения, потому что если я начну это делать, я сойду с ума. Понимаешь?       Дазай сникает, на губах появляется кривая, ломаная улыбка, не доходящая до глаз. Находясь не в лучшем расположение духа, в очередной раз борясь с собственным внутренним миром, задеть Чую – совсем не то, что он хотел от этой прогулки. Пауза длится всего пару секунд, но является чертовски красноречивой.       – Ты получишь статус Исполнителя, – утверждает Осаму. В голосе не намёка на сомнения.       Чуя мотает головой, будто отрицая что-то. Молодые брови, нервно съехавшиеся к переносице, всё не хотят расслабляться. Он никак не комментирует слова Дазая. Разворачивается, продолжая идти вперёд.       Нет никакого иного пути, кроме как последовать за ним. Закат почти завершён, кроваво-красный превращается в насыщенно-фиолетовый, чтобы позже быть поглощенным кромешной чернотой. Больше яркость не тревожит нежные тёмные глаза. Над головой кое-где начинают зажигаться тусклые звёзды. Дазай гуляет по краю меланхоличности, встревоженный набором абстрактных образов.       Солёный ветер усиливается, пару раз в минуту принося с собой брызги холодных капель. Тучи затягивают небо, в воздухе пахнет озоном.       Молчаливый Чуя рядом не спасает от гнетущих мыслей, наоборот, его несвойственная отстранённость нагнетает. Хочется вцепиться в него и хоть как-то растормошить. Услышать хотя бы недовольное шипение, замечание своему поведению, да хоть крик. Но не молчаливую пустоту. В конечном итоге, отсутствие эмоций и реакций – самое отвратное, что есть в его жизни.       На Дазая не за что кричать в данный момент. Но всегда можно вспомнить тысячи причин, почему он был бы достоин кары. Чуя не будет сейчас гневиться, не будет эмоциональных всплесков, он где-то там, внутри своей головы. Что-то щупает, но, видимо, безрезультатно. Пройдя почти до конца огороженной территории, они сворачивают на пешеходную дорожку. Качается голая плакучая ива на возвышении вдали. Её плавные веточки мерно разлетаются, немного шурша от трения друг об друга. Дазай смотрит то на неё, то на каменную брусчатку под своими ногами, не зная, что ему ненавистно больше: такие неопределённые вечера, когда их с Чуей обоих едят мысли, или дни, когда его душа разлагается в теле в полном одиночестве.       Пройдя до конца пешеходной дорожки, начинаются помещения закрытого доступа, но у Дазая на каждый из них есть ключ карта. Тихое пиликанье, пару ступенек - и вот они снова у моря. Ступая на отстроенный деревянный причал, ни одна доска не скрипит, строение новое, за ним хорошо ухаживают, так же как следят за подобными местами в порте Йокогамы. Дазай идёт всё дальше и дальше к краю, ведя сухими, замёрзшими кончиками пальцев по железным ограждениями. Всё дальше от берега. Чуя идёт немного позади, малость сгорбившись и заложив руки в карманы. Он ходил так, когда только попал в организацию и ещё не был обременён манерами; борьба с этой привычкой всё идёт, но с переменным успехом.       Единственный источник света – кроме яркой луны, выглядывающей из-за плотнеющих туч, – стационарный производственный фонарь, горящий ровным синим светом. Никакой эстетической составляющей в этой штуке нет, но благодаря ей Дазай может хотя бы поиграть в угадайку: что же мучает Чую на самом деле. Вглядываться в его лицо и ломать себе голову. На физическом уровне ощущать отсутствие языка, ком в горле, а потому не иметь возможности задавать вопросы.       Волны шумят чертовски громко, и нет ничего громче грохота разбивающейся о причал воды в этом месте. Дазай не слышит этого, он не слышит ничего, в его голове происходит звенящий от напряжения хаос, громче, чем хаос самой настоящей природной стихии. Солёная вода пенится, а он всё острее начинает чувствовать одиночество, даже находясь в компании близкого человека.       – Ты сказал, что когда ты вдали от него, тебе намного спокойнее, – они тормозят, дойдя до конца. Чуя не завершает свою мысль и всматривается в лицо, вероятнее всего ожидая комментария. Стоит на расстоянии двух шагов, но так далеко.       – Скорее, когда он наконец перестаёт ездить мне по мозгам, но в целом, ты прав, – Дазай не знает, что от него хотят услышать, но удивляется той непреодолимой нужде, что зарождается в теле и нарастает с каждой секундой. Какого чёрта они вообще снова планомерно возвращаются к теме Огая?       – Дазай… мне было видение, – есть что-то очень горькое в этом взгляде. Синие глаза так и сочатся потаённой болью, хоть окружающие тени и крадут часть их выразительности.       – Тебе приснился сон?              – Не думаю. Хоть я никогда и не видел сны, мне кажется, это был не он, – задумчиво делится он. – Тебя не было рядом, я видел наш старый кабинет, несколько первых поручений. И всё больше образами и ощущениями.       – И что тебя смутило? – Дазай явно чувствует подвох. Даже если Чуе внезапно начали сниться сны, этому должна быть причина, а в их жизни позитивных причин не бывает. Если это видение, история та же самая. Событие или триггер, запустивший этот процесс, мог повлиять не только на безобидные вещи, а всколыхнуть что-нибудь неуправляемое и опасное. Разрушительное. Порчу, например.       Чтобы Чуя увидел картинку и пережил эмоцию, нескольким отделам мозга пришлось потрудиться, а чтобы запустить такой трудоёмкий процесс, одной тревоги и переутомления недостаточно. Здесь что-то другое, и Осаму очень надеется, что это не воздействие способностей одарённых из оппонирующей организации.       – Тебя там не было. Я не чувствовал ни тебя, ни твоего присутствия. Скорее, ярко выраженное отсутствие чего-то важного, – Чуя путается в словах, явно не планировавший рассказывать то, что сейчас отрывистыми фразами вырывалось из его рта. Так вот, где он витал всё это время.       Дазай хочет отшутиться, хочет привычным жестом свести всё к незначительному, безопасному, к подколу, к той привычной лёгкости, за которой так удобно прятаться. Но слова застревают где-то в горле, потому что Чуя смотрит на него сейчас так, как не смотрел никогда – растерянно, почти испуганно, и эта растерянность на его лице страшнее любых признаний.       Он не должен быть таким. Страх – не его эмоция.       – Я важен этому милому Чиби! – выдавливает он наконец, и голос звучит слишком бодро, слишком фальшиво даже для его собственных ушей. – Я польщён!       Нормальный человек сказал бы не это, и Дазай тоже хотел бы сказать что-то другое, что клубится в душе, беспокоит его сознание. Как-то более правильно выразить всё то, что Чуя одним своим присутствием и участием вызывает в нём. Отблагодарить за эмоции честностью. Но сказав хоть одно серьёзное слово, его вышибет от тревоги за грань. Туда, где нет ни чувств ни эмоций, туда где он фарфоровая болванка с идеальной логикой и навыками планирования.       – Прекрати, – чуть ли не обречённо. – Я чувствую, что потеряю тебя. И мне не по себе от этого.       – Что за глупости! Ты не отделаешься от меня малыш Чу, даже не надейся! Только если старик не решит вскрыть мне глотку скальпелем во время очередного мучительно долгого собрания.       Чуя не заслуживает такого отношения, но Осаму так не хочет на ту сторону. Он не готов к этому разговору. Все эти обсуждения стягивающегося ошейника на его горле ни к чему хорошему не приведут. Дискомфорт Дазая всегда косвенным образом касается Чуи, потому что невозможно не влиять друг на друга, находясь долгое время на таком близком расстоянии.       Чуя снова качает головой. Интерпретировать этот жест Дазай решает одним словом – разочарование. Чуя отворачивается, вставая полубоком, и облокачивается на белые стальные перила, складывает на них предплечья. Запястья свешиваются над водой.       – Почему тебе так сложно, хоть раз поговорить со мной по человечески? – шепчет он в пустоту. Его слова уносит ветер, но Осаму слышит.       – Чуя, – зовёт Дазай аккуратно, – мне не сложно, я просто не знаю, что тебе сказать. Ты наблюдаешь за мной со стороны и всегда находишься в курсе происходящего. То, что я не согласен с Боссом по многим насущным вопросам, не делает меня заведомо перебежчиком или предателем. Он действует мне на нервы, как и я ему, но… – что он должен сказать? А что чувствует на самом деле?       Сказать, что он никогда не предаст мафию – обман, потому что клятвы верности, в отличие от Чуи, он не давал. Он не чувствует почти никакого соучастия в организации, но и не сбежит при первой возможности. Порт – не радужное место, но родное, в самом извращённом его понимании. Здесь можно развлечься и добыть эмоции, здесь никто не заставит строить из себя того, кем ты не являешься, или соблюдать противоречащие друг другу моральные принципы, коими так кишит общество простых смертных. Здесь есть Чуя. Дазай не хочет покидать это место, но он правда устал от того, в какое русло заносит Мори.       – Осаму, ты здесь? – оказывается последние секунд десять, он отупело пялился сквозь Чую, даже не поняв этого.       – Отдых! – на этот раз звучит не как фальшивка, но явно не то, что хотел бы услышать Чуя.       – Что? – переспрашивает он, всё прекрасно расслышав с первого раза.       – Нам нужен отдых. Давай уедем ненадолго отсюда. Куда-нибудь где тепло и пальмы, а ещё экзотические птицы.       – Опять ты за своё, – его досада потихоньку начинает преображаться в раздражение. Сделав последний глубокий вдох, Чуя уже собирается покинуть эту сцену с одиноким голубым софитом.       Его нельзя отпускать. Дать ему сейчас уйти – значит, навесить на их и без того сложные отношения дополнительный груз, который будет лежать тонной влажного холодного песка сверху, а не болтаться грузиком снизу. Дазай не хочет кашлять от едкого ядовитого газа при каждом пересечении взглядов, не хочет в придачу ко всему миру, бороться ещё и с самым близким человеком.       Он должен высказаться, даже если это будет губительно для него самого.       – Стой, стой. Хорошо! Если Чуе так будет спокойнее, я дам одно обещание, – торопливо начинает он. – Я не приносил присягу верности Мори-сану, уж тем более не приносил её мафии, но тебе, Чуя Накахара, я клянусь в своём абсолютном нейтралитете. Куда бы ни завела нас жизнь, я не пойду против тебя и не буду намеренно разрушать твои планы.       Чуе требуется всего секунда, чтобы обработать услышанное, и ещё меньше, чтобы, вспыхнув способностью, подлететь вплотную, и зажать рот ладонью. Это неосознанное использование гравитации в каком-то роде умиляет, вызывает призрачную улыбку.       От соприкосновения, ближнее пространство озаряет лёгкое голубое свечение Исповеди, поглотивший алые всполохи. Под воздействием искажения пространства сверхъестественными энергиями мир затихает.       – Ты соображаешь, что говоришь? Это серьёзные вещи, придурок! – глаза шокировано распахнуты и мечутся по всему лицу, светлые ресницы мелко трепещут. В ответ на это Осаму оставляет поцелуй на чужой ладони, не нуждающийся в оценке последствий собственных действий. Мягко перехватив запястье, он отводит руку ниже, освобождая путь для будущих слов.       – Ты дашь мне договорить?       – Конечно нет! Мне мозгов хватает, чтобы понимать, что такие клятвы в семнадцать лет не даются!       – Так всё-таки Чуя считает, что я предам организацию? Или сам на сторону поглядывает? – Дазай улыбается мягко и нежно, как не улыбается почти никогда. Мог бы, но не пользуется этим, если в самом деле не чувствует.       – Что? Нет! Но ты не должен говорить то, что не в состоянии выполнить, – яркость звучания падает на паузе, голос становится тише, тяжелее. – Или то, что может поставить твою жизнь под угрозу.       – Мою жизнь под угрозу? Это забавно, но твоё беспокойство излишне. Позволь мне самому решать, куда я хочу тратить обещания. Тем более, я не так часто их даю.       Он вообще их не даёт. Никому и никогда.       – Ты ужасен! – обреченно шепчет Чуя, косясь на плотно ухоженные доски под своими ногами. – Ужасен. Ладно, можешь продолжить.       – Я не пойду против твоей открытой воли и не подвергну твою жизнь опасности намеренно, – рука сама тянется к щеке. Не так часто каждый из них проявляет подобные нежности, но сейчас так правильно, с этими обещаниями и откровениями.       Чуя, глядящий на него во все глаза, весь чертовски открытый, живой и настоящий. На лбу написано смятение, а его сердце явно разрывается от ускоряющегося темпа – Дазай чувствует это даже на расстоянии, даже сквозь холодный ветер. Стягивая пляшущие мысли в голове, он становится почти вплотную, соединяя их лбы. Со стороны они наверняка выглядят глупо и нелепо, но здесь никого кроме них нет.       – Это не то, что я когда либо ожидал от тебя услышать… – шепчет он.       Дазай оказался в очередной раз прав – Чуя сбит с толку. Забавно наблюдать, как он укололся о разговор, которого сам так требовал, ошибочно полагая, что Осаму не способен на такое.       Оказывается, иногда сказать хоть какую-то правду бывает очень приятно. Больше удивляет только то, что пустота не настигает сознание, не начинает тащить на дно. Сердце наоборот расправляется, и морской воздух наконец доходит до глубины лёгких. Не так часто, когда дело касается именно межличностных отношений, Осаму может утверждать, что поступил правильно.       Хочется прильнуть ещё ближе, почувствовать то, что Чуя чувствует сейчас. Страх это, или здравый смысл. Шок или переизбыток. Он продолжает молчать.       Слишком честный, чтобы правда обещать что-то. Ответственно исполняющий личный кодекс чести. Дазай знает, что Чуя не заговорит, он прикован кандалами присяги к Порту и лично к Боссу. Его приоритеты расставлены, и Осаму очень сомневается, что он в списке на первом месте. В целом, он и не заслуживает там быть.       – Ты можешь ничего мне не говорить, – Осаму снимает всякую ответственность. – Это только мой выбор, и ты не обязан делать то же самое прямо сейчас.       – Спасибо.       Чуя тянется ближе первым. Он всегда был более прямолинейным в выражении личных чувств и чаще всего первый инициировал их контакты, но сейчас это скорее немое подтверждение взаимности, которое невозможно выразить как-то иначе.       В Порту Дазай Осаму похож на ветра залива. Он почти свободен, задувает в каждую щелочку, в которую хочет, находится там преимущественно по своему желанию. Извлекает пользу, веселится своими изощренными способами, пытаясь разогнать скуку. Но фундаментально не прикручен ни клятвами, ни душой. Ладно, может, про душу он и лукавит, но сути этого не меняет.       А вот Чуя Накахара больше похож на пять высоток штаба. Небоскрёбы, ввинченные и недвижимые под тяжестью многих тонн железобетонных конструкций и пуленепробиваемого стекла. По своему желанию из Йокогамы он никуда не денется, а Дазай не претендует на образ разрушительного шторма, под которым даже самое стойкое великое здание сложится как карточный домик.       Они нашли своё шаткое равновесие в этот момент и в это мгновение, но так не сможет продолжаться вечно.       Его губы мягкие, горячие, на вкус как морфин, как оплот спокойствия. Не каждый их поцелуй такой, не каждый раз Осаму наполняется этим чувством. Обращаясь просветленным буддийским монахом.       Пальцы зарываются в волосы на затылке, а сердца тянутся друг к другу, неспособные преодолеть оковы физических оболочек. Они целуются, а Дазай не контролирует своё сердцебиение, позволяет Чуе чувствовать слегка ускорившийся темп. Наступающая ночь обнимает их.       – Пожалуйста, пообещай, что мы съездим отдохнуть. Туда, где не будет вообще никого. – бормочет Дазай, сцеловывая с губ робкую, радостную улыбку. Потому что может и потому что хочет.       – Хорошо… – обещает Чуя переходя поцелуями на скулы, глаза и брови. – Хорошо, я что-нибудь придумаю.       Они нежатся в руках друг друга скрытые ночью, успокоенные откровением и шумом волн. Страх и сомнения уходят в глубь.       Непрогретая земля, отдавшая крупицы приобретённого тепла ещё на закате, начинает впитывать холод и свежесть ночи. Ступая в неё, кажется, что травинки тут же запылают голубым сиянием как из древних легенд. Они бредут обратно в здание, то и дело касаясь друг друга плечам, а кончики пальцев чуть ли не вибрируют от желания прикоснуться. И лучше бы Дазай не откладывал свои желания, а Чуя не медлил, потому что следующая возможность окунуться в безоговорочное доверие представится им очень не скоро.

***

      Спустя три месяца Дазай Осаму покидает Порт.