Падая вверх

День, когда Дафна и Гермиона возвращались обратно в школу на Хогвартс-экспрессе после каникул, ознаменовался холодной, промозглой погодой. Взгляд девочек, устроившихся в уютном купе, был прикован к острым вершинам Высокогорья, рассекающим угольно-черное небо. Тишина между ними не была той тяжелой, удушающей, с которой Гермиона впервые столкнулась в гостиной Слизерина; это была общая, уютная тишина, выкованная за недели чаепитий и шепотом общих секретов в поместье Гринграсс. Гермиона прижимала к груди небольшой блокнот в кожаном переплете, где внутри, лихорадочной рукой были записаны сведения, которые она нашла в библиотеке Малфоев. Николас Фламель. Это имя ощущалось как ключ в ее кармане, тот самый, который ей оставалось вставить в замочную скважину и повернуть, чтобы открыть дверь, за которой таилась желаемая разгадка. Когда карета после поезда наконец со стоном остановилась перед замком, пронизывающий ветер взъерошил кудри Гермионы. Впереди возвышался Большой зал, маяк тепла и шума, но мысли девочки уже были на полпути к башне Гриффиндора. – Снова витаешь в облаках? – заметила Дафна. – Я не витаю, просто пытаюсь кое-что рассчитать. – И что на милость? Сколько глав «Хогвартс: История» ты сможешь прочитать, прежде чем профессор Бинс наконец-то проснётся и начнет урок? Гермиона слабо улыбнулась. – Нечто более важное. Я нашла информацию, которую пытается отыскать Гарри. Про Николаса Фламеля. Про Философский камень. Дафна замедлила шаг, ее голубые глаза осматривали переполненный коридор. – И я полагаю, ты собираешься рассказать об этом Золотому Мальчику? – Он… он был в отчаянии, когда ко мне обращался, – слабо возразила Гермиона. Дафна приподняла ухоженную бровь. – Отчаянные люди опасны. Они видят то, что хотят видеть. Просто будь осторожна, чтобы не стать средством достижения цели. Предупреждение повисло в воздухе, но Гермиона отмахнулась от него. Она направилась прямо по коридору, пообещав Дафне встретиться позже в гостиной, ее сапоги ритмично цокали по камню. Она нашла Гарри в уединенном коридоре, вдали от основного потока возвращающихся студентов. Он выглядел изнеможденным. Очки были заляпаны, а плечи сгорблены, словно он ожидал удара. Рядом с ним стоял Рон Уизли, словно страж, скрестив руки и с кислым выражением лица. – Поттер! – окликнула Гермиона, ее голос эхом отражался от сводчатого потолка. Гарри обернулся. На мгновение в его зеленых глазах мелькнула искорка облегчения, но она исчезла в тот же миг, когда он заметил, как держится Гермиона – прямая, гордая осанка, которую она приобрела под руководством леди Гринграсс. Его взгляд задержался на изумрудной отделке ее мантии, мерцающей в свете факелов. – Грейнджер, – сказал Гарри. Его голос казался безжизненным, лишенным малейшего намека на тепло. Он просто стоял там, словно стена молчаливого сопротивления. – Я кое-что нашла, – сказала она, подходя ближе, волнение переполняло ее. – Во время каникул я случайно наткнулась на книгу о выдающихся волшебниках последнего тысячелетия. Там было упоминание о Николасе Фламеле. Алхимик. Он создал Философский камень. Сейчас он невероятно стар, и… – Стоп, – перебил ее Гарри. Гермиона моргнула, слова застряли у нее в горле. – Стоп? Я только что рассказала тебе, кто он. Я рисковала, чтобы попасть в одну из самых закрытых библиотек Британии, чтобы… – Зачем? – спросил мальчик. Вопрос прозвучал внезапно. Гермиона отшатнулась. – Что значит, зачем? Ты просил меня о помощи. Ты практически умолял меня разобраться в этом. Рон коротко и насмешливо фыркнул. – С каких это пор слизеринцы делают что-либо из добрых побуждений? Мой отец говорит, что такие как вы не делятся информацией бесплатно. Гермиона почувствовала, как горячий прилив негодования обжигающей волной всколыхнулся внутри. Она проигнорировала Рона, не отрывая глаз от Гарри. Мальчик переступил с ноги на ногу, его взгляд скользнул по Рону, а затем вернулся к ней. Подозрение в его глазах было словно непреодолимая преграда. – Рон рассказал мне, как ты проводишь время. Тебя приняли чистокровные волшебники. Ты ведь не случайно узнала эту информацию. Кто тебе ее дал? Что они хотели взамен? Последовавшая тишина была тяжелой, удушающей. Гермиона посмотрела на Гарри – мальчика, с которым, ни смотря ни на что, она хотела подружиться. Теперь она видела незнакомца. Она видела ведомого мальчишку, который позволил узколобым предрассудкам Рона Уизли писать за него историю. Боль в груди кристаллизовалась во что-то твердое и острое. Слизеринка внутри нее, та часть, которую узнала Нарцисса Малфой, вырвалась наружу. – Знаешь, Поттер, – сказала она, понизив голос до опасно тихого уровня, – я долго размышляла, не ошиблась ли Распределяющая шляпа, отправив меня на Слизерин. Гарри фыркнул, отвернувшись. – Но, глядя на тебя сейчас, – продолжила Гермиона, ее голос прорезал его молчание, – я думаю, что возможно, она ошиблась и по поводу тебя. Ты настолько ослеплен мнимой храбростью и преданностью тому, кто не видит дальше собственного носа, что стал марионеткой. Ты действуешь импульсивно и под влиянием навязанных другими предрассудков. Так может шляпе стоило отправить тебя к пуффендуйцам за слепую преданность и лояльность к своим «друзьям»? Гарри открыл рот, но слов не было. Он выглядел ошеломленным. Весь тот запал, с которым он говорил несколько минут назад, исчез, сменившись внезапным чувством пустоты. – Оставайся в блаженном неведении, Поттер, – ее голос теперь звучал безэмоционально. – Слепая вера и отсутствие критического мышления помогут однажды другим превратить тебя в пушечное мясо. Она резко развернулась и ушла. Она не оглянулась, но чувствовала на себе взгляд Гарри – на этот раз не с ненавистью, а с сокрушительным, внезапным чувством вины. Гермиона почувствовала странное освобождение. Мост сгорел, и впервые она не стала тушить пожар. Она была слизеринкой. И ей надоело играть роль услужливой девочки. *** Гермиона не остановилась, пока не дошла до заброшенного крыла замка, где гобелены выцвели, а воздух пах сырым камнем и древней пылью. Она прислонилась к стене, тяжело дыша. Предательство ощущалось во рту резкой горечью. – На это было жалко смотреть. Гермиона вздрогнула, резко обернувшись. Драко Малфой стоял в нескольких шагах от нее, прислонившись к доспехам. Его платиновые волосы были зачесаны назад, а серые глаза прищурены, он смотрел на нее с отстраненным весельем. – Уходи, Малфой, – выплюнула она. Драко не двинулся с места. Он шагнул вперед, его движения были плавными и высокомерными. – Великий Гарри Поттер, – сказал он медленным, едким голосом, – образец добродетели, обращался с одноклассницей как с прокаженной. Это было почти… поэтично. – Я не нуждаюсь в твоей жалости, – огрызнулась Гермиона. – Жалость? – Драко подошел ближе, на его губах играла ухмылка, хотя глаза оставались серьезными. – Я не жалею тебя, Грейнджер. Жалость – для слабаков. Однако меня оскорбляет тот факт, что кто-то с нашего факультета тратит свой интеллект на того, кто не может отличить верного союзника от лжеца, потому что какой-то рыжий идиот что-то нашептал ему на ухо. Ты теперь слизеринка, Грейнджер. Начни вести себя соответственно. Гермиона нахмурилась. – А что в твоем понимании «соответственно»? Быть жестокой ради забавы? – Это значит знать себе цену, – сказал Драко, понизив голос на октаву. Он подошел ближе, его присутствие впервые ощущалось для Гермионы властным и непоколебимым. – Поттер не заслуживает твоей дружбы. Он живет в своем фантастическом мире, где он герой, а все остальные – второстепенные персонажи. Но тебе… тебе не подходят роли второго плана, Грейнджер. Гермиона посмотрела на него ошеломленно. Это был первый раз, когда Драко говорил с ней без насмешки или колкости в адрес ее статуса крови. В его тоне было что-то почти… уважительное, хотя его голос все еще сочился язвительностью. – Зачем ты мне это говоришь? – спросила она. – Ты слишком умна, чтобы связываться с гриффиндорцами, – продолжил Драко, его тон стал почти клиническим. – Они ценят так называемую храбрость, которая обычно просто является вежливым аналогом безрассудства. Они не понимают амбиций, стратегии или бремени реального знания. Зачем ждать одобрения людей, которых пугает твой ум? Он исчез за углом, оставив Гермиону одну в тишине. Слова Драко были резкими, лишенными тепла, однако в них содержалась та правда, которую она боялась произнести слух. Перестань быть хорошей; будь сильной. *** Погруженная в размышления, Гермиона начала бродить. У нее не было цели; она просто хотела двигаться, идти, пока не спадет напряжение в груди. Она свернула в коридор, который раньше никогда не замечала – пыльный и заброшенный, где факелы мерцали угасающим светом. В конце коридора была приоткрыта дверь. Это был класс, хотя выглядел он так, будто его не использовали десятилетиями. Парты, покрытые толстым слоем серой пыли, были свалены в углу. Паутина свисала с потолка, словно гниющее кружево. Но в центре комнаты стояло нечто, чего там не должно было быть. Зеркало. Оно было великолепным, с богато украшенной золотой рамой, которая изгибалась в замысловатые резные изображения старинных фигур и рун. Поверхность была слегка мутной, но, когда Гермиона подошла, мутность рассеялась, открыв отражение, слишком яркое, чтобы быть простым зеркалом. Она остановилась, дыхание перехватило. Девочка в зеркале была не просто отражением. Она стояла прямо, окруженная людьми. Слева от нее стола Дафна, тепло улыбаясь, ее рука поддерживающе сжимала плечо Гермионы. Справа от нее была группа студентов – не только слизеринцев, но и сверстников с других факультетов, которые смотрели на нее не с подозрением или страхом, а с искренним восхищением. Она увидела себя, но другую. Ее волосы мягкими локонами спускались по спине, осанка была прямой, подбородок высоко поднят. На ней была строгая мантия с золотой окантовкой, на груди красовался значок отличия. Она держала книгу, и окружающие ее люди наклонялись, слушая ее речь с таким вниманием, которое граничило с благоговением. Они были не просто друзьями; они были равными. Они признавали ее. Как лидера. Как человека, обладающего влиянием и интеллектом, которому не нужно было извиняться за свое существование. Гермиона протянула руку, кончики пальцев коснулись холодной поверхности зеркала. – Это… реально? – прошептала она. Отражение не ответило, но образ изменился. Она увидела версию своей жизни, где Распределяющая шляпа была не приговором к изоляции, а ключом к королевству. Затем она увидела будущее, где она переписывала законы магии, где ее имя произносилось в одном ряду с великими волшебниками. Тоска, которая пронзила ее, была настолько глубокой, что ощущалась как физическая рана. Дело было не только в славе или успехе; дело было во взгляде людей в зеркале. Это был взгляд принадлежности. Она долго стояла там, тишина заброшенной классной комнаты окутывала ее, словно кокон. Зеркало показывало ей не то, что будет, а то, что могло было быть – или, возможно, то, чего она так сильно жаждала. И сейчас это стало ее единственной правдой. – Удивительный предмет, не правда ли? Гермиона ахнула и резко обернулась. В дверном проеме стоял Альбус Дамблдор, его длинная серебристая борода мерцала в тусклом свете. Его очки в форме полумесяца отражали свет зеркала, скрывая глаза. – Директор! – воскликнула Гермиона, отходя от зеркала. – Я… я не видела, как Вы вошли. Дамблдор переступил порог комнаты, его шаги по пыльному полу были бесшумны. Он не смотрел на Гермиону; он смотрел в зеркало. На его губах играла легкая, загадочная улыбка. – Зеркало Еиналеж, – пробормотал он. – Оно не показывает правду, мисс Грейнджер. Оно показывает самое сокровенное желание нашего сердца. Для кого-то это потерянный любимый человек. Для других – скрытое сокровище. Для Вас… кажется, это стремление быть признанной. Гермиона почувствовала внезапный укол уязвимости. – Я не понимаю, о чем Вы говорите. Дамблдор наконец посмотрел на нее. Его глаза сверкали, но, присмотревшись внимательнее, Гермиона заметила, что блеск не доходил до уголков его глаз. Это была маска, отработанное выражение отеческой доброты. – У тебя был трудный семестр, Гермиона, – тихо сказал Дамблдор. – Распределяющая шляпа сделала выбор, который поставил тебя в шаткое положение. Слизерин – факультет амбиций, да, но это также факультет жестких традиций. Традиций, которые часто… недобры. Гермиона переступила с ноги на ногу. – Я справилась. – Справляться – это не то же самое, что принадлежать, – ответил Дамблдор. Он подошел ближе, и в его голосе прозвучало предостережение. – Я наблюдал за тобой. Я видел твои попытки преодолеть пропасть между тобой и твоими одноклассниками. Но ты должна быть осторожна, Гермиона. Чистокровные семьи – Малфой, Нотт, Гринграсс – они могут восхищаться твоим умом, но они никогда по-настоящему тебя не примут. Твоя кровь – это барьер, который никакое количество интеллекта не сможет стереть. Эти слова должны были быть предупреждением, защитным жестом наставника. Но слушая, Гермиона почувствовала странный диссонанс. Дамблдор говорил ей, что ее никогда не примут на Слизерине, но именно он позволил ей туда попасть. Он предупреждал о предрассудках, говоря с позиции абсолютной власти. – Зачем Вы сейчас мне это говорите? – спросила Гермиона холодным голосом. Улыбка Дамблдора стала шире, но она казалась пустой. – Потому что я хочу, чтобы ты мудро выбирала себе друзей. Гриффиндорцы, несмотря на все свои недостатки, ценят храбрость и верность. Боюсь, что в погоне за признанием на Слизерине ты можешь потерять то самое, что делает тебя тем, кто ты есть. Гермиона снова посмотрела в зеркало, затем на директора. Она увидела, как он стоял – расслабленно, но при этом контролируя все пространство комнаты. Он не просто давал советы; он направлял ее. Он пытался подтолкнуть ее обратно в «безопасную» гриффиндорскую гавань, не потому что заботился о ее эмоциональном благополучии, а потому что слизеринка Гермиона Грейнджер была непредсказуемой переменной в его грандиозном замысле. Он видел в ней фигуру на доске. Фигуру, которую нужно было держать на правильном поле. – Вы считаете, что верность есть только на одном факультете? – спросила Гермиона ровным голосом. Его лицо оставалось безмятежным. – Отнюдь. Но я считаю, что некоторые пути к ее достижению более опасны, чем другие. Впервые маска доброго наставника спала. На долю секунды взгляд директора обострился, блеск исчез, открыв взору расчетливый, древний ум, который мгновенно мог оценить собеседника перед ним. И сейчас он оценивал ее не как ученицу, а как проблему, которую нужно было решить. – А теперь я предлагаю Вам вернуться в гостиную. Вечерняя прохлада начинает досаждать. Он повернулся и вышел, оставив Гермиону в угасающем свете. Прошли долгие минуты, прежде чем она наконец повернулась, чтобы уйти. Золотой свет зеркала снова привлек ее внимание, став символом мерцающей искры ее амбиций, рожденной из глубин самого сердца. Она направилась обратно к подземельям, ее шаги стали тяжелее, ее разум – вихрем золота и серебра, оставив зеркало охранять призраки ее желаний во тьме.