Закон сохранения магии

Кингсли Бруствер выглядел человеком, который слишком долго управлял миром, предпочитавшим не знать, почему стены трещат.   Не постаревшим. Не сломленным. Именно уставшим — той особой министерской усталостью, которая появлялась не от бессонных ночей и даже не от войны, а от ежедневной необходимости заставлять трусливую систему двигаться в сторону реальности.   Он сидел за большим столом в кабинете министра магии. За его спиной висела старая карта магической Британии, испещренная защитными линиями, административными пометками, старыми гербами и новыми аврорскими маркерами. В углу тихо тикали часы с несколькими стрелками: одна показывала обычное время, другая — уровень общественной паники, третья — активность международных запросов, четвертая сейчас дергалась между отметками “отрицание” и “пожар”.   Кингсли слушал Гермиону молча.   Это было лучше, чем большинство министерских реакций.   Большинство чиновников перебивали на третьем факте, отрицали на пятом, требовали комиссию на седьмом и начинали говорить о сохранении спокойствия населения еще до того, как понимали, кому именно это спокойствие будет стоить жизни.   Кингсли не перебивал.   Робардс стоял у окна.   В утреннем сером свете он казался почти частью министерской архитектуры: высокий, тяжелый, сухой, с лицом человека, который за годы службы привык считать эмоции роскошью, а доверие — плохо оформленным риском. Его мантия была темной, без украшений, но сидела на нем так, будто броня просто решила выглядеть как ткань. На виске белел старый шрам. Пальцы правой руки неподвижно лежали на рукояти палочки, не угрожая, а напоминая: если кабинет министра станет полем боя, Робардс не будет задавать лишних вопросов.   Гарри стоял у камина.   Напряженный и уже готовый спорить, хотя спор еще не начался. Он не сел даже после того, как Кингсли коротко указал на кресло. В последние дни Гарри слишком часто оказывался между властью и ребенком, властью и домом, властью и чужим страхом. Тело запомнило это раньше, чем разум успел оформить в мысль.   На столе лежали фотографии Себастьяна Рида, копии архивных планов, выписки из городских баз, заметки Отдела тайн и список детских проявлений из Святого Мунго.   Лондон был разложен на бумаге.   И выглядел опаснее любой боевой карты.   — Маггл заметил первым, — сказал Кингсли.   — Архитектор, — поправила Гермиона. — Это важно. Он не случайный прохожий. Он умеет видеть вмешательства в ткань города.   — В ткань города, — повторил Кингсли.   Он взял фотографию Смитфилда. Долго смотрел на дверь, которой раньше не было.   — В Министерстве любят говорить “маггловская среда”, — сказал он. — Как будто речь о погоде, тротуарах и людях, которых можно временно убрать из отчета.   Гермиона ничего не сказала.   Кингсли поднял глаза.   — Он знает о магии?   — Нет.   — Но знает, что вы знаете больше, чем говорите.   Гермиона выдержала его взгляд.   — Да.   — И он принес материалы вам, а не в полицию, не в городской совет, не журналистам.   — Да.   — Значит, он либо доверяет вам, либо понимает, что обычные институты с этим не справятся.   — И то и другое, — сказала Гермиона.   Гарри ответил жестче:   — Он не должен за это пострадать.   Кингсли перевел взгляд на него.   — Поттер, вы еще не успели сесть, а уже защищаете свидетеля от министра.   — Тренировка.   — Плохая привычка.   — Полезная.   Робардс у окна не повернулся, но угол его рта едва заметно дернулся.   Кингсли устало потер переносицу.   Это движение длилось меньше секунды. Потом министр снова стал министром.   — Массовая модификация памяти невозможна?   — Опасна, незаконна в таком масштабе и технически бессмысленна, — сказала Гермиона. — Доказательства распределены. Камеры, страховые снимки, цифровые архивы, частные коллекции, городские базы. Если мы начнем чистить, мы оставим больше следов, чем уберем. И привлечем внимание именно к тем адресам, которые попытаемся скрыть.   — Сколько точек?   — Подтвержденных — девять. Вероятных — семнадцать. Потенциально связанных с магическими всплесками — пока шесть.   — “Пока” — неприятное слово.   — Я старалась подобрать другое. Оно хуже.   Кингсли посмотрел на карту.   — Святой Мунго. Малфой-мэнор. Гриммо. Теперь городские фасады.   — И Хогвартс может быть связан, — сказала Гермиона.   Гарри резко посмотрел на нее.   Она не отвела глаз.   — Пока не доказано. Но если магия действительно ищет старые или новые проводящие структуры, школа не может оставаться вне системы. Она слишком долго была центральным узлом.   Кингсли медленно сел глубже в кресло.   — Вы понимаете, что только что описали не кризис. Вы описали изменение устройства страны.   — Да.   — Хорошо, — сказал он. — Значит, хотя бы один человек в этом кабинете не собирается делать вид, что мы обсуждаем локальную аномалию.   Робардс тихо сказал:   — Старый способ не работает.   — Наконец-то хорошая формулировка для всей недели, — сказал Гарри.   Кингсли не улыбнулся.   — Старый способ не работает уже давно. Просто раньше у нас хватало заклинаний, секретности и самоуверенности, чтобы называть это порядком.   Он снова взял фотографии. Один фасад. Другой. Третий. Лондон, который не спрашивал разрешения у Министерства магии на то, чтобы помнить.   — Моя жена жила рядом с одним из этих домов, — сказал он вдруг.   Гермиона замерла.   Кингсли держал снимок Клеркенвелла.   — До войны. Ее мать рассказывала о двери, которую замуровали после пожара. Семейная история. Ничего официального. Я видел этот дом много раз. Фрамужного узора уже не было. Но она говорила, что бабушка помнила его.   Он положил фотографию на стол.   — Вы чистокровный, — сказала Гермиона тихо.   — Да.   — Ваша жена — полукровка.   — И поэтому я прекрасно знаю, что семейные истории редко совпадают с министерскими реестрами.   Он поднялся.   Теперь усталость в нем никуда не исчезла, но стала частью силы. Не слабостью. Тяжестью, которую он умел носить. Кингсли двигался медленно, без суеты, и от этого кабинет словно начинал двигаться вместе с ним. Портреты бывших министров за рамами притихли. Даже часы с общественной паникой перестали дергаться так резко.   — Флинт предлагал комиссию по изоляции магглорожденных младенцев, — сказал Кингсли.   Гарри напрягся мгновенно.   — Нет.   — Разумеется, нет.   — Он не отступит.   — Я и не рассчитываю, что Каспар Флинт внезапно откроет в себе совесть. Это было бы административно неудобно: пришлось бы создавать для нее новый отдел.   Робардс кашлянул.   Гермиона позволила себе короткую улыбку.   Кингсли нажал на маленький серебряный диск у края стола.   — Мелвин, пригласите заместителя министра Флинта. Сейчас.   Гарри резко повернулся к нему.   — Министр…   — Поттер, политические решения отличаются от боевых тем, что иногда врага приходится сначала пригласить сесть.   — А потом?   — А потом не дать ему решить, что он был приглашен как равный.   Дверь открылась через четыре минуты.   Каспар Флинт вошел в кабинет с двумя помощниками и папкой толщиной с кирпич. Он был безупречно одет, безупречно причесан и обладал лицом человека, который считал тревогу населения не человеческим состоянием, а ресурсом для внутреннего продвижения.   — Министр, — сказал он. — Я рад, что вы наконец готовы обсудить вопрос контроля.   — Я готов обсудить вопрос вашей формулировки, — ответил Кингсли. — Начните со слова “изоляция”.   Флинт едва заметно напрягся.   — Слово, возможно, было эмоционально воспринято участниками вчерашнего инцидента.   — Слово было произнесено вами в присутствии родителей детей младше года.   — Именно поэтому я считаю, что в ситуации ранней магической нестабильности дети должны быть временно помещены под наблюдение квалифицированных специалистов.   — Без родителей? — спросил Гарри.   Флинт посмотрел на него с холодной вежливостью.   — Мистер Поттер, я понимаю вашу эмоциональную вовлеченность, но вопросы общественной безопасности требуют институционального подхода.   — Это не ответ.   — Родительское присутствие может быть организовано после первичной оценки риска.   — То есть без родителей, — сказал Гарри.   Флинт повернулся к Кингсли.   — Министр, именно подобный тон показывает, почему оперативные сотрудники не должны определять политику реагирования.   Кингсли не сел.   — А какой тон должен быть у человека, который вчера не дал вашему “политическому реагированию” разлучить младенцев с матерями?   — Я действовал в пределах полномочий.   — Нет, — сказал Робардс.   Все посмотрели на него.   Робардс даже не отошел от окна.   — Вы действовали до оформления полномочий. Периметр в Мунго стоял под аврорским контролем. Медицинское руководство было у целителя Вейн. Ваше распоряжение не имело оперативной силы.   Флинт посмотрел на него с неприязнью.   — Формально — возможно. Но если один из этих детей причинит вред маггловскому населению…   — Он уже часть маггловского населения, — сказала Гермиона.   Флинт повернулся к ней.   — Прошу прощения?   — Пять детей из семи родились в полностью маггловских семьях. Их родители — магглы. Их дома — маггловские. Их соседи — магглы. Вы говорите “маггловское население” так, будто эти дети уже изъяты из него магическим фактом. Это не медицинская позиция. Это политическое присвоение.   В кабинете стало холоднее.   Флинт медленно улыбнулся.   — Мисс Грейнджер, я ценю вашу способность превращать любую чрезвычайную меру в философский спор.   — Это не философия. Это протокол. Изоляция повышает риск повторного выброса.   — На чем основано это утверждение?   — На наблюдениях Святого Мунго, заключении Авроры Вейн и данных вчерашней стабилизации.   — Предварительных.   — Как и ваш страх.   Гарри едва заметно выдохнул.   Кингсли поднял руку, не глядя на них.   — Продолжайте, Флинт.   Флинт открыл папку.   — Я предлагаю три временные меры. Первая: централизованный учет всех случаев ранней магической активности у детей до трех лет. Вторая: временное помещение детей с высоким уровнем выброса в защищенное крыло Мунго. Третья: ограниченная модификация памяти маггловским родителям и свидетелям до утверждения официальной объяснительной версии.   — Нет, — сказал Гарри.   Флинт проигнорировал его.   — Альтернативой является утечка информации в маггловские структуры. А теперь, как я понимаю, у нас уже есть маггловский свидетель, который собрал материалы по изменяющимся фасадам. Архитектор. Себастьян Рид.   Гарри сделал шаг вперед.   Робардс впервые повернул голову.   Кингсли очень тихо сказал:   — Осторожнее.   Флинт понял, что ошибся, но не отступил.   — Я не предлагаю причинять ему вред. Но его материалы должны быть немедленно изъяты, а память — скорректирована.   — На каком основании? — спросила Гермиона.   — На основании угрозы Статуту секретности.   — Материалы не находятся в магическом пространстве. Получены маггловским специалистом из маггловских источников. Вы предлагаете незаконное изъятие частных данных, уничтожение доказательств и вмешательство в память свидетеля, который добровольно передал информацию сотруднику Министерства.   — Вы не были при исполнении.   — А фасады не были в отпуске.   Флинт раздраженно закрыл папку.   — Министр, мы можем позволить себе остроумие или безопасность. Не то и другое сразу.   Кингсли посмотрел на него.   — Ошибаетесь. Остроумие иногда единственная форма безопасности, которую Министерство еще не успело испортить.   Он взял распоряжение с края стола.   — Дети не изолируются от родителей. Любые временные медицинские меры проходят через Аврору Вейн и главного целителя Сметвика. Модификация памяти магглам по связанным случаям запрещена без моего прямого разрешения и письменного заключения Отдела тайн. Материалы Себастьяна Рида не изымаются. Оригиналы остаются вне Министерства.   Флинт побледнел не от страха.   От ярости.   — Вы оставляете критические доказательства у маггла?   — Я оставляю критические доказательства в системе, которую вы не сможете случайно потерять в ведомственном шкафу.   Гарри очень медленно посмотрел на Кингсли.   Робардс — тоже.   Флинт сказал:   — Это политически опасно.   — Да.   — Старые семьи потребуют объяснений.   — Пусть требуют.   — Они уже говорят, что магглорожденные проявления связаны с перераспределением родовой магии.   — Кто именно говорит?   Флинт замолчал.   Кингсли сделал шаг к нему.   — Фамилии, заместитель министра.   — Это частные обращения.   — Когда частные обращения предлагают изолировать детей и стереть память родителям, они перестают быть частными.   Флинт сжал губы.   — Селвины. Эйвери. Боковая ветвь Розье. Несколько представителей старых семей без официального письма. Нотты молчат. Малфои, насколько известно, заняты собственным внутренним кризисом.   — Малфои вчера помогали стабилизировать детей, — сказал Гарри.   Флинт посмотрел на него почти с удовольствием.   — Это тоже будет политически использовано.   — Разумеется, будет, — сказал Кингсли. — Поэтому мы используем это первыми.   Гермиона подняла глаза.   Флинт тоже.   — Министр?   — Если старые семьи хотят говорить о родовой ответственности, мы дадим им слово “ответственность” раньше, чем они успеют превратить его в “право”. Будет создана межведомственная группа. Аврорат — защита семей, свидетелей и мест проявления. Отдел тайн — теория и диагностика. Мунго — дети и медицинские протоколы. Старые семьи будут приглашены предоставить архивные данные о сквибских линиях, исключенных наследниках, детских аномалиях и поврежденных домовых контурах.   Флинт мгновенно понял угрозу.   — Они не согласятся.   — Некоторые согласятся, чтобы не выглядеть виноватыми.   — А остальные?   — Остальные покажут, чего боятся.   Кингсли говорил негромко.   И именно поэтому в кабинете никто не шевелился.   — Вы хотите заставить их раскрыть семейные архивы? — спросил Флинт.   — Нет. Я хочу предложить им помочь государству защитить детей. Если они откажутся, формулировку выберут сами.   Робардс тихо сказал:   — Чисто.   Гарри посмотрел на него.   Флинт закрыл папку.   — Это рискованная игра.   — Это управление кризисом, — ответил Кингсли. — И если вы еще раз назовете детей объектами изоляции, я назначу вас ответственным за публичные объяснения перед Молли Уизли.   В кабинете стало странно тихо.   Робардс кашлянул.   Гарри посмотрел в сторону.   Гермиона позволила себе короткую улыбку.   Флинт не улыбнулся.   — Это угроза?   — Нет. Угроза была бы менее жестокой.   Кингсли вернулся за стол.   — Вы свободны. Ваши помощники останутся и передадут секретариату список упомянутых семей. Полный список, Флинт. Не тот, который удобно потерять.   Флинт поклонился слишком резко.   — Министр.   Когда дверь закрылась, кабинет не сразу стал теплее.   Кингсли сел.   На мгновение он выглядел так, будто вся сила, которой он только что удерживал комнату, стоила ему лет жизни. Он закрыл глаза. Не надолго. На один вдох.   Потом открыл.   — Вот теперь можно работать.   Гермиона поняла, почему он остался министром после войны. Не потому, что был самым чистым, самым громким или самым любимым. А потому, что умел в нужный момент поставить власть между слабым и тем, кто пришел за ним с правильной печатью.   Кингсли взял чистый лист.   — Распоряжение первое. Межведомственная группа по магическим аномалиям, ранним детским проявлениям и городским изменениям. Название потом придумает кто-нибудь, кто выспался.   — Таких нет, — сказал Гарри.   — Значит, название будет плохим. Переживем.   Он начал писать.   — Аврорат — защита семей и свидетелей. Робардс, вы назначаете людей лично. Не отделом. Лично.   — Да, министр.   — Поттер участвует, но не возглавляет.   Гарри открыл рот.   Кингсли даже не посмотрел.   — Нет.   — Я ничего не сказал.   — Вы собирались.   Робардс произнес:   — Министр прав.   Гарри повернулся к нему.   — Вы даже не знаете, с чем соглашаетесь.   — Знаю. Вы слишком полезны, чтобы ставить вас во главе того, что немедленно попытается вас использовать.   Фраза прозвучала как пощечина, но без злости.   Кингсли продолжил:   — Отдел тайн — теория, диагностика, сопоставление городских изменений с магическими всплесками. Мисс Грейнджер, вы будете работать напрямую с моим кабинетом. Не через три уровня начальников, которые будут требовать “сводку попроще”.   — Это вызовет раздражение.   — Отлично. Раздраженные чиновники оставляют письменные следы.   — Мунго? — спросила Гермиона.   — Вейн и Сметвик получают временное расширение полномочий. Родители не удаляются из палаты без медицинского основания. Слышащие…   Он остановился.   — Так вы их называете?   Гермиона посмотрела на Гарри.   — Пока как рабочее название.   — Лучше, чем “сквибские ресурсы”, которое предложил бы Флинт, — сказал Кингсли. — Слышащие получают статус временных консультантов Мунго. С оплатой.   Гарри тихо сказал:   — Рон будет доволен.   — Уизли?   — Он первым сказал про оплату.   Кингсли на секунду прикрыл глаза рукой.   — Конечно, сказал. В этой семье удивительная способность помнить, что героизм не покупает еду.   Он подписал первый лист.   — Себастьяну Риду нужна защита материалов, — сказала Гермиона.   — Оригиналы не хранить в Министерстве, — сказал Гарри.   Кингсли посмотрел на него.   — Вы не доверяете собственному ведомству?   — Я доверяю людям. Ведомства любят шкафы, а шкафы любят терять неприятные папки.   — Удивительно зрелая мысль.   — Мне тридцать скоро.   — Это не объяснение.   Робардс от окна сказал:   — Это опыт.   Гарри посмотрел на него.   Робардс впервые за все утро полностью повернулся к нему.   — Вы думаете, власть — это тот, кто отдает приказ, Поттер.   — А это не так?   — Иногда. В бою — часто. В Министерстве — редко.   Он подошел к столу. Двигался тяжело, но без старческой медлительности. Как человек, который привык экономить каждый жест, потому что каждый жест в неправильной комнате может стать сигналом.   — Власть — это не палочка и не должность. Власть — это возможность решить, кого считать проблемой, а кого человеком. Флинт сегодня пытался превратить детей в проблему, родителей — в помеху, Рида — в угрозу, вас — в эмоционально вовлеченного исполнителя, которого можно отодвинуть.   Гарри молчал.   Робардс продолжил:   — Вы сильны, потому что первым видите человека. Это редкость. Но это же делает вас уязвимым. Система будет каждый раз приносить вам кого-то живого и говорить: “Если не ты, он пострадает”. И однажды вы сами не заметите, как стали не аврором, а расходным материалом с хорошей репутацией.   В кабинете стало слишком тихо.   Кингсли не вмешивался.   Гермиона смотрела на Гарри и почти физически видела, как он пытается не защищаться.   — Что вы предлагаете? — спросил он наконец.   — Учиться власти до того, как она научится пользоваться вами.   Гарри усмехнулся без радости.   — Звучит неприятно.   — Власть редко бывает приятной, если вы не мерзавец.   — А если мерзавец?   — Тогда она кажется естественной.   Кингсли положил подписанное распоряжение перед Гарри.   — Именно поэтому вы не возглавите группу. Вы будете ее острым концом там, где нужно. Не ручкой, за которую все будут хвататься.   Гарри посмотрел на бумагу.   — Я понял.   — Нет, — сказал Кингсли. — Но начните хотя бы повторять.   Гермиона тихо добавила:   — Мы поможем.   Гарри не ответил.   Но сел.   Впервые за все утро.   Это было маленькое движение. Почти незаметное. Но Кингсли увидел. Робардс тоже.   Министр поставил последнюю подпись.   — Еще одно. Запрет на стирание памяти магглам по связанным случаям без моего прямого разрешения. Не общая рекомендация. Запрет. С нарушением — дисциплинарное разбирательство и отстранение.   — Отдел по связям с магглами взвоет, — сказал Робардс.   — Пусть воет письменно.   — Международный отдел?   — Пока молчит и делает вид, что не существует. Это лучшее, что они могут сделать для страны до обеда.   — Старые семьи? — спросил Гарри.   Кингсли посмотрел на список фамилий, оставленный помощниками Флинта.   — Старые семьи получат письмо сегодня. Холодное. Вежливое. Слишком юридически точное, чтобы его можно было назвать нападением, и слишком ясное, чтобы принять за просьбу.   — Кто подпишет? — спросила Гермиона.   — Я.   — Это ударит по вам.   — Все, что имеет значение, бьет по тому, кто подписывает.   Он сказал это без пафоса. Как человек, который давно знал цену чернил.   Гермиона вдруг увидела его моложе: после войны, на фоне развалин Министерства, среди людей, требовавших быстрых наказаний, быстрых оправданий, быстрых новых правил, которые позволили бы не думать о старых. Кингсли тогда выбрал удерживать систему, хотя система не заслуживала мягкости. Возможно, в этом и была его сила: он не любил Министерство слепо. Он просто понимал, что если его бросить, на пустое место придут люди вроде Флинта — только смелее.   — Министр, — сказала Гермиона. — Если фасады продолжат меняться, маггловские органы заметят. Не один архитектор. Городские службы, полиция, страховщики, владельцы.   — Сколько времени?   — Не знаю. Возможно, дни. Возможно, часы, если изменения повторятся.   — Тогда нам понадобится маггловская легенда, которая не будет ложью полностью, — сказал Кингсли.   Гарри поднял голову.   — Такое бывает?   — Бывает. Называется политика.   Гермиона сказала:   — Реставрационные аномалии, оседание старых элементов, архивная сверка фасадов, временная проверка безопасности зданий. Это может объяснить интерес к адресам, но не магию.   — Нам не нужно объяснять магию сразу, — сказал Кингсли. — Нам нужно выиграть время, не уничтожив доверие тех, кто уже видел достаточно.   Он посмотрел на фотографию Смитфилда.   — И не солгать так, чтобы город решил ответить.   Луна, подумала Гермиона, сказала бы, что это хорошая формулировка.   Робардс взял папку.   — Я поставлю наружное наблюдение у подтвержденных адресов. Не авроров в мантиях. Людей, которые умеют выглядеть как скука.   — Сколько у вас таких? — спросил Гарри.   — Меньше, чем хотелось бы. Больше, чем думают идиоты.   Кингсли кивнул.   — Поттер, вы лично поговорите с Ридом. Не как с магглом, которому делают одолжение. Как со свидетелем, чьи материалы уже спасли нам время.   — Да, министр.   — Мисс Грейнджер, вы подготовите для него инструкции, которые не звучат как угроза и не требуют от человека перестать быть архитектором.   Гермиона вздохнула.   — Это будет сложно.   — Поэтому это делаете вы.   Она кивнула.   Кингсли устало опустился в кресло.   На этот раз усталость прорвалась яснее. Под глазами легли тяжелые тени. Плечи на секунду потеряли министерскую прямоту. Он посмотрел на часы, где стрелка общественной паники наконец застыла на отметке “пока управляемо”.   — Знаете, что самое опасное в этой работе? — сказал он.   Никто не ответил.   — Не враги. Не заговоры. Не газеты. Самое опасное — соблазн объявить реальность неготовой к публикации. Сначала на день. Потом на неделю. Потом на поколение. А потом дети лежат в Мунго, старые дома кричат, город меняет фасады, и все удивляются, почему правда не подождала разрешения министра.   Он потер лицо ладонями.   Потом снова стал собой.   — Идите. У нас мало времени до того, как Флинт вспомнит, что умеет писать письма.   Когда они вышли из кабинета, коридор Министерства показался слишком светлым и слишком гладким.   Портреты чиновников на стенах делали вид, что не прислушивались.   Гарри остановился у окна.   За стеклом не было настоящего Лондона — только зачарованная имитация дневного неба. Но теперь даже эта имитация казалась подозрительной. Слишком ровная. Слишком послушная. Небо, которое Министерство могло регулировать.   — Он устал, — сказал Гарри.   — Все устали, — ответила Гермиона.   — Нет. Он вспомнил, почему стал министром.   Робардс, шедший впереди, остановился.   — Не думайте, что это делает его мягче, Поттер.   Гарри посмотрел на него.   — Я и не думаю.   — Думаете. Вы всегда надеетесь, что если человек помнит правильную причину, он выберет правильный способ.   — А это не так?   Робардс помолчал.   — Иногда правильная причина просто помогает не возненавидеть неправильный способ.   Он ушел по коридору, тяжелый, прямой, почти невыносимо трезвый.   Гермиона посмотрела на фотографии в папке.   — Тогда пусть Кингсли помнит подольше.   Гарри не сразу ответил.   — И я тоже.   За пределами Министерства Лондон стоял плотный, серый и живой.   Смитфилд, Гауэр-стрит, Холборн, Клеркенвелл.   Двери, фрамуги, каменные швы, старые элементы, которые вернулись без разрешений, лесов и объяснений.   Город больше не был фоном.   И где-то в нем фасады уже перестали ждать, пока волшебники признают очевидное. *** Очень люблю эту глава, буду очень рада, если и вам она понравится.