в потоке ненависти.

за пустыми углами треснутых корпусов и серой пленкой тумана сейчас тлеет нечто большее, чем просто ненависть. выцветший пергамент поскрипывает между дрожащих пальцев старым хрустом, слова сплываются в одну черную мешанину букв и завитков почерка. и азулин держит ее, едва ли не носом слепо тычется, пока края растекаются в сером казарменном утре. а потом и звуки исчезают. сдавленный гул голосов за стенами, скрип половиц под сапогами дежурных, собственное дыхание. остается только тишина. и буквы на листе, которые складываются в имя, выжженное на подкорке. он не замечает, как случайно сминает край бумаги, как когти ползут ниже, оставляя за собой рыхлые дорожки, сочащиеся резким пульсаром ненависти и желтой пеной со рта. такие же рваные и неловкие, как на старой корке березы, на которой они когда-то — давно, в другой жизни — вырезали инициалы. свои. а потом родственно-чужие, перечеркнутые крест-накрест под вспышку вскрытого нутром наружу смеха.

***

кадетское училище. запах полировки, соленых слез на пергаменте с поплывшей просьбой дражайших родичей забрать непутевое дитя домой, и дешевого табака, который они воровали у старшекурсников. он помнит этот запах лучше, чем запах собственной крови. и помнит, как впервые увидел моффи — тот стоял недалеко от прозябшего болью тренировочного поля, бельмом на глазу среди всей убогости, и поправлял перчатку, глядя куда-то поверх голов. с таким выражением, будто все вокруг — не более чем продажные декорации для его спектакля. азулин тогда подумал: "что за сволочь".

***

пепел, оказывается, умеет дышать. и он пахнет засыревшим мхом и старым табаком. азулин перевел взгляд на протез, тускло отсвечивающий в утреннем луче. стылый металл. холодный и все еще по чужому прикрученный. он ненавидел эту вещь так же сильно, как ненавидел пустой рукав, который вечно норовил зацепиться за каждый блядский угол. они были напоминанием, тупой болью где-то под корсетом ребер. напоминанием о том дне и провале. о том, как с каждым новым ударом кости сыпались в крошку, а сознание утекало куда-то в первичную черноту. тогда, в той агонии, он почему-то думал не о боли, не о смерти, а о тех самых глазах. о том, как они смотрели на него в последний раз в той самой подворотне за корпусом в промерзшее утро. азулин закрыл глаза, и мир провалился в бордовую тьму. в этой тьме керосиновыми лампочками вспыхивали образы — обрывки, осколки, которые он тщетно пытался склеить воедино. вкус дешевого табака на губах. запах сырости в коридорах. холод кирпичной стены под спиной, когда они сидели плечом к плечу и молчали, слушая, как за дверью ругается дежурный. а потом пустота. зияющая мертвым светом, холодная пустота той самой подворотни, где пахло мокрым мхом и приближающимся началом конца. где моффи смотрел на него с высоты своего роста, а может и чуть выше, и щерился той улыбкой, не касающейся глаз. — ...и мы перестали быть равными в тот день, когда ты засомневался в себе. азулин не знал, что это значит. не понял тогда, не понял и сейчас. может, в этом и была суть — в непонимании, которое взбилось в яд, годами разлагающий кровь. может, моффи и сам не знал, что говорил. может, он просто хотел причинить боль. или проверить, сколько еще азулин готов терпеть.

прошлое, как и любовь, и ненависть, не имеет срока годности. оно просто ждет. и возвращается с шипением бумаги и стеклянным хрустом чужих клятв.

***

"старший лейтенант моффи переведен в лагерь сердце на должность второго лейтенанта. допустить к командованию в течение трех дней..."