Памятник мёртвому вождю

Петроград. Февраль – март 1917 года. В тот год зима не хотела уходить. Сугробы лежали вдоль Невского проспекта серыми, почерневшими глыбами; очереди за хлебом змеились от булочных, и в морозном воздухе стоял непрерывный гул голосов — не громкий, но настойчивый, точно гудение потревоженного улья. Александр проходил мимо этих очередей и чувствовал их кожей: голод, усталость, медленно закипающую ярость. Он и сам выглядел не лучше. Бессонные ночи оставили тени под его пепельно-серыми глазами, аристократическая стройность стала граничить с худобой, и даже кудрявые каштановые волосы, обычно уложенные с безупречным столичным лоском, теперь лежали небрежно. Он почти не бывал дома. Он ходил по городу — своему городу, — и слушал. Слушал разговоры в очередях, слушал шепотки в казармах, слушал, как на Выборгской стороне собираются рабочие кружки. — Хлеба! — кричали женщины у булочной на Литейном. — Хлеба дайте, ироды! Городовой переминался с ноги на ногу, не зная, что делать. Александр прошел мимо него, чувствуя, как внутри нарастает уже знакомая тупая боль — предвестница катастрофы. Двадцать третьего февраля она прорвалась. Это началось не вдруг, а как-то исподволь: сначала забастовка на Путиловском заводе, потом женские демонстрации, потом — лозунги. «Долой войну! Долой самодержавие! Хлеба!» Александр стоял на углу Невского и Садовой, когда мимо него текла бесконечная толпа, и каждая нога, ступавшая по мостовой, отдавалась в его теле. Он не мог уйти. Он должен был быть здесь. Он был этим городом — городом, который восставал сам против себя. К вечеру на улицы вывели казаков. Александр видел, как они гарцевали на лошадях, но что-то изменилось: казаки не бросались на толпу с шашками. Они переглядывались с рабочими. Иные улыбались. И Александр почувствовал — нет, не боль, а странное, головокружительное ощущение, — что власть, старая власть, уже висит на волоске. — Домой идите, барин, — буркнул ему какой-то мастеровой, задев плечом. — А то затопчут ненароком. — Я не барин, — тихо ответил Александр, но его уже не слушали. Он не спал четверо суток. Двадцать седьмого февраля, когда учебная команда Волынского полка отказалась стрелять в демонстрантов и перешла на их сторону, Александр почувствовал это как электрический разряд, прошедший от казарм до самого сердца. Его тело — город — больше не принадлежало империи. Оно принадлежало революции. К вечеру он добрался до Царского Села. Александровский дворец встретил его тишиной — страшной, неестественной тишиной, какой не бывает в домах, где живут счастливые люди. Часовых у ворот уже не было. Прислуга попряталась. В коридорах гулял сквозняк, и где-то далеко плакал ребенок — кажется, цесаревич Алексей. Император был в Ставке, в Могилеве, и не мог вернуться: железные дороги были перекрыты восставшими. Императрица заперлась в своих покоях с детьми, и только старшая княжна вышла к Александру — бледная, с красными от слез глазами, но все еще державшая спину прямо. Она встретила его в малой гостиной, той самой, где двенадцать лет назад он кашлял кровью на паркет. — Александр Петрович, — выдохнула она. — Вы пришли. — Я всегда прихожу, — ответил он, беря ее холодные руки в свои. — Как вы? — Страшно. Папа не едет. Мама молится. Говорят, в городе бунт... Это правда? Он посмотрел в ее глаза — ясные, испуганные глаза ребенка, который еще не понимает, что его мир рушится, — и не смог солгать. — Правда. Но не бунт. Революция. Слово прозвучало как приговор. Он оставался во дворце до второго марта — дня, когда пришло известие об отречении. Это известие он тоже почувствовал прежде, чем прочитал телеграмму: странная, тянущая пустота в груди, словно оборвалась невидимая нить, связывавшая его с Романовыми почти двести лет. Империя кончилась. Вечером он позвонил в Москву. Его пальцы дрожали, когда он набирал номер. — Миша. — Саша. — Голос Михаила был сух и деловит, и что-то в этом голосе уже было не то. — Слышал новости? — Я в Царском. Император отрекся. За себя и за сына. Миша... они арестованы. Вся семья. Короткая пауза и вздох. Потом — холодный, почти равнодушный ответ: — Их время вышло, Саша. Наше — начинается. — Что? — Александр сжал трубку так, что побелели костяшки. — О чем ты говоришь? Они — моя семья! И твоя тоже, Миша, ты забыл? Ты молился в их соборах, ты венчал их на царство! — Я ничего не забыл, — голос Михаила стал жестче. — Именно поэтому я знаю: они довели страну до ручки. Слабость, безволие, Распутин... Хватит. Народ решил. Я с народом. — Ты с народом? — Александр почти кричал. — Ты — Москва! Ты — сердце России! А сердце не выбирает сторону, оно просто качает кровь! Куда ты теперь покачаешь ее, Миша? На штыки? Молчание. — Я позвоню позже, — сказал Михаил, и в трубке раздались гудки. Александр стоял с трубкой в руке и смотрел в стену. Впервые за двести лет он не понимал, что чувствует Москва. Связь, всегда бывшая такой ясной и прочной, вдруг затуманилась, словно между ними опустилась пелена. Он все еще любил Михаила — отчаянно, безнадежно, — но того Миши, которого он знал, больше не было на другом конце провода. Там был кто-то другой. Петроград. Октябрь 1917 года. Лето и осень семнадцатого года прошли для Александра как в тумане. Временное правительство заседало в Зимнем, принимало резолюции, произносило речи — и ничего не делало. Война продолжалась. Хлеба не прибавлялось. Солдаты дезертировали с фронта целыми эшелонами, и поезда, приходившие на Николаевский вокзал, были забиты вооруженными людьми, не желавшими больше воевать. Александр чувствовал, как его город наполняется этой опасной, взрывоопасной массой. Михаил приезжал в Петроград дважды. Оба раза — по делам, оба раза — холодный, деловой, чужой. Они почти не говорили. Когда Александр пытался завести разговор о Романовых (семья все еще находилась под арестом в Царском, потом в Тобольске), Михаил обрывал его коротко: «Не сейчас». Когда Александр тянулся к нему ночью, он отворачивался к стене. — Ты меня больше не любишь? — спросил однажды Александр в темноту. Долгое молчание. Потом — глухой, незнакомый голос: — Я тебя люблю. Но сейчас не до этого. Идет борьба. Ты либо с революцией, либо против нее. Третьего не дано. — А если я не хочу выбирать? — Тогда выберут за тебя. После этих слов Саша, обхватывая себя руками, отворачивался, не желая больше вести разговор. Октябрь начался с дождей. Нева почернела и вздулась; ветер гнал по улицам мокрые листья и обрывки прокламаций. Большевики, еще недавно бывшие горсткой заговорщиков, теперь открыто готовились к захвату власти. Александр знал это — не из газет, а по тому, как напрягался его город, как сжимались улицы и набухали площади готовой прорваться яростью. Двадцать пятого октября он был в Зимнем дворце. Не потому, что поддерживал Временное правительство, — он уже никого не поддерживал. А потому, что не мог быть в другом месте. Зимний был его сердцем — старым, имперским сердцем, — и если ему суждено было умереть, Александр хотел быть именно здесь. Выстрел «Авроры» прогремел в девять часов вечера. Александр стоял в одном из боковых коридоров, когда звук докатился до него. Это был холостой выстрел — он знал это, — но для него он оказался страшнее любого боевого. Страшнее картечи у Нарвских ворот. Страшнее пулеметных очередей на фронте. Саша резко зажал руками виски от пищащей боли. Боль была мгновенной и чудовищной — словно две раскаленные иглы вонзились в зрачки. Он вскрикнул, схватился за лицо, упал на колени. Пальцы нащупали что-то мокрое, липкое — не кровь, нет, но какую-то влагу, сочащуюся из глаз. Мир вокруг мерк. Сначала — яркая, ослепительная вспышка. Потом — серый полумрак. Потом — тьма. Полная. Абсолютная. Вокруг гремели выстрелы, топали сапоги, кто-то кричал «Сдавайтесь!», и юнкера, защищавшие дворец, бросали оружие. Александр полз по полу, вытянув руки, натыкаясь на опрокинутую мебель. Он слышал звуки, но не видел их источника. Запахи — пороха, сырости, страха — стали вдруг невыносимо резкими. Но света не было. Сколько времени прошло, он не знал. Чьи-то руки подхватили его, подняли, потащили куда-то. Голоса спрашивали: «Кто такой? Почему в штатском? Ранен?» Он не отвечал. Он только шарил вокруг себя руками, пытаясь понять, где находится. — Отведите его в лазарет, — сказал кто-то. — Контуженый, видать. В лазарете, устроенном в одной из комнат Зимнего, ему промыли глаза. Фельдшер — молодой, усталый, пахнущий карболкой, — долго светил в зрачки фонариком и наконец вынес вердикт: — Ничего не понимаю. Глаза целы. Никаких повреждений. Но вы не видите? — Нет, — ответил Александр. — Темно. — Контузия, наверное. Психическое. Бывает. Александр не стал объяснять, что он не человек и контузия тут ни при чем. Он просто сидел на койке, сжимая край матраса, и пытался привыкнуть к тьме. Мир, который он видел двести четырнадцать лет, исчез. Остались только звуки, запахи и прикосновения. Михаил приехал через три дня. Александр уже был дома — в своей квартире на Мойке. Слуги разбежались, и он жил один, с трудом передвигаясь по комнатам, натыкаясь на мебель, опрокидывая стулья. Он научился считать шаги — от кровати до двери, от двери до стола, от стола до буфета, — но все равно каждый выход из спальни был испытанием. Когда в прихожей раздались шаги, он узнал их сразу. — Миша. — Саша. — Голос Михаила звучал странно: в нем была тревога, но и что-то еще, что-то жесткое, незнакомое. — Мне сказали, что ты ничего больше не видишь. — Да. — Как это случилось? — «Аврора». Холостой выстрел, революция. Я был в Зимнем. Шаги приблизились. Александр почувствовал тепло чужого тела — Михаил стоял совсем близко. Потом большая, горячая ладонь легла ему на щеку. Это прикосновение было почти нежным, и от этой нежности, забытой за последние месяцы, у Александра перехватило горло. — Ты видишь что-нибудь? — спросил Михаил. — Ничего. Темнота. — Может, пройдет. — Может быть, — ответил Александр, хотя не верил в это. — Миша... что происходит? Я чувствую, что ты меняешься. Ты другой... — Разве? — рука на его щеке напряглась. — Я не знаю. Я же не вижу. Но я чувствую. Ты стал... другим. Михаил убрал руку. Его шаги зазвучали по комнате — он ходил из угла в угол, и в этой ходьбе была какая-то новая, хищная энергия. — Да, я изменился, — сказал он наконец. — Страна меняется. Народ просыпается. Мы строим новый мир, Саша. Ты понимаешь? Старый мир рухнул, и это правильно. Он был гнилым. Он заслужил смерть. — Старый мир — это я, — тихо сказал Александр. — И ты. Мы — часть его. — Ты — может быть. Я — нет. Москва всегда была с народом. — Москва всегда была со всеми, — возразил Александр. — В этом и есть твоя суть. Ты сердце. Ты не можешь выбрать одну руку и отказаться от другой. Михаил остановился. В комнате повисла тяжелая тишина. — Посмотрим, — сказал он наконец, и это было страшнее любого проклятия. Москва. Июль 1918 года. В середине июля Михаил приехал в Петроград без предупреждения. Александр услышал его шаги на лестнице — быстрые, решительные, — и сразу понял: что-то случилось. — Собирайся, — сказал Михаил с порога. — Мы едем в Москву. — Зачем? — Надо. Александр не стал спорить. Он уже научился понимать, когда возражения бесполезны. К тому же, он все еще любил Михаила, несмотря ни на что, и часть его души — глупая, слабая часть — надеялась, что в Москве, в доме Михаила, все наладится. Что они снова станут теми, кем были до войны, до революций, до всего этого кошмара. Он позволил усадить себя в автомобиль. Всю дорогу до Николаевского вокзала он молчал, прижавшись лбом к холодному стеклу и чувствуя, как город — его город, его тело — ускользает от него. Петроград оставался позади, и Александр чувствовал это как новую, пока еще смутную боль. В Москве Михаил поселил его в своей квартире и тут же исчез — дела, заседания, борьба. Александр остался один в незнакомом пространстве, которое нужно было изучать заново: считать шаги, запоминать углы, привыкать к запахам. Дом Михаила пах иначе, чем его квартира на Мойке, — не старым деревом и книжной пылью, а чем-то более тяжелым, тревожным. Или, может быть, это сама Москва пахла теперь иначе. В Екатеринбурге дела обстоят иначе. Вечером семнадцатого июля Костю вызвали от уралсовета. Обычное поручение. Расстрел заключённых, дело грязное, но без этого новый мир не построишь. После получения указаний, Костя направился к отряду красноормейцев, где во главе стоял Яков Юрковский. Ближе к ночи, отряд вышел в путь. Странное предчувствие смущало Костю, хоть морать руки в крови, для него стало обычным делом и святым долгом. Прийдя на место, вдруг ударило осознание — тут отбывают ссылку Романовы.. Поворачивать назад поздно, руки дрожат. Остальные красноармейцы были в прекрасном расположение духа. Заключённую семью и 4 слуг разбудили. Под предлогом эвакуации, их завели в подвал. Но тут прозвучал приговор Уралсовета. Все достали оружие, Костя дрожащими руками схватил револьвер. По окончанию приговора, Николай успел произнести лишь пару слов. Александра Фёдоровна, обняла сына и закрыла ему глаза. — Господи, прости их, не ведают что творят.. Раздались выстрелы, Костя закрыл глаза, и наотмаш выстрелил, моля бога, посторее это закончить. Он выстрелил в Ольгу, прямо в грудь, она лишь успела бросить на него свой беззащитный взгляд. Не добил, она ещё живая, лежала плача от боли. Заплакал юный царевич, в объятьях, прикрывшей его, уже мёртвой матери. Николай упал одним из первых, в нём было больше всего пуль. Царевича Алексея прикончили выстрелом в упор. Остальных добили штыками. Обои и полы залиты в крови. Как и руки всех здесь присутвующих. Костя не может забыть взгляд княжны, его разрывает на части от содеянного. Он мыл руки в этом же доме, но по настоящему отмыть их, уже не получиться никогда. Несчастный Саша, он его больше никогда не простит. Ведь это его семья, он знал каждого из них с самого детства. Выйдя из душного подвала, Костя бежал сломя голову по улицам, ему везде виделся этот взгляд, чудовищно разьедая сердце. Ноги сами вели его, и посреди ночного города, перед ним возвысился ипатьевский монастырь... Здесь пару веков назад, Романовых призвали на царство, именно здесь началось их правление, здесь и закончилось. Костя остановился. Не мог больше бежать, от своих грехов не убежишь. Медленно, почти благоговейно, он шёл в храм. Уже моля бога и раскаиваясь о произошедшем.. Но храм был закрыт, и свой крест, он будет нести всю жизнь, один... Москва. 1918. Июль. Ночь на семнадцатое июля он запомнил навсегда. Он лег рано — слепота отучила его от вечерних занятий. Уснул. А потом проснулся от боли. Такой боли, какой не испытывал даже в Кровавое воскресенье. Она была повсюду. В груди, в животе, в руках, в ногах — словно его тело пронзали десятки штыков одновременно. Он кричал, катаясь по кровати, срывая простыни, и во рту стоял вкус крови — той крови, что проливалась сейчас за тысячи верст от него, в подвале Ипатьевского дома. Император. Императрица. Царевич. Княжны. Доктор. Слуги. Он чувствовал каждую пулю. Каждый удар штыка. Каждую каплю крови, впитывающуюся в грязный пол. И — самое страшное — он чувствовал того, кто стрелял. Костя. Константин Уралов, его друг детства. Верный, надежный, простой Костя, который никогда не сидел без дела и никогда не предавал. Костя, который теперь стоял в подвале Ипатьевского дома и стрелял в детей, которых Александр знал с пеленок. — Костя... — прохрипел Александр, впиваясь ногтями в матрас. — Костя... зачем?.. Ты же мой друг... а теперь... ты стреляешь... в детей... Слепые глаза текли. Не слезами — кровью. Густая, темная кровь сочилась из-под сомкнутых век и заливала подушку. Дверь распахнулась. Шаги — быстрые, тяжелые. Михаил. — Саша! Саша, что с тобой? — Ты знал, — выдавил Александр. Голос его был хриплым, срывающимся. — Ты знал и увез меня. Михаил замер. В комнате повисла тишина — только тяжелое, хриплое дыхание Александра разрывало ее. — Знал, — тихо сказал Михаил. — И увез. — Почему? — Потому что ты не должен был это чувствовать там. В своем городе. Это бы тебя убило. — А здесь не убьет? — Александр засмеялся — страшным, лающим смехом, в котором не было ничего от радости. — Ты думаешь, расстояние что-то меняет? Я их чувствую, Миша. Я чувствую их всех. И я чувствую Костю. Моего друга. Моего друга, который стрелял им в головы. Ты знаешь, каково это? Михаил молчал. Александр слышал только его дыхание — тяжелое, неровное. — Где он сейчас? — спросил Александр. — Кто? — Костя! Где Костя? — В Екатеринбурге, — глухо ответил Михаил. — Он... да, он был там. Я не знал, что вы настолько близки. — Мы дружили двести лет. — Александр перестал смеяться. Его голос стал глухим и безжизненным. — Двести лет, Миша. Я учил его читать. Он учил меня работать. И теперь он — убийца. А ты знал и не сказал мне. Ты знал и увез меня. Он повернулся на бок, спиной к Михаилу. Кровь из глаз все еще сочилась, и он чувствовал ее соленый, металлический вкус на губах. — Уходи. — Саша... — Уходи, — повторил он. — Я не хочу тебя видеть. — Ты же слепой, — горько усмехнулся Михаил. — Ты никого не видишь. — Вот именно. А теперь уходи. Шаги. Дверь закрылась. Александр остался в темноте — своей вечной, бесконечной темноте, — и плакал по мертвым детям, по убитому императору, по преданной дружбе и по любви, которая на его глазах превращалась во что-то страшное и неузнаваемое. Москва. 1918–1924 годы. Он не уехал. Ему было некуда уезжать. Петроград — его родной город, его тело — умирало. Промышленность встала, жители разбегались, особняки пустели. В марте восемнадцатого года правительство большевиков переехало в Москву, и Александр почувствовал это как новое унижение: его лишили столичного статуса, как лишают звания провинившегося офицера. Москва снова стала главным городом страны. Михаил торжествовал. — Так и должно было быть, — сказал он однажды, вернувшись из Кремля. — Москва — сердце. Всегда была и всегда будет. А ты... ты отдохнешь. — Я не устал, — ответил Александр. — Устал. Ты просто не замечаешь. Он действительно не замечал. Слепота отняла у него не только зрение, но и способность следить за собой. Аристократический лоск исчез. Одежда сидела небрежно, волосы, которые теперь было некому стричь, отросли до плеч и путались. Он двигался по дому Михаила медленно, ощупью, выставив вперед руки, и часто опрокидывал вещи. — Да стой ты на месте! — рявкнул однажды Михаил, когда Александр в очередной раз задел локтем чашку, и она разбилась об пол. — Ты как слон в посудной лавке! — Я же не вижу! — огрызнулся Александр. — забыл что-ли? — Я ничего не забыл! — Михаил резко встал, и Александр услышал, как его шаги приближаются. — Но ты мог бы хотя бы стараться! Ты просто сидишь целыми днями в темноте и жалеешь себя! А мир вокруг строится! Новый мир! И ты даже не пытаешься в нем жить! — Я не хочу жить в твоем новом мире, — глухо сказал Александр. — Он пахнет кровью. Звук пощечины опередил боль. Голова Александра дернулась в сторону; он покачнулся, схватился за край стола, чтобы не упасть. Щека горела. В ушах звенело. Тишина. Долгая, страшная тишина. — Саша... — голос Михаила дрогнул. — Саша, я не... — Не подходи ко мне, — Александр взял Мишу за рукав, защищаясь. Он впервые в жизни боялся Михаила. Боялся по-настоящему, физически. — Не трогай меня. — Я не хотел... — Не трогай меня! Михаил отступил. Его шаги — теперь медленные, тяжелые — удалились. Хлопнула дверь. Александр опустился на пол. Он сидел среди осколков разбитой чашки, прижимая ладонь к горящей щеке, и не плакал. Глаза были сухими. Слезы кончились в ту ночь, когда он узнал о расстреле. Так началась новая эра их отношений. Михаил бил его не часто — раз в несколько недель, когда накатывало особенно сильное раздражение, когда очередная ссора переходила черту. Ему по нраву было видеть своё превосходство, над бывшей и гордой столицей. Моральное унижение заставляло Сашу начать шугаться каждого телефонного звонка или стука в дверь. Но каждый раз после этого он возвращался, обнимал его в темноте, гладил по волосам и молчал. Он никогда не извинялся. Но Александр чувствовал в этих прикосновениях какую-то отчаянную, больную любовь — любовь, которую Михаил не мог выразить иначе. И он оставался. Потому что все еще любил. Потому что помнил того Мишу, который когда-то целовал его в петербургской спальне и говорил: «Ты — мой город». Потому что верил: когда-нибудь революция кончится, и Миша вернется. Шли годы. Красные глаза Михаила становились все более пугающими — теперь, когда зрение Александра частично восстановилось и он мог различать силуэты и блики, он иногда ловил на себе этот красноватый отсвет, и по спине пробегал холод. В тысяча девятьсот двадцать четвертом году умер Ленин. Александр почувствовал это как глухой, далекий удар — не особенно болезненный, но значительный. Он знал Ленина. Тот был чужаком, пришлым элементом, не вписанным в его городскую душу. К тому же, его брат был участником террористической фракции "народная воля" и участником покушения на Александра 3, за что был арестован и казнён через повешение. Может смерть брата наставила Ленина на путь революции.. Михаил стоял на трибуне во время траурной процессии. Александр — в своих новых круглых очках с толстыми стеклами, которые немного возвращали ему зрение, — стоял в стороне. Он видел только смутные пятна: серое небо, темную массу толпы, красный флаг, который колыхался над трибуной. А потом Михаил объявил: — Петроград переименован в Ленинград. Это было как пощечина. Хуже, чем пощечина. Это было как клеймо, выжженное на коже. Ленинград. Город Ленина. Памятник мертвому вождю. Александр не возражал вслух. Он просто стоял и слушал, как его имя — его прежнее, имперское, данное при рождении, — исчезает навсегда. Сначала он был Санкт-Петербургом. Потом Петроградом. Теперь — Ленинградом. Три имени, три эпохи, три разные жизни. И каждая следующая была страшнее предыдущей. Вечером он сидел в комнате, которую Михаил выделил ему в своей московской квартире, и вертел в пальцах старую, потертую книгу — атлас Москвы, тот самый, что он читал когда-то в своей библиотеке. Страницы пахли пылью и временем. Александр не видел букв, но помнил каждую строчку наизусть. Дверь открылась. Шаги Михаила — он узнавал их из тысячи, даже сейчас. — Саша. — Да. — Ты злишься на меня? Из-за переименования? Александр покачал головой: — Я не злюсь. Я уже ничего не чувствую, Миша. Ты отнял у меня все. Мою любовь. Семью. Зрение. Друзей. Имя. Что еще тебе осталось взять? Михаил долго молчал. Потом подошел, опустился на колени рядом с его стулом и уткнулся лицом в его ладони. Александр почувствовал, как его пальцы намокают от слез — горячих, быстрых, неожиданных. — Я не знаю, что со мной происходит, — прошептал Михаил. — Я сам себя не узнаю. Саша... я боюсь.. вдруг я с тобой что-то сделаю.. Александр не нашел в себе сил ответить. Он просто сидел, позволяя Михаилу плакать в его ладони, и думал о том, что даже чудовища иногда вспоминают, кем они были когда-то. Но это ничего не меняет. Чудовище остается чудовищем. И любовь к чудовищу не спасает. Она только делает боль невыносимой. За окнами выл ветер. Москва хоронила вождя. Ленинград рождался в муках. И два города — оставались вместе, потому что не умели друг без друга. Пока что...