Белые крылья Чёрного ворона

❝ Несчастным или счастливым человека делают только его мысли, а не внешние обстоятельства. Управляя своими мыслями, он управляет своим счастьем. ❞ Фридрих Вильгельм Ницше

Он проснулся рано, как всегда. Сон по несколько часов был нормой. Он засыпал когда проявлялся первый луч света, а просыпался незадолго до первого будильника Блейза. В этот раз Теодор открыл глаза не от кошмара — они давно стали нормой, и организм перестал просыпаться от них, просто принимал ужас как часть сна. Нет, сегодня его разбудила тишина. Такая густая, что закладывало уши. Блейз на соседней кровати дышал ровно и спокойно, иногда всхрапывал. Теодор лежал, глядя в потолок, и ждал, когда в комнате послышаться первые признаки пробуждения. Он думал о ней. Всегда думал. Даже когда пытался не думать, она была там — на задворках сознания, в углу, куда он её запихивал. Она сидела на том месте, где обычно сидела в его голове — на корточках, обхватив колени руками, и смотрела на него пустыми глазами. Не обвиняла, не плакала, не кричала. Просто смотрела. И этого было достаточно, чтобы чувствовать себя последней тварью. Теодор сел на кровать, свесил ноги. Пол был холодным — сквозь ступни пробирался каменный холод, который въелся в эти плиты за сотни лет. Он посидел так с минуту, собираясь с мыслями. Потом встал, прошёл босыми ногами в ванную. Вода была ледяной — он специально не включал тёплую. Холод обжигал лицо, прогонял остатки сна, заставлял дышать чаще. Он смотрел на своё отражение в мутном зеркале. Бледный, под глазами тени — будто кто-то нарисовал их акварелью. Взгляд поникший, но не пустой. Не такой как у Эвелины, и за это он себя ненавидел Он механически доделал всю утреннюю рутину и вновь поднял глаза вперед. В голове было тихо, никаких внутренних споров, самобичеваний или простых мыслей. Просто — пусто. Как у человека, который потерял смысл жизни и теперь главная цель — это обычное существование. Без надежды на завтрашний день, без прошлого. Жизнь здесь и сейчас. Он вышел из ванной, сел на край. Блейз всё ещё спал, раскинувшись на соседней койке. В комнате так же было тихо. Только лёгкое гудение — вода за стеной, ветер на улице, кровь в ушах. Рассвет почти не попадал сюда, только зелёный, призрачный свет от ламп на стенах. Теодор сидел, сцепив пальцы в замок, и смотрел в стену. Внутри глухая темнота. Снаружи тоже. На столе, между стопкой книг и чернильницей, лежали письма. Два. Он получил их вчера вечером, но не открыл. Не было сил. Или желания. Или того и другого. Он взял верхнее — из Министерства магии. Тяжёлый пергамент, официальная печать, казённый язык. Он развернул его, пробежался глазами. «…в связи с продолжающимся расследованием деятельности Торквила Нотта…» «…вам надлежит явиться в Отдел магического правопорядка для дачи показаний…» «…имущество, конфискованное в ходе следствия, не подлежит возврату до окончания судебного разбирательства…» Теодор читал и не чувствовал ничего. Ни злости, ни обиды, ни страха. Пустота. Только усталость — такая глубокая, что казалось, она въелась в кости. Он отложил письмо, взял второе. Оно было от отца. Узнать его почерк можно было за версту — резкий, угловатый, с нажимом, будто перо впивалось в бумагу. Конверт был мятым, без обратного адреса — только имя Теодора, написанное торопливо, и гриф Азкабана в углу. Серая печать, которую он видел уже много раз. Теодор не хотел открывать его. Знал, что внутри — ничего нового. Требования, угрозы, мольбы. То «ты должен спасти семью», то «ты предал меня, как и все». Каждое письмо было как удар — не физический, хуже. Но он открыл. «Теодор, Я пишу тебе в который раз, а ты молчишь. Думаешь, если не отвечать, проблемы исчезнут? Наивный мальчишка. Мои адвокаты всё твердят, что ты отказываешься давать показания в мою пользу. Это правда? Или они врут? Если это правда — ты хуже, чем я думал. Ты бросил своего отца, как и все. Мать твоя умерла вовремя — не видит этого позора. Я знаю, ты думаешь, что спасаешь себя. Но ты не спасёшься. У тебя моя кровь. Ты — Нотт. Это не смыть никакими показаниями. Приди на суд. Скажи, что я действовал под принуждением. Что угрожали тебе. Что я защищал семью. Это неправда, но какая разница? Все врут. Если не придёшь — пеняй на себя. Торквилл.» Теодор дочитал, сложил письмо, положил обратно в конверт и свернул его вдвое. Он сидел на кровати, сжимая в пальцах мятый край конверта, и смотрел в стену. Конечно, ответа он как обычно не напишет. Бессмысленно. Какие будет давать показания он не знал. Не хотел даже думать над этим. Отец получил по заслугам, всё о чём мечтал Тео. Видеть его вновь, но уже страдающим, было самым сладким видением для его глаз, а знание о том, что Торквилла со всех сторон окружают существа, постепенно высасывающие его душу, рождало совершенно новую, неописуемую эмоцию. Наконец тот, кто разворотил в прах всю чужую жизнь, пожинает свои же плоды. — Это ли не справедливость, отец?, — подумал парень. Дышать стало чуть спокойнее. Не было той спёртости в лёгких, что существовала на протяжении всего времени здесь. Впереди лишь ждала неопределённость, что будет сегодня, завтра. Но сейчас он поднялся с кровати, накинул мантию на плечи, поправил воротник. Не застегнул. В зеркале — снова его лицо, бледное, уставшее. Он провёл по волосам, придавая хаотичную, взъерошенную форму. Ей так нравилось. — Ты куда? — сонно пробормотал Блейз, приоткрывая глаза. — Выйду, — ответил Теодор. Покинув гостиную, он свернул в пустую арку, прислонился плечом к холодному камню. Где-то вдалеке хлопнула дверь и послышались голоса, кажется, домовики начинали подготовку замка к предстоящему празднику. — Хеллоуин, — её любимый праздник. Из коридора тянуло запахом тыквы в смеси с корицей. За окном проявлялся серый рассвет. Хогвартс просыпался. Он смотрел на улицу и думал о том, как сильно устал. Не от бессонницы, а от этого постоянного напряжения, от необходимости контролировать каждое движение, каждый взгляд, каждую мысль. Он боялся, что если позволит себе расслабиться хоть на секунду, то встанет, пойдёт к ней и скажет что-то, что нельзя будет забрать назад. Или не скажет ничего, просто будет стоять и смотреть. Теодора посетило воспоминание о недавней попытке Эвелины уйти. Он понимал, нет, он знал, что она никогда бы не поступила так по своей воле. Сердце пропустило удар. Руки сжались в кулаки. Что бы не случилось в её жизни, никогда она не позволила бы себе так сделать. Нотт знал, что она сильная духом — всегда была такой, потому что даже во время войны, она стояла горой за свою жизнь. Принимала все пытки, допросы, угрозы, но боролась. Боролась за каждую минуту своей жизни. Тео считал своим долгом узнать, что же там произошло, хотя понимал, что не имеет права вмешиваться. Не сейчас. Сейчас у неё есть Драко, Панси и Блейз. Они всегда рядом, они помогут ей и сделают всё, что бы этого больше не произошло. Никто не бросит её теперь. Он простоял так минуту, другую. Потом разжал руки, посмотрел на ладони — на коже остались красные полумесяцы. Всё таки боль отрезвляла. Он пошёл дальше, потому что мимо него уже начинали проходить студенты, направляющиеся на праздничный завтрак. Коридоры сменяли друг друга, лестницы вели вверх и вниз, портреты провожали его любопытными взглядами. Он не смотрел на них. Он вообще ни на что не смотрел. — Куда это ты идёшь? — внезапно спросил кто-то за спиной. Теодор обернулся. Портрет толстой ведьмы в розовом чепце смотрел на него из рамы и жевал булку. — Не видишь, огорожено? — произнесла дама. И вправду, коридор, к которому подходил парень, был завешан белым материалом, напоминающий пакеты, как на стройках у магглов. За мутной завесой виднелись следы недавнего ремонта. Местами новая кладка у стен, на переносных опорах вдоль всего коридора стояли временные светильники со свечами внутри. Кажется, дальше была Выручай-комната, которая достаточно сильно пострадала в Битве. Теодор быстро опомнился и развернулся в обратную сторону. За спиной он слышал недовольные разговоры Ведьмы в розовом с каким-то её соседом. Он пошёл прочь и двинулся к части замка, где проходили занятия. Сегодня на повестке дня была История магии с Биннсом. Скука. Но хотя бы что-то, что отвлечёт. Кабинет Биннса был единственным местом в замке, где он мог не притворяться. В полумраке, среди клюющих носом студентов, никто не смотрел на него, никто не оценивал его лица, не искал признаков слабости или безумия. Можно было просто сидеть и смотреть в стену. Он сел у окна — вернее, у стены, где когда-то было окно, а теперь тут висит гобелен повествующий о сражении. Он смотрел на полотно — отважный рыцарь в красном плаще пронзал копьём дракона. Дракон извивался в агонии. Теодор подумал, что дракон, наверное, не хотел умирать, а рыцарь хотел победить. И кто прав в этой ситуации непонятно. Однако, исход был один. Дракон, мечтавший о жизни, был повержен тщеславным рыцарем, в то время как сам рыцарь, жаждущий одобрения общества, спас народ от ужасного чудовища. Она пришла за минуту до звонка. С Панси, которая что-то оживлённо рассказывала. Эвелина слушала, кивала, иногда отвечала короткими фразами. Её лицо было спокойным — слишком спокойным, как у человека, который научился не показывать того, что внутри. Ему не нужно было смотреть на неё, чтобы знать как она выглядит сейчас. Он знал каждую её чёрточку: линию скул, тени под глазами, бледные губы. И всё это выстраивалось в единый образ, который навсегда засел в его голове. Профессор Биннс начал лекцию. Монотонный голос привидения растёкся по классу, усыпляя и без того сонных студентов. Кто-то уронил голову на руки, кто-то откровенно заснул, уткнувшись в учебник. Теодор же расслабленно откинулся на стул, держа руки перед собой на столе. Кажется, пером он пытался, что-то выписывать из монолога учителя, но связных предложений не получалось. Лишь обрывки слов через каждую строчку, «гоблины»; «запрет»; «восстание». Блейз, сидевший рядом, на удивление был бодр. Он сидел, сложив руки на груди, его взгляд был направлен на профессора, с видом человека, который либо действительно слушает, либо просто делает вид очень убедительно. — …восстание было подавлено, а гоблинам запретили носить палочки, — вещал Биннс. В классе запахло чем-то сладким, пряным — вероятно запах Хеллоуинских угощений доносился с кухни даже до кабинета. Ощущение праздника было сильным. На подоконниках стояли маленькие резные тыквы со свечами внутри, их оранжевый свет смешивался с зелёным мерцанием ламп. Кто-то из студентов приколол на мантию бумажную летучую мышь, кто-то пришёл в оранжевом шарфе. Атмосфера была почти уютной — для всех, кроме него. Теодор провёл рукой по лицу, пытаясь сосредоточиться. В ушах всё ещё стоял шум — не от лекции, от собственных мыслей. Письма. Отец. Министерство. И она — всегда она, на задворках сознания, на краю зрения. Теодор посмотрел на её профиль, на тень от ресниц, на то, как она закусила губу — привычка, которая осталась у неё с детства. Он знал эту привычку. Он знал всё. И ничего не мог сделать. Когда она подняла голову, у него защемило в груди. Он опустил взгляд, коря себя за это мимолётное действие. Может их взгляды и не пересеклись бы, но стоило перестраховаться. Не хотел Тео, чтобы она вновь мучалась, чтобы вновь ненавидела его за пустые взгляды. Блейз вдруг шевельнулся, потянулся и зевнул, прикрыв рот здоровой рукой. — Слушать невозможно, — шепнул он Теодору, — Я уже три раза прослушал про этих гоблинов. Они восставали или их подавляли? — И то, и другое, — так же тихо ответил Теодор, не поднимая головы. — Удивительно, — Блейз усмехнулся, затем снова произнёс едва слышно, — Ты чего такой напряжённый? Нотт лишь пожал плечами, — Я спокоен. Он соврал. И Блейз это знал. Но не стал спорить — только хмыкнул и снова уставился на Биннса, который всё так же монотонно вещал о гоблинских бунтах, смешивая даты и события в одну серую массу. Теодор выпрямился, разминая затёкшую спину и заставил себя посмотреть на доску. Призрак парил в воздухе, его прозрачная фигура мерцала в свете свечей, отбрасывая причудливые тени на стены. Он снова посмотрел на неё. Эвелина писала, склонив голову, её перо бегало по пергаменту. Панси рядом что-то шептала ей на ухо — наверное, шутила, потому что плечи Эвелины чуть расслабились. Только чуть. Теодор заметил, как её пальцы сжимали перо — слишком сильно, до белизны костяшек. — Что с тобой?, — подумал он, — Что происходит у тебя в голове? Он хотел бы знать. Хотел бы подойти, сесть рядом, взять её за руку и спросить. Но он не мог. От бессилия он лишь сжал кулак под столом. — Спокоен, значит, — едва слышно повторил Блейз, не глядя на него, — Ага. Как же. Теодор ничего не ответил. Он смотрел на её спину, на тёмные волосы, на то, как она поправила выбившуюся прядь — привычный жест, который он знал наизусть. Она делала так, когда нервничала. Или когда думала о чём-то тяжёлом. Сейчас она явно думала о чём-то тяжёлом. Она не смотрела в его сторону. Ни разу за весь урок. Может, специально. Может, просто не хотела. Он не знал. Он вообще ничего о ней не знал теперь — только то, что видел. А видел он слишком мало. Спину в коридоре, профиль в классе, иногда случайный взгляд, который она тут же отводила. Звонок прозвенел неожиданно резко, заставив нескольких студентов вздрогнуть. Биннс, не попрощавшись, растворился в воздухе, оставив после себя облачко пыли. Класс ожил — зашуршали мантии, заскрипели стулья, зазвучали голоса. — Ты идёшь? — спросил Блейз, поднимаясь. — Иду, — ответил Теодор, но не двинулся. Он посидел ещё минуту. Потом встал, взял сумку и вышел в коридор.

***

После обеда Эвелина вышла во внутренний двор. Драко пошёл с ней — не спросил, просто пошёл. На улице было холодно. Серое небо нависало низко, ветер гнал по воздуху сухие листья, и они шуршали, как старая бумага. Где-то на крыше каркала ворона — хрипло, одиноко. От замка тянуло праздником — там уже готовились к вечернему пиру. Эвелина села на скамью у старого дуба. Драко рядом, засунув руки в карманы. Они молчали. — Ты в последнее время тихая, — сказал он наконец. — Я всегда тихая. — Но сейчас по-другому тихая, — он сложил руки на коленях, — Что случилось? Она покачала головой. — Ничего. Просто устала. — Я серьёзно, Эви, — Драко повернулся к ней, — Ты снова молчишь, не ешь, смотришь в одну точку. Это не «устала». Что случилось? — Ничего, — она повторила она, пожав плечами, — Правда. Просто голова болит. И вообще — Хэллоуин. Все вокруг радуются, а я не умею. Он посмотрел на неё долго, внимательно. Не поверил. Но не стал настаивать. — Ты же любишь этот праздник, — сказал Драко. — Люблю, — ответила Эвелина, — Но это уже не тот праздник, что раньше. Всё меняется. Он не нашёлся, что сказать. — Панси готовит вечеринку в гостиной, — наконец произнёс он, — Думаю, она будет настаивать, чтобы ты пришла. Она уже подготовила украшения из тыкв. — Тыквы.., — повторила Эвелина без энтузиазма. — И сладости, — добавил Драко, — Имбирное печенье. Твоё любимое. — Не люблю я печенье, — возразила Эви, с недоверием, глядя на брата. — Ещё как любишь, — оживился парень, — Помнишь как ты стащила целую тарелку свежеиспечёного, прямо из под носа моей мамы? Эвелина усмехнулась горько, но с едва уловимой радостью, — Не было такого. — Было, было, — настаивал Малфой, — Потом ты меня умоляла прикрыть тебя перед ней. Девушка слабо улыбнулась, принимая добрые воспоминания. — Вот что, что, а твои предпочтения я как никто другой знаю, — он поднял руку и мягко опустил её на плечо сестры, приобнимая. Какое то время они просидели так в тишине. Каждый полумал о своём. Драко радовался, что она позволяет ему быть рядом и принимает его, Эвелина о том, что хорошие воспоминания всё же существуют, просто нужно немного их откопать. — Ладно, — сказала она после паузы, — Я пойду. — Куда?, — Драко удивлённо посмотрел на неё — К Миртл, — Эви встала, оттряхнула мантию, — Поговорю с ней. Я обещала её навещать. Малфой какое-то время сомневался. Ему казалось странным, что Эвелина нашла общий язык с безумным привидением. Но в ответ он лишь кивнул. — Я провожу, — парень поднялся со скамьи. Эвелина согласилась. Всё таки оставаться одна она не хотела, даже в коридорах школы, где всюду снуют студенты. В туалете было сыро и тихо. Капли воды падали из крана. Эвелина присела на подоконник, обхватила колени руками. Холодный камень холодил даже через мантию. — Ты пришла, — Миртл выплыла из кабинки. Её мокрые волосы свисали вдоль бледного лица, очки блестели в полумраке, — А я думала, тебя больше не будет. — Я же обещала, — тихо сказала Эвелина, — Тем более мне не с кем больше поговорить. — Ну и что привело тебя?, — Миртл уселась на край раковины, — Снова кошмары? Эвелина ничего не ответила. — Ты опять с ней разговаривала? — прямо спросила Миртл, склонив голову, — С девочкой? — Да, — сказала Эвелина, — Она приходит почти...каждый день. И я просто, словно выпадаю из реальности. Как тогда — у озера. — Что она говорит? — Разное, — Эвелина пожала плечами, — Что я слабая. Что я ничего не стою. Что лучше умереть, чем жить так. Миртл молчала. Впервые она не улыбалась своей странной, полусумасшедшей улыбкой. — А ты что ей говоришь?, — спросила привидение. — Ничего, — Эвелина опустила взгляд, — Иногда прошу уйти. Иногда молчу. — И она уходит? — Не сразу. Смотрит на меня. Смеётся. Потом, может и уходит. В туалете повисла тишина. Только капли воды падали в раковину. — Ты боишься её? — поинтересовалась Миртл, пристроившись рядом на подоконнике. — Да, — сказала Эвелина, — Но больше я боюсь, что она не покинет меня никогда. — Может, она и не уйдёт, — тихо сказала Миртл, — Такие вещи не проходят. Я вот до сих пор помню, как меня дразнили. Как я плакала в этой самой кабинке. И никто не приходил. Эвелина подняла голову, посмотрела на неё. — Ты поэтому здесь осталась? — Наверное, — Миртл вздохнула, — Не знаю. Не помню. Всё смешалось. Но ты — не я. У тебя есть люди. Ты не одна. — Иногда кажется, что одна. — Это девочка говорит, — сказала Миртл, — А не ты. Эвелина молчала. — Ты же знаешь, что это неправда?, — покосилась призрак на девушку, когда увидела сомнение в её глазах. — Наверное, — тихо сказала Эви, направляя взгляд себе в ноги. — Твои страхи не должны брать над тобой верх. Важно помнить кто ты есть, — привидение взмыло вверх, словно она разминала косточки, — Ой, сегодня же Хеллоуин, — она внезапно остановилась, — Мой любимый праздник. Границы становяться размытыми и всякая нечисть выходит в реальный мир. — Такие как ты?, — спросила Эвелина. — Ты плохого обо мне мнения, Лестрейндж, — обиженно надула губы Миртл, — Я так, застрявшая душа. Слизеринка слабо улыбнулась. Она прокручивала слова, сказанные "подругой". Задумалась над тем, появиться ли девочка сегодня, когда тот мир сливается воедино с настоящим. Взгляд был опущен на мутный кафель. Она всматривалась в своё едва различимое отражение, ища какие-то ответы. И возможно показалось, но глаза на полу будто изменились, стали яростнее, грубее, губы искривились в злой усмешке, а в голове пронёсся детский хохот. Эви рвано вздохнула. Она соскочила с подоконника, коротко попрощалась с Миртл и покинула туалет. Стоило поскорее увидеть Драко. Теодор шёл по коридору, когда дверь туалета открылась и вышла Эвелина. Быстро, не глядя по сторонам, словно боялась, что кто-то её увидит. Он отступил за колонну — не прячась, просто не хотел, чтобы она его заметила. Она прошла мимо, свернула за угол и исчезла. Он посмотрел в сторону двери, откуда она вышла и нахмурился. Что ей делать в туалете Плаксы Миртл? Из чистого люботыства он вынырнул из-за колонны и направился к заброшенному помещению, толкнул дверь и вошёл. Каменные стены поблескивали от влаги, из крана мерно капала вода, ударяясь о раковину с глухим, тоскливым звуком. Света было мало — только одна свеча догорала на подоконнике, отбрасывая бледные тени. Теодор закрыл за собой дверь и остановился. Прислушался. Тишина. — Миртл?, — обратился он. Никто не ответил. Только капли продолжали своё нудное падение. Он прошёл внутрь, оглядываясь. Заглянул в одну кабинку — пусто. В другую — тоже. Странное место. Он никогда здесь не был раньше. Пахло затхлостью, старым камнем и чем-то ещё — чем-то сладковатым, почти приторным. Теодор прислонился к стене, скрестил руки на груди. Он не собирался уходить сразу. Ему нужно было понять — почему Эвелина приходит в это место? Что она здесь делает? О чём говорит с привидением, если вообще говорит? Он ждал. Секунды тянулись медленно. Капли падали. Где-то далеко слышались приглушённые голоса — праздник, веселье, Хэллоуин. — Ну и чего тебе? — раздался голос из ниоткуда. Миртл появилась из стены — сначала бледное пятно, потом очертания, потом она вся, с мокрыми волосами, в очках, с неизменной капризной гримасой. Она плыла в воздухе, скрестив руки на груди, и смотрела на него с подозрением. — Отсюда вышла девушка, — произнёс он, — Что она тут делала? — А тебе какое дело?, — в своей привычной капризной манере спросила призрак. — Хочу знать. — Зачем? — Затем, — твёрдо настоял Теодор, — Вы говорили? Миртл вздохнула, покачала головой и уселась на край раковины, болтая ногами. — Она часто сюда приходит, — сказала она, — Очень часто. Особенно в последнее время. После того, как чуть не утонула. Теодор напрягся. — Она приходит сюда, — продолжала Миртл, — потому что здесь тихо. Потому что я слушаю. Не перебиваю. Не даю дурацких советов. Ей нужно выговориться — она выговаривается. — И что она говорит? — голос Теодора был глухим. — Не твоё дело, — отрезала Миртл, — Но раз уж ты пришёл... — она помолчала, потом добавила, — У неё кошмары. Очень много. В последнее время говорит о девочке, что преследует её и говорит всякие гадости. Теодор побледнел. — Бред какой то... — сказал он хрипло. — Я не вру, — Миртл надулась, — Она сама так говорит. Приходит, садится на подоконник, обхватывает колени и рассказывает. Иногда плачет. Боится спать, потому что они приходят во сне. Боится зеркал. Боится темноты. Она замолчала, глядя на него. — Ты чего такой бледный? Сам не знал? — Нет, — Теодор покачал головой. Скользя по стене, он опустился на пол, — Она не говорит об этом. — А с кем ей говорить? — Миртл вздохнула, — Она боиться осуждения, непонимания. Вот и ходит к мёртвой. Мы хотя бы выслушиваем и понимаем. Она спрыгнула с раковины, подплыла к нему почти вплотную. — Вот ты бы понял её? — резко спросила она. — Не знаю, — честно ответил Тео. — Вот и я о том же, — Миртл пожала плечами, — Странные вы живые. Всё время гонитесь за одобрением со стороны, но забываете о ближних людях. Привидение хмыкнуло, затем развернулось и нырнуло в унитаз с характерным всплеском, закрывая за собой крышку. Теодор остался один, сидя на холодном кафеле, наедине со своими мыслями. Она шла быстро, почти бежала. Хотелось спрятаться в своей комнате, лечь, накрыться одеялом и не выходить. Разговор с Миртл оставил осадок — не облегчение, скорее, новую тяжесть. Она назвала это вслух. Теперь это стало реальнее. Снова девочка в отражении, голоса, страх. — Надо идти, — шептала она себе. Эвелина сделала несколько шагов по коридору, ведущему к подземельям и тут услышала хлопанье крыльев. Сова — тёмная, неприметная — сидела на каменном подоконнике и смотрела на неё круглыми жёлтыми глазами. В клюве — конверт. Грубая, пожелтевшая бумага, без гербов, без обратного адреса. Эвелина замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз. Сова не улетала. Ждала. Она подошла ближе, протянула руку. Сова разжала клюв, и конверт упал в её ладонь. Птица тут же сорвалась с места, взмахнула крыльями и исчезла в темноте коридора. Эвелина огляделась. Никого. Портреты делали вид, что спят, но она заметила, как один из них приоткрыл глаз. Она вскрыла конверт дрожащими пальцами. Внутри — сложенный вчетверо листок. Торопливый, неровный почерк. Чернила расплылись в нескольких местах. «Он будет искать тебя и найдёт. Будь осторожна. Не доверяй никому.» Ни подписи. Ни даты. Эвелина перечитала дважды, трижды. Почерк был чужим, но что-то в нём — наклон, резкость, завиток буквы «т» — показалось смутно знакомым. Где-то она уже видела эти буквы. С дрожью в руках она сунула записку в карман мантии, ещё раз огляделась по сторонам и быстро пошла в сторону гостиной. В голове шумело. Он ищет. Не доверяй никому. Кто ищет? И почему не доверять? А как же Панс? Драко? Она не знала. Но чувствовала — что-то надвигается. Что-то, к чему она не готова. Мысли смешивались в кучу и но вая тревожность сменяла старую, застоявшуюся. На полпути к подземельям она замедлила шаг. В кармане жгла записка. Она сунула руку в карман, сжала бумагу в кулак. — Никому не говорить, — подумала она, — Никому. Она заставила себя выдохнуть. Не думать о этом сейчас. Сейчас — вечеринка. Панси будет ругаться, если она опоздает. Эвелина пошла дальше, шаг стал ещё быстрее. Она то и дело оглядывалась, проверяя, не следит ли кто. Коридоры были пусты. Только портреты провожали её любопытными взглядами. Она спустилась в подземелья. Воздух стал влажнее, прохладнее. Пахло озером и старым камнем. У входа в гостиную она остановилась, поправила мантию, провела рукой по волосам. Произнесла пароль, открывающий проход в помещение. — Спокойно, — сказала тихо она себе, —Просто праздник. Ничего не случилось. Она толкнула стену и вошла. Гостиная встретила её теплом, музыкой и голосами. Гирлянды из сушёных листьев, тыквы со свечами, запах имбиря и корицы. Панси уже командовала у стола с пуншем, Блейз помогал ей, а Драко сидел в кресле со стаканом, наполненным чем-то огненного света и осматривал всех присутствующих. Эвелина выдохнула. Письмо продавливало карман, но она заставила себя улыбнуться — той улыбкой, которую надевают, когда не хочется отвечать на вопросы. — Ну наконец-то! — Панси заметила её, подбежала, схватила за руку, — Ты где пропадала? Я уже думала, ты не придёшь. — Пришла, — ответила Эвелина, — Как видишь. Панси вгляделась в её лицо, но ничего не сказала. Только кивнула и потянула к столу. — Держи, — она сунула Эвелине кружку с тыквенным соком, — Пей. Веселись. — Постараюсь, — сказала Эвелина. Она села в своё любимое кресло у камина, поджала ноги, сделала глоток. Сок был сладким, тёплым, с пряностями. Вкуса она почти не чувствовала. Пальцы сами потянулись к шее, нащупали холодный металл. В последнее время она всё больше пыталась найти поддержку в этой подвеске, как и когда-то нарекал отец. Вес записки снова ощутился в кармане. Она знала, что будет перечитывать его снова и снова. Но не сейчас. Сейчас она просто сидела, смотрела на огонь и ждала. Чего — не знала. Где-то в другом конце гостиной, в дальнем кресле, сидел Теодор. Он смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд, но не оборачивалась. — Ну хоть улыбнись, — Панси опустилась на подлокотник её кресла и ткнула её в плечо, — Я тут старалась, украшала, пунш варила. А ты сидишь как статуя. — Я улыбаюсь, — ответила Эвелина, уголком губ изобразив подобие улыбки. — Это не улыбка. Это гримаса, — вздохнула Панси, — Держи, — она сунула ей в руку тарелку с имбирным печеньем, — Ешь. Ты сегодня ничего не ела. — Я ела на обеде. Паркинсон покосилась на подругу, выгибая бровь, — Я не видела. Ешь, — она настойчиво продолжила протягивать тарелку. Эвелина не нашлась, что ответить. Взяла печенье, откусила маленький кусочек. Сладко, пряно. И вкусно. Панси, убедившись, что она хотя бы жуёт, соскользнула с подлокотника и направилась к Блейзу, который возился с патефоном, пытаясь сделать музыку погромче. — Не трогай, там всё настроено! — крикнула она ему. — А я хочу, чтобы было веселее! — огрызнулся Блейз, но руку убрал. Драко сидел в кресле у окна, положив ногу на ногу. Он не пил, просто смотрел, как веселятся другие. Время от времени его взгляд падал на Эвелину, но он не подходил. Она сама подойдёт, если захочет поговорить. Поэтому лишь улыбался, когда их взгляды пересекались. Эвелина не подходила. Она смотрела на огонь и думала. «Он будет искать. Не доверяй никому.» Может, тот, кто это написал, просто хотел её напугать. В честь Хеллоуина. Или правда знает что-то и стремился предупредить. Но что ей угрожает? Война кончилась. Все враги давно почили. Или не все. В другом конце комнаты, в тени у книжного шкафа, сидел Теодор. Он пришёл одним из последних, сел в кресло, откуда открывался вид на весь зал, и с тех пор не вставал. В руке у него была кружка с пуншем — он изредка его пил. Его взгляд был прикован к Эвелине, но она, казалось, не замечала. Блейз, проходя мимо, наклонился к нему. — Ты бы повеселился со всеми, а? Сидишь как сыч. — Не лезь, — тихо ответил Теодор, не поворачивая головы. — Я не лезу, я советую, — Блейз хлопнул его по плечу и пошёл дальше. Теодор смотрел на неё. На её бледное лицо, подсвеченное огнём камина. На то, как она вертит в руках пустую кружку, хотя она давно уже выпила его. На то, как она иногда трогает карман мантии, словно проверяет, на месте ли что-то важное. Слова Миртл не выходили из головы. Он хотел подойти, спросить, помочь. Но не мог. Каждый раз, когда он представлял, что поднимается и идёт к ней, внутренний голос шептал: «Ты — последний, кого она хочет видеть. Ты — напоминание о боли». И он оставался на месте. Как всегда. Музыка сменилась на более живую, кто-то начал танцевать — прямо посреди гостиной, не обращая внимания на тесноту. — Эви, давай! — Панси потянула её за руку, — Хотя бы раз в году оторвись от своей меланхолии. — Я не умею танцевать, — ответила Эвелина. — А я не умею выигрывать в шахматах, но это не мешает мне играть. Панси была настойчива, но Эвелина упёрлась. Она не хотела танцевать. Не хотела притворяться, что ей весело. Не хотела ничего, кроме как сидеть здесь, в темноте. — Отстань от неё, — сказал Драко, подходя, — Видишь, человек отдыхает. — Отдыхает? — Панси возмущённо обернулась, — Она сидит как мертвец на похоронах! — Её право. Панси фыркнула, махнула рукой и ушла к танцующим. Блейз поплёлся за ней — видимо, чтобы составить компанию, хотя сам танцевал не лучше, чем летал на метле в первый раз. Драко сел на подлокотник кресла Эвелины. — Ты в порядке? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал. — Да, — ответила она. — Врёшь. — Может быть, — она не стала спорить. Они помолчали. Где-то в углу гостиной кто-то громко засмеялся. Пахло тыквой и воском. — Если тебе нужна будет помощь, — сказал Драко, — Помни... — Знаю, — она перебила его, — Обращусь к тебе. И вдруг почувствовала взгляд. Не Драко. Не Панси. Не Блейза. Другой. Холодный, липкий, знакомый до ужаса. Эвелина замерла. Сердце пропустило удар. Снова она. Маленькая ведьма стояла в самом тёмном, неосвещённом углу гостиной. Такая же пугающая, в белом одеянии, с растрёпанными волосами. Она стояла в тени, прислонившись плечом к шкафу. Её лицо было белым, как пергамент, и на нём застыла лёгкая, холодная улыбка. Глаза — чёрные, без блеска — смотрели прямо на Эвелину. — …поэтому не пропадай, — Драко продолжал говорить, не замечая её оцепенения, — Панси переживает. Я тоже. Эвелина не слушала. Она смотрела на девочку. Та не двигалась, не говорила. Просто стояла и улыбалась. —Ты не настоящая, — подумала Эвелина, — Тебя нет. — Эви? — Драко нахмурился, проследил за её взглядом, — Ты чего смотришь? Девочка не исчезала. Стояла и смотрела. Её губы шевельнулись — без звука, но Эвелина прочитала: «Ты не в безопасности здесь. Они все врут.» — Ничего, — Эвелина отвела взгляд, — Показалось. Драко ещё секунду смотрел в тот угол, но ничего не увидел. Только старый пыльный шкаф, заставленный книгами, тыкву на столике рядом и чью-то забытую мантию. — Ты бледная, — сказал он, — Может, выйти на воздух? — Нет, — ответила Эвелина, — Всё в порядке. Правда. Вечеринка шла своим чередом. Тыквы догорали, музыка стихала. Кто-то ушёл спать, кто-то ещё танцевал. Эвелина осталась до конца. Не потому, что веселилась. А потому, что боялась остаться одна. В темноте. Наедине с собой и с тем, что лежало в кармане. Он всё это время не сводил с неё глаз. Видел, как она спокойно разговаривала с Драко — или делала вид, что разговаривает. Видел, как она вдруг замерла, побледнела, уставилась в пустой угол комнаты. Там ничего не было. Ни тыквы, ни человека, ни даже портрета. Просто стена и книжный шкаф. Но она смотрела так, будто увидела нечто. Теодор проследил за её взглядом — ничего. Потом снова посмотрел на неё. Она уже отвернулась. Её лицо было бледным даже в тёплом свете свечей. —Что она там увидела? — подумал он, — Девочку? Ту, о которой говорила Миртл? Он хотел встать, подойти, спросить. Но не двинулся. Только смотрел, продолжает сидеть и делать вид, что она в порядке. Он был абсолютно уверен, что Драко поинтересовался как она, и что Эвелина ответила односложно "Всё в порядке". Она всегда так делала. Потом снова перевёл взгляд на тот самый угол. Пусто. Только тени от догорающих свечей. Блейз, сидевший рядом, толкнул его локтем. — Ты чего уставился? Теодор не ответил, лишь махнул рукой. Блейз хмыкнул. Откинулся на спинку кресла, допил остатки пунша и уставился на догорающие тыквы. — Ладно, — сказал он, — Твоё дело. Теодор всё ещё смотрел на угол, где ничего не было. Но он видел, как она смотрела туда. Как замерла. Как побледнела. Что с тобой происходит? Вопрос остался без ответа. Гостиная наконец постепенно пустела. Кто-то ушёл спать, кто-то направился на прогулку по замку — в честь праздника комендатский час был перенесен, кто-то просто уполз в кресло и задремал под музыку. Комната погружалась в мягкий, тёплый полумрак. Драко сидел рядом с Эвелиной и пытался о чем-то с ней говорить. В его взгляде было беспокойство, которое он и не пытался скрывать. Панси устало опустилась на диван рядом с Блейзом напротив Малфоя с Эви. — Ну что, — сказала она, — удалась вечеринка? — Удалась, — ответил Блейз, — Ты молодец. — Я знаю. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Было видно, что она вымоталась — весь день бегала, украшала, договаривалась с домовиками о пунше. Но осталась довольна. Вечеринка действительно получилась: все веселились, никто не скучал, даже самые хмурые слизеринцы улыбались. И даже Эвелина, хоть улыбка была максимально натянутой. Она не хотела слишком расстравивать подругу. Панси, приоткрыв один глаз, посмотрела на неё. Та сидела всё так же — с прямой спиной, с пустой кружкой в руках, глядя в огонь. Лицо спокойное, но слишком бледное. Под глазами тени — не от недосыпа, а от чего-то другого. Панси хотела что-то сказать, но передумала. Драко же рядом, он разберётся. Блейз перехватил взгляд Панси, чуть пожал плечами. Они оба знали: сейчас лучше не лезть. Где-то в углу гостиной, Теодор всё ещё сидит. Он видел, как Эвелина встала, как Драко посмотрел ей вслед, как она вышла. И не двинулся с места. Только провёл рукой по волосам и вздохнул — тяжело, с надрывом. — Ну что, — спросил его Блейз, смотря в полоборота, чтобы лучше его видеть, — Ты тоже спать? — Иду, — коротко кивнул Нотт, поднимаясь с кресла. — Нотт, — позвал Драко. Его голос был уставшим. Теодор обернулся. — Она загибается. Снова. Панси от такого заявления быстро подняла голову с плеча Блейза, — Вы тоже заметили? Она буквально на днях снова улыбалась и смеялась как раньше, а сейчас... — Я знаю, — перебил Тео, — И я знаю, что сейчас ей как никогда нужна ваша помощь. Панси окончательно выпрямилась, стряхнув сонливость. Её глаза, обычно насмешливые, сейчас были серьёзными. — Ваша? — переспросила она, — А ты что, умываешь руки? — Я не смогу ей помочь, — ответил Теодор, и это признание далось ему тяжело, — Всё, что я делаю, делает только хуже. — С чего ты взял? — Блейз подал голос из-за плеча Панси, — Ты пробовал? Теодор промолчал. Он смотрел в пол, на каменные плиты, на трещины между ними. Где-то там, под землёй, текла вода. — Я не хочу, чтобы она чувствовала себя не в безопасности, — наконец сказал он, — Я для неё — пустое место. — Может, потому что так и есть? — Панси твёрдо кивнула, обращая внимание на успокаивающие взгляды со стороны Забини — Нет, Блейз, я буду говорить как есть, — она снова оьратилась к Теодору, — Ты всегда ведешь себя так, будто готов сбежать при первой возможности. — Я не сбегаю, — глухо ответил Теодор. — А что ты делаешь? — спросил Драко, не повышая голоса. — Сидишь, смотришь, делая всё больнее. Теодор перевёл взгляд на него. В глазах Малфоя впервые не было злости. Он покачал головой. — Помогите ей, — Нотт тихо развернулся и пошёл в сторону спален. Он не знал почему не рассказал, о том, что поведала Плакса Миртл. Наверное не хотел загружать их. Хотя дело и касалось жизни Эвелины, он посчитал правильным умолчать, но предупредить, что он собственно и сделал. Эвелина тем временем сидела на кровати в спальне, обхватив колени руками. Панси ещё не пришла вероятно оставалась с Блейзом. В комнате было темно, только зелёный свет от светильника на подоконнике едва разгонял тьму. Она смотрела на дверь, но видела перед собой лицо девочки. Ту самую улыбку. Холодную, насмешливую, всезнающую. Ты боишься, — прошептал голос в голове, — Ты всегда боялась. Все тебя бросят. — Заткнись, — сказала Эвелина в пустоту. Голос замолчал. Сон не шёл. Она лежала и смотрела, как догорает свеча в лампе. Огонь метался, бросал последние блики на стены. Потом и она погасла. Комната погрузилась во тьму. Хэллоуин закончился. Завтра будет новый день. Обычный. Или нет.