Закон сохранения магии

Ретроспективная глава: за три недели до событий Малфой-мэнора и Мунго.

За три недели до Малфой-мэнора, Святого Мунго, золотых диагностических сфер и Гарри Поттера, который стоял у кроватки магглорождённого младенца как берег у слишком бурной воды, Гермиона Грейнджер проснулась от того, что кто-то целовал её плечо. За окном утро было почти мирным. Блумсбери просыпался без трагедий: молочники исчезли из истории, но их тень всё ещё жила в звоне бутылок у соседей; автобусы шуршали по мокрой улице, голуби ходили по карнизам с видом законных владельцев города, а первые офисные люди торопились под зонтиками, не подозревая, что рядом с ними третий этаж одного старого дома вмещает больше комнат, чем позволяет архитектура. Это было приятно. И совершенно не вовремя. — Себастьян, — сказала она, не открывая глаз. — Если ты сейчас собираешься сказать что-нибудь романтичное, учти, что у меня совещание через сорок минут, а до Министерства ещё нужно добраться. — Я собирался сказать, что у тебя потолочный карниз не соответствует периоду дома. Гермиона открыла глаза. В полусне она выглядела мягче, чем позволяла себе днём: волосы распались по подушке тяжёлыми каштановыми волнами, плечо было открыто, губы чуть припухли от сна, а лицо на несколько минут освободилось от выражения человека, который обязан понять мир раньше, чем он навредит кому-нибудь ещё. В такие моменты её красота становилась почти несправедливой — не строгой и не книжной, а тёплой, женственной, телесной. Себастьян лежал рядом, опираясь на локоть, голый до пояса, с растрёпанными тёмными волосами, небритой щекой и выражением лица человека, который, возможно, был достаточно приятен, чтобы ему многое прощали, но пользовался этим в основном для того, чтобы говорить о викторианских лестницах. — Доброе утро и тебе, — сказала Гермиона. — Серьёзно. Дом заявлен как позднегеоргианский, но карниз явно поставили позже. Посмотри на угол. — Я не буду смотреть на угол. — Почему? — Потому что я лежу в постели с мужчиной, который только что целовал моё плечо, потому что решил обсудить штукатурку. Себастьян задумался. — Технически это гипс. — Я сейчас превращу тебя в гипс. Он улыбнулся. Себастьян Рид был приятен не той вызывающей красотой, которую замечали сразу, а той, что становилась очевидной, когда он молчал над чертежами: прямой нос, тёмные глаза, длинные пальцы, слишком часто испачканные графитом или пылью с очередного реставрационного объекта. Таких замечают не сразу. Работаешь с ним рядом — и в какой-то момент вдруг обращаешь внимание на движение плеч. Он был архитектором-реставратором, специалистом по историческим фасадам, камню, керамике и всем вещам, которые Гермиона, несмотря на любовь к истории, не всегда могла отличить от «старое, но красивое». Его красота принадлежала маггловскому миру так же уверенно, как камень принадлежит фасаду. Ни капли магического сияния, никакой родовой тени, никаких древних проклятий в линии рта — только загорелая кожа, тёмные глаза, плечи человека, который лазает по строительным лесам чаще, чем ходит на приёмы, и внимательность, с которой он мог смотреть на капитель дольше, чем на раздетую женщину. Это иногда раздражало Гермиону. Иногда спасало. Он был магглом. Это помогало. Себастьян не задавал вопросов о Министерстве, потому что считал, что Гермиона работает в закрытом аналитическом подразделении, связанном с международным правом, архивами и правительственной бюрократией. Это было одновременно ложью, полуправдой и самым точным описанием Отдела тайн, которое можно было дать человеку без магической подготовки. Он не ревновал её к работе. Это тоже помогало. Иногда Гермионе казалось, что Себастьян мог бы приревновать её скорее к плохой реставрации фасада, чем к другому мужчине. Он восхищался ею, ему нравилось её тело, его смешило, как она спорит с книгами, и он совершенно искренне считал её одним из самых умных людей, которых встречал. Но в глубине души, если выбирать между Гермионой Грейнджер и хорошо сохранившейся средневековой кладкой, Себастьяну понадобилось бы время. Гермиону это устраивало. Возможно, даже слишком. Квартира Гермионы находилась на третьем этаже старого дома в Блумсбери, на тихой улице, где маггловские профессора, переводчики, архитекторы, юристы и люди с наследственными деньгами жили рядом, не подозревая, что одна из квартир расширена изнутри ещё на две комнаты, защищена от большинства бытовых проклятий и имеет книжный шкаф, который вёл не только в кладовую, но и в маленькое рабочее пространство, где Гермиона хранила запрещённые Министерством копии собственных заметок. Дом снаружи был сдержанным и правильным: кремовый камень, чёрные перила, узкие ступени, латунные ручки, вытертые ладонями нескольких поколений жильцов. Внутри квартира раскрывалась глубже, чем должна была. Магия не кричала здесь о себе — она работала как хороший архитектор: убирала лишнее, расширяла нужное, прятала невозможное за пропорциями, которым хотелось верить. Квартира была взрослой. Высокие окна. Старый деревянный пол. Книги в три ряда. Маленькая кухня, которую она заколдовала так, чтобы чайник никогда не свистел во время чтения. Рабочий стол у окна, заваленный бумагами. На стене — маггловская карта Лондона с цветными булавками. Себастьян думал, что это карта архитектурных маршрутов. Отчасти так и было. Только красными булавками Гермиона отмечала места, где за последние пять лет случались неучтённые магические аномалии. — Тебе правда нужно уходить так рано? — спросил Себастьян. — Да. — Тайное правительство снова рушится? — Не совсем. — Оно часто у тебя не совсем рушится. — Это хороший способ существования для правительства. Он повернулся к ней. — Ужин сегодня? — Возможно. — Это значит нет? — Это значит возможно. — Ты хочешь хотеть, — сказал он мягко. Она посмотрела на него. Себастьян не требовал от неё больше, чем она могла дать, но иногда умел спокойно указать, что она даёт меньше, чем говорит. — Ты сегодня очень наблюдателен для человека, который начал утро с карниза. — Карниз был хорошей метафорой. Ты живёшь в доме, который постоянно перестраиваешь изнутри, но снаружи он должен выглядеть исторически достоверным. Гермиона замерла. Себастьян, кажется, сам не понял, насколько точно сказал. — Это уже неприлично умно до кофе. — Значит, кофе подействовал через воздух. В Министерство она прибыла в восемь двадцать семь. Лифт в Отдел Тайн шёл медленно и пах металлом, старой магией и чужим нежеланием разговаривать. Гермиона держала папку, кофейный стакан и маггловскую сумку, где лежали блокнот, два карандаша, пропуск, зачарованный нож для бумаги, немецкая статья о посттравматических магических всплесках и кусок обожжённой черепицы с объекта Себастьяна. Атриум Министерства по утрам всегда казался слишком большим для человеческих дел. Пол блестел, как вода под камнем, камины вспыхивали зеленью, лифты глотали людей и выплёвывали их этажами ниже, а золотые буквы на табличках обещали порядок с тем самодовольством, на которое способны только учреждения, пережившие несколько катастроф и ни одной настоящей самокритики. Отдел Тайн не встречал сотрудников. Он их впускал. С неохотой, достоинством и постоянным намёком, что, если человек пропадёт между дверями, это будет считаться не несчастным случаем, а рабочим риском. Коридоры там были не тёмными и не светлыми — они были до-световыми, будто цвет в них появлялся только после того, как человек принимал решение идти дальше. Двери стояли без ручек или с лишними ручками; стены иногда отражали шаги с задержкой; за некоторыми поворотами пахло морем, хотя до Темзы было слишком далеко и слишком много этажей вверх. Гермиона любила его. После войны она могла пойти куда угодно: в Визенгамот, в реформу образования, в международные организации. Она уехала учиться: Париж, Прага, закрытая исследовательская группа при Институте магической реконструкции в Гамбурге. Вернулась в Британию с тремя квалификациями, чемоданом книг, привычкой пить слишком крепкий кофе и пониманием, что Министерство после войны изменилось меньше, чем всем хотелось думать. Зато в Отделе Тайн можно было работать. Иногда. Если двери были в настроении. Её лаборатория находилась за круглой комнатой с вращающимися стенами. На табличке значилось:

Г. Грейнджер

постконфликтные магические искажения

допуск: синий / внутренний / ограниченный

Проект официально назывался «Долгосрочные последствия нестабильных тёмномагических вмешательств в закрытых и полузакрытых популяциях». Начальство считало формулировку слишком мрачной. Гермиона считала начальство слишком склонным бояться точных слов. На столе её ждали письма из Святого Мунго и записка Теодора Нотта: «Грейнджер, если вы опять собираете данные по старым семьям и рождаемости, сделайте вид, что не брали приложенную таблицу у меня. Также перестаньте писать запросы так, будто готовите обвинительное заключение. Люди нервничают. Т.Н.» Под запиской лежала таблица: семьи, рождения, сквибы, выкидыши, поздние проявления, слабые палочки, нестабильные родовые контуры. Первое письмо из Мунго сообщало о трёх случаях необычно ранних проявлений случайной магии у детей младше двух лет. Двое — из полностью маггловских семей. Один — с возможной сквибской линией, скрытой в третьем поколении. Второе было от Авроры Вейн: «Мисс Грейнджер, вы запрашивали данные по ранним нестабильным проявлениям. Официальный ответ больницы будет через две недели и, вероятно, будет бесполезен. Прилагаю частные наблюдения за последние восемь месяцев. Случаев стало больше. Проявления стали сильнее. Родители-магглы чаще описывают не „случайность“, а ощущение давления в помещении до проявления. В двух случаях рядом находились сквибы, после чего проявление стабилизировалось без вмешательства целителей. Не знаю, что это значит. Не пишите мне, что выборка мала. Я умею считать. А. Вейн». Гермиона прикрепила письмо к доске. На доске было слишком много линий: — Магглорождённые: рост регистрации после войны. — Старые семьи: снижение рождаемости? данные неполные. — Сквибы: скрываемость, исключение из статистики. — Единственные наследники: нестабильность? — Крестражи: воздействие на носителя / среду? — Поствоенные аномалии: география неравномерна. — Родовые дома: недостаточно данных. — Гарри? — Я? Последние два слова она написала неделю назад и с тех пор каждый день пыталась не смотреть на них. С Гарри всё было очевиднее и поэтому опаснее. Защита Лили. Крестраж в теле. Связь с Волдемортом. Смерть и возвращение. Отсутствие нормального магического воспитания. Неизвестное состояние родового наследования Поттеров. Гермиона смотрела на это как исследователь и чувствовала себя плохим другом. Потом смотрела как друг и чувствовала себя плохим исследователем. С собой было хуже. Она носила крестраж. Недолго по историческим меркам. Достаточно долго по человеческим. После войны некоторые вещи стали происходить легче: невербальные заклинания, диагностика, защита от остаточной тёмной магии, считывание структур. Она знала, что крестраж не «дал» ей силу. Но, возможно, прожёг каналы. Она поняла это не из теории, а из мелочи. За неделю до письма Вейн Гермиона разбирала архивную коробку из Гамбурга — старые пергаменты, ломкие, свёрнутые слишком туго. Один рассыпался бы, если развернуть руками. Она потянулась за палочкой, но не дошла до неё: пергамент развернулся сам, мягко, будто кто-то невидимый разгладил его ладонью. Ни слова. Ни жеста. Только желание, чтобы он раскрылся — и он раскрылся. Гермиона замерла с пустой рукой в воздухе. Она пробовала ещё раз. Свеча на столе. Она подумала «ниже» — и пламя послушно опустилось. Подумала «тише» — и воск перестал потрескивать. Всё это было легко. Слишком легко. Так легко, как не должно быть у человека, который годами гордился тем, что каждое заклинание понимает до последней буквы. Она села на пол между коробками и долго смотрела на свои руки. Не страх темноты испугал её. Испугало другое: где-то внутри у неё образовалась дверь, которую пробило чужой смертью, и через эту дверь теперь проходило то, чего она не звала. Как у детей в письме Вейн. Как у Гарри во сне. «Я не проводник, — сказала она вслух пустой комнате. — Я исследователь». Комната не ответила. Свеча горела ровно и тихо, именно так, как она попросила без слов. Именно тогда она и дописала на доске второе слово: «Я?» *** В одиннадцать у неё было совещание с группой: Теодор Нотт, Мириам Споук, Имран Кадри и портрет Арчибальда Мокриджа, который официально не числился сотрудником, но иногда давал более полезные замечания, чем живые. Полчаса они говорили о цифрах. Рост ранних проявлений у магглорождённых. Увеличение интенсивности случайной магии. Нестабильные случаи у сквибов рядом с детскими выбросами. Снижение рождаемости в закрытых чистокровных линиях. — Это не демография, — сказал Имран. — Нет, — ответила Гермиона. — И не только поствоенная травма. — Нет. Мириам постучала мелком по столу. — Магия перераспределяется? Слово легло на комнату слишком тяжело. — Нет, — сказала Мириам, прежде чем кто-либо успел согласиться. — Я не спрашиваю. Я возражаю сама себе вслух, потому что это звучит красиво, а красивые гипотезы обычно неверны. Магия не жидкость, Грейнджер. Она не «перетекает». У нас нет ни одного механизма, который позволял бы ей выбирать русло. Вы описываете совпадение и называете его течением. — Я описываю восемь месяцев наблюдений, — сказала Гермиона. — Вы описываете восемь месяцев наблюдений, отобранных под гипотезу, которая вам нравится. Дайте мне выборку, где сквиб рядом — и ничего не происходит. Она у вас есть? Гермиона помолчала. — Пока нет. — Вот именно. Пока нет. — Это честный аргумент, — сказала Гермиона, и в её голосе не было обиды. — И именно поэтому опасный. Если я права и промолчу из осторожности, дети будут «стабилизироваться» в изоляторах, потому что мы не назвали механизм. Если я не права и заговорю, я подарю фанатикам новую теорию крови. Мне не нравятся оба варианта. — Тогда вам нужен не смелый вывод, — сказала Мириам чуть мягче. — Вам нужен контрольный случай. Найдите его. Опровергните меня. Я буду очень рада ошибиться. Нотт медленно поднял глаза. — Осторожнее. Если вы скажете старым семьям, что магия меняет русло туда, где её можно провести, они услышат: «магглорождённые крадут наше наследие». Если скажете прогрессистам, что родовые контуры реальны, они услышат: «аристократы были правы». Если скажете Министерству, что оба лагеря ошибаются, они создадут комиссию и похоронят всё под протоколами. — Вы предлагаете молчать? — Я предлагаю сначала понять, во что вы собираетесь бросить гранату. — А если граната уже брошена, — сказала Гермиона, — и вопрос лишь в том, успеем ли мы решить, куда она упадёт? Нотт посмотрел на неё долго. Он не ответил, но и не отвёл взгляд, что для Нотта было почти согласием. Портрет Мокриджа вдруг открыл один глаз. — Сквибы. — Что сквибы? — спросила Гермиона. — Вы опять смотрите на тех, у кого магия проявляется. Посмотрите на тех, у кого она якобы не проявлялась. — Он помолчал, и краска на портрете как будто чуть потемнела, будто он вспоминал не факт, а лицо. — В доме, где я вырос, был человек по имени Тобиас. Дальний кузен, сквиб. Его держали при кухне и делали вид, что его нет. А между тем ни один семейный ритуал не начинали без него в комнате. Никто не объяснял почему. Однажды Тобиаса не позвали — и старший брат моего деда сгорел изнутри, попытавшись открыть родовой архив в одиночку. После этого Тобиаса сажали во главе стола. Молча. Так и не извинившись. В комнате стало тихо. — В старых домах сквибы были не ошибкой, — продолжил Мокридж уже суше, вернув себе тон портрета. — Свидетелями. Хранителями. Иногда — замками. Маг без палочки не всегда бесполезен, мисс Грейнджер. Иногда именно он не может совершить того, что маг не должен, но обязательно попытается. Мы называли это позором. А это была страховка. Мы просто не любили признавать, что нам нужна страховка от самих себя. Гермиона записала: Сквиб = не отсутствие магии? Сквиб = стабилизатор / свидетель / ограничитель? Проверить архивы Бёрков, Блэков, Малфоев. — Малфоев? — спросил Имран. — У них один из самых полных старых архивов в Британии. — И один из самых закрытых. — Да. Нотт откинулся на спинку стула. — Драко Малфой тебя к ним не пустит. Если понадобится доступ, начни не с Драко. С Нарциссы. Гермиона не ответила, но записала. *** Она всё-таки сказала «да» на ужин. Не потому, что хотела больше, чем он, а потому что вечером ей вдруг стало важно посидеть напротив человека, для которого самой большой тайной мира была неправильная штукатурка. Себастьян готовил сам — плохо, старательно и с видом человека, который проектирует ужин, а не готовит его. Кухня пахла чесноком, вином и слегка подгоревшим хлебом. Он расставил тарелки строго симметрично, поправил вилку на два миллиметра и остался доволен. — Ты выравниваешь приборы, — заметила Гермиона. — Я выравниваю то, что могу выровнять. У меня клиент сегодня три часа объяснял, почему исторический карниз надо снять и поставить пластик. Дай мне хотя бы прямую вилку. Она засмеялась. Он посмотрел на неё так, как смотрят на редкий луч солнца зимой — и тут же отвёл взгляд, чтобы она не заметила. Они ели, говорили ни о чём: о его объекте, о соседской собаке, о том, что у неё снова холодные руки. Он взял её ладонь в свои, растёр, не спрашивая, и продолжил рассказывать про керамические панели, как будто это было совершенно естественно — держать её руку и говорить о глазури. — Ты сегодня не здесь, — сказал он мягко, не в упрёк. — Я здесь. — Ты здесь наполовину. Вторая половина у тебя на работе, за дверью, о которой ты не рассказываешь. — Он пожал плечами. — Ничего. Я привык любить людей по частям. Я всю жизнь работаю с домами, от которых сохранилась только половина фасада. Гермиона замерла с вилкой в руке. Он сказал это легко, почти весело, но за лёгкостью было что-то, чего она предпочитала не рассматривать слишком близко: он знал, что получает половину. И оставался. И не требовал вторую. — Себастьян… — Не надо, — сказал он, улыбаясь. — Я не прошу больше. Я просто сообщаю, где стою. Архитектор должен знать, на каком грунте строит. Она сжала его пальцы — сильнее, чем собиралась. Ей хотелось сказать ему что-то настоящее, что-то соразмерное тому, как он на неё смотрел. Но настоящее у неё сегодня было занято детьми, сквибами и золотым светом, и она поймала себя на том, что даёт ему благодарность вместо чувства и надеется, что он не заметит разницы. Он заметил. Он всегда замечал. И всё равно налил ей ещё вина. *** На следующий день к ней зашла Луна, была суббота, но Гарри что-то проверял в офисе. Она появилась не через камин, а через дверь, потому что, по словам Луны, некоторые разговоры не любят сажу. На ней было пальто с вышитыми жуками, в руках — блокнот, на шее — тонкая серебряная цепочка с подвеской в форме маленького окна. Квартира была тихой, городской, нормальной. Луна сняла туфли в прихожей и сразу посмотрела на карту Лондона с булавками. — У тебя вопросы кусаются, — сказала она. — Ты пришла сказать это? — Нет. Я пришла вернуть книгу о ночных чарах. Но вопросы очень кусаются. Гермиона поставила чай. Луна распоряжалась на чужой кухне с уверенностью человека, который в любом доме считает себя немного своим: понюхала три банки, забраковала ромашку («она сегодня грустная»), выбрала мятную, налила себе первой и без всякого стеснения выловила из чашки чаинку пальцем. — Ты пьёшь чай неправильно, — заметила Гермиона почти с нежностью. — Я пью его лично. Правильно — это когда для всех одинаково. — Луна отломила от печенья ровно половину, вторую отложила на блюдце «на потом» и посмотрела на подругу поверх чашки. — А ты завариваешь слишком крепко. Ты всегда завариваешь так, будто чай — это тоже нужно допросить. Гермиона фыркнула и села напротив. Между ними — чашки, книга и письмо Вейн, которое Гермиона ещё не убрала с края стола. Некоторое время они говорили как подруги, а не как консультант и исследователь: о том, что Джинни снова поругалась с матерью из-за карьеры, о новой статье, которую Луна разгромила, о том, что у Гермионы болит спина от стула в лаборатории, а Луна знает упражнение, но оно «выглядит глупо, зато работает». — Как Себастьян? — спросила Луна между делом, дуя на чай. — Хорошо. Он сегодня выравнивал вилки. — Он тебя любит, — сказала Луна. Не с намёком, а как сообщают погоду. Гермиона помолчала. — Я знаю. — Нет, — мягко возразила Луна. — Ты знаешь это как факт. Ты не знаешь это как вес. Это разные вещи. Факт можно записать на доску. Вес нужно нести. — Луна. — Я не осуждаю. Я тоже долго путала. Просто ты умеешь понять что угодно, кроме того, что тебя любят больше, чем ты успеваешь это разложить по полочкам. — Она пожала плечами. — Ты закончила лучшую школу, какая у нас есть, но там не было экзамена по чувствам. — Ты, между прочим, закончила Когтевран, — заметила Гермиона. — Именно поэтому и говорю. Умных учат думать. Никто не учит нас чувствовать так же аккуратно. Мы решаем, что раз мы поняли чувство, значит, мы его прожили. А это как прочитать про воду и считать, что искупалась. Гермиона смотрела в чашку. — Я даю ему половину, — сказала она тихо. — Я знаю. — Он это знает. — И он остаётся. — Луна отпила. — Вопрос не в том, справедливо ли это к нему. Вопрос в том, справедливо ли это к тебе. Ты когда-нибудь пробовала хотеть кого-то целиком? Не потому, что удобно. Не потому, что не задаёт вопросов. Гермиона не ответила. Луна и не ждала ответа. Она просто доела вторую половину печенья, которую отложила «на потом», и посмотрела в окно. Потом сказала — уже другим голосом, тем, что появлялся у неё, когда речь шла о важном: — Гарри во сне светится под рёбрами. Гермиона замерла. — Что? — Не каждую ночь. Когда ему снятся двери. Он не знает, что светится. Я ему не говорила, потому что он пока решил бы, что это ещё одна вещь, за которую надо извиниться. — Как давно? — Три месяца. Гермиона медленно поставила чашку. — Почему ты говоришь мне сейчас? — Потому что ты смотришь на карту, как будто ищешь трещины в доме, но одна трещина спит в доме, что стоит напротив твоего сердца. — Это не помогает мне меньше волноваться. — Я не старалась. — Он видит дверь? Луна кивнула. — Иногда. Он не говорит, но сон оставляет след. Как мокрые листья на полу. — Ты думаешь, это опасно? — Двери не опасны сами по себе. Опасно, когда человек думает, что должен войти один, потому что его слишком долго учили быть ключом. Гермиона закрыла глаза. Она не рассказала Луне всех данных. Не произнесла теорию целиком. Не сказала, что имя Гарри уже стоит на доске рядом с крестражами, родовыми домами и нестабильными наследниками. Что рядом с ним стоит и её собственное имя. Но впервые позволила себе признать: вопрос касается не только статистики. — Он не должен знать, что я собираю это, пока я не пойму больше, — сказала она. — Он должен знать, если дверь начнёт звать громче. — Да. — И ты скажешь. — Скажу. И это была правда. Позже, когда Луна ушла, Гермиона осталась одна на кухне. За окном шумел Лондон. Машины. Люди. Далёкая сирена. Где-то в соседней квартире смеялись. Внизу хлопнула дверь подъезда. Жизнь продолжалась с наглой уверенностью человека, который не знает, что в мире есть родовые контуры, сквибы-хранители и дети, через которых магия, возможно, ищет новый выход. Гермиона завидовала этой жизни. И любила её. За возможность пить кофе в собственной кухне. Спорить с любовником о карнизах. Встречаться с друзьями и не приносить им каждую проблему мира. Работать до ночи не потому, что война, а потому что интересно. Именно поэтому она не могла оставить магию в покое. Не из любви к катастрофам. А из желания, чтобы у мира был шанс остаться достаточно спокойным для ужинов, глупых сообщений, чужих детей, старых домов и утра, в котором тебя целуют в плечо, а потом говорят не о смерти, а о штукатурке. В полночь ей пришла сова из Святого Мунго: «Срочно. Повторные случаи ранних выбросов. Младенцы до года. Просим консультации». Гермиона долго смотрела на письмо. Потом перевела взгляд на карту Лондона. На красные булавки. На жёлтые. На одну белую, которую она поставила у площади Гриммо после разговора с Луной, сама не зная зачем. Она взяла перо и добавила рядом с белой булавкой маленький знак вопроса. Утром она собиралась пойти к Гарри. Просто поговорить. Спокойно. Без паники. Без выводов. Она почти поверила в это. Потом где-то глубоко в квартире, за книжным шкафом, в закрытой рабочей комнате, один из регистрирующих кристаллов тихо звякнул. Сам. На столе в темноте светился кристалл, который она настроила на всплески остаточной тёмной магии. Но свет был не тёмным. Не зелёным. Не чёрным. Золотым. Гермиона стояла в дверях своей маленькой лаборатории, босая, в домашней рубашке, с письмом из Мунго в руке, и впервые за долгое время почувствовала не азарт открытия, а холодное, почти физическое понимание: она опоздала к началу. Магия уже двигалась. А она только начинала понимать, куда смотреть.