Закон сохранения магии

Дом номер двенадцать по площади Гриммо давно перестал пытаться казаться гостеприимным. Снаружи стоял мартовский Лондон: мокрый, угольный, с желтым светом фонарей, расплывающимся в лужах. Площадь казалась нарисованной старой кистью — черные ветви платанов, блестящие перила, окна соседних домов, за которыми текла обычная маггловская жизнь. Гриммо же стоял между ними как закрытая скобка, как темное место в предложении города, которое никто не хотел читать вслух. Гарри это даже нравилось. После войны он начал ценить честность в любых формах, а Гриммо был честен до грубости: темные панели, скрипучие ступени, портреты, которые ненавидели мир с профессиональной последовательностью, и стены, где прошлое держалось крепче краски. Дом не был уютным. Но он был его. За годы после войны Гарри стал выше и суше, чем помнили школьные фотографии. В нем больше не было угловатости мальчика, который носил чужую одежду и слишком большие надежды. Он был высоким, крепким, с плечами человека, привыкшего входить первым, и лицом, на котором усталость не портила красоту, а делала ее резче: темные волосы все так же не признавали дисциплины, зеленые глаза смотрели внимательнее и старше, а шрам давно перестал быть главным, что в нем замечали. Дом был его, точнее, почти уже его. Дом Блэков позволял Гарри жить внутри, переставил пару коридоров, перестал открывать кладовые только перед носом у гостей и однажды, к ужасу Кикимера, сам впустил Луну, когда она вернулась поздно и забыла ключ. Но принять Гарри как хозяина полностью он не спешил. Иногда по ночам лестница меняла угол, дверь в библиотеку не открывалась с первого раза, а портрет Вальбурги Блэк вдруг замолкал раньше, чем Гарри успевал снять с нее занавес. Луна говорила, что дом присматривается. Гарри отвечал, что дом просто вредный. Луна соглашалась, потому что присматриваться тоже можно вредно. В тот вечер они ждали Гермиону. Кикимер, оскорбленный тем, что ужин снова должен был учитывать вкусы женщины, которая ела слишком быстро и задавала неудобные вопросы, приготовил жаркое, три вида овощей и пирог с яблоками. На столе стояли свечи, но Луна добавила между ними маленькие стеклянные шарики, в которых плавал голубоватый свет. — Чтобы разговор не цеплялся углами, — объяснила она. Гарри хотел спросить, как разговор может цепляться углами, но в этот момент камин вспыхнул зеленым.  Гермиона вышла в гостиную с папкой под мышкой, усталым лицом и выражением человека, который пришел ужинать только потому, что иначе его могли бы найти мертвым под стопкой отчетов. Гермиона вошла в комнату так, как входили люди, привыкшие, что пространство должно уступать смыслу. В ней с годами появилась взрослая, почти неожиданная женственность: мягкая линия бедра под темной юбкой, тонкая шея, тяжелые волосы, собранные небрежнее, чем ей казалось приличным, и усталая выразительность лица, делавшая ее красивой не вопреки уму. Она была не хрупкой и не холодной — скорее живой, теплой, собранной из нервов, книг, воли и скрытого огня. — Ты опоздала, — сказал Гарри. — На семь минут. — На девять, — сказала Луна. — Но две минуты ты спорила с камином, так что это не считается. — Он опять пытался отправить меня в старый архив международного отдела. — Ему там, наверное, одиноко, — сказала Луна. Гермиона сняла мантию и оглядела стол. — Кикимер приготовил пирог? — Кикимер приготовил пирог, потому что миссис Поттер сказала, что у мисс Грейнджер лицо человека, которого нужно срочно накормить, пока она не начала классифицировать собственное истощение. — Умный домовик, — сказала Гермиона. Из кухни донеслось ворчание, в котором можно было различить слова «слишком громкая ведьма» и «уважает яблоки недостаточно». За ужином они сначала говорили о привычном. О работе Гарри в Аврорате, где Робардс все еще числился главой, но все чаще перекладывал на Гарри дела, требующие не только силы, но и способности не заснуть на совещании. О статье Луны для журнала экспериментальной чарологии, которую научная редакция приняла с третьего раза, попросив «снизить количество метафор о пчелах до статистически оправданного уровня». О том, что Рон опять спорил с Джорджем о поставках в лавку и проиграл, потому что Джордж в споре считал аргументом даже сам факт собственного существования. Гермиона ела, слушала, иногда улыбалась и все чаще смотрела на свою папку. Гарри заметил. — Выкладывай. — Что? — У тебя лицо «я не хотела портить ужин, но мир опять ведет себя неправильно». — Это мое обычное лицо. — Нет, обычное — «мир ведет себя неправильно, но я уже составила план». Луна положила вилку. Девушка сидела рядом с лампой, и свет проходил сквозь ее светлые волосы так, будто она не столько находилась в комнате, сколько выросла из сумерек. В ней всегда было что-то от нимфы из старой сказки: тонкие запястья, прозрачная кожа, медленные движения, странное спокойствие существа, которое знает сильно больше остальных и иногда даже не думает делиться этим знанием. Она была красива, но мужчины раньше пугались ее странностей, чем замечали ее красоту. Она была красива не земной правильностью, а тем, что рядом с ней вещи начинали казаться одушевленными.  — Вопросы вокруг твоей головы сегодня кусаются сильнее. Гермиона выдохнула и открыла папку. — Я не хотела говорить об этом, пока не будет больше данных. — Значит, данных уже достаточно, чтобы пугать, но недостаточно, чтобы объяснять, — сказал Гарри. — Примерно. Она рассказала коротко, как умела только тогда, когда слишком много времени потратила на то, чтобы не рассказывать вовсе.  В Святом Мунго за последние два месяца зарегистрировали девятнадцать младенцев до года после случайных магических выбросов. Одиннадцать из них родились в маггловских семьях. Еще несколько случаев прошли через стирателей памяти, но не попали в общий отчет, потому что формально не считались медицинскими.  В старых семьях одновременно росло количество слабых проявлений, поздних реакций на палочки и скрытых сквибских линий. По всей стране происходят странные магические аномалии. За пределами страны данных меньше, но много слухов. Гарри перестал есть. — Ты думаешь, это связано? — Я думаю, что слишком много совпадений перестает быть совпадениями, — сказала Гермиона. — Но я не понимаю механизм. Пока. После войны магия могла изменить свое распределение. Не исчезнуть, не увеличиться, а искать другие каналы. Магглорожденных детей стало больше. Возможно, они не «крадут» магию, как сказали бы идиоты из старых семей. Возможно, магия просто проходит там, где может пройти. Луна смотрела в свой бокал. — Они звучат слишком громко. Гермиона замолчала. — Кто? — Дети. Не все. Те, о которых ты говоришь. Как будто кто-то открыл улей раньше времени, а пчелы еще не знают, куда лететь. Гарри потер переносицу. — Луна. — Это не плохие пчелы. — Я не о пчелах. — Я тоже. Гермиона смотрела на Луну уже не как подруга, а как исследователь, которой только что дали данные в неудобной форме. С легкой усталостью и принятием неизбежного. — Ты давно это чувствуешь? — С начала осени. Но сильнее последние три месяца. Гарри поднял голову. — Что еще? Луна посмотрела на него мягко. — Ты тоже иногда звучишь иначе. — Я? — Когда спишь. Под ребрами светло. Гарри хотел рассмеяться, но Гермиона не рассмеялась. Она смотрела на него слишком внимательно. — Гарри, — сказала она. — У тебя были сны? Он не ответил сразу. — Дверь, — сказал он наконец. — Иногда. Я не думал, что это важно. — Гарри. — У меня после войны были сны похуже. Гермиона закрыла папку. — Это может быть связано с родовой магией Поттеров. — С чем? — Я не уверена. — Отлично. — Но ты единственный наследник старой семьи, выросший вне магического дома, с защитой Лили, крестражем, смертью и возвращением в анамнезе. Если магия действительно ищет стабильные или незавершенные контуры, ты можешь быть важным случаем. — Случаем? Она поморщилась. — Прости. Плохое слово. — Да. — Я не позволю никому использовать тебя. Он посмотрел на нее. — Даже себе? Гермиона выдержала взгляд. — Особенно себе. Ответить Гарри не успел. Камин вспыхнул зеленым. Из пламени вылетел серебристый лист с аврорской печатью. Он завис перед Гарри и раскрылся сам. Голос Сэвиджа, искаженный срочностью, произнес: — Поттер. Малфой-мэнор. Неконтролируемый выброс родовой магии. Старые защитные контуры. Трое пострадавших. Авроры не могут пройти внешний периметр. Драко Малфой требует представителя Отдела тайн. Лично Грейнджер. Не целителей. Не комиссию. В комнате стало тихо. Гермиона медленно встала. — Ну конечно, — сказала она. — Стоило только впервые рассказать вам вслух. Луна посмотрела на огонь. — Пчелы нашли старый дом.