Por la razón o la fuerza

«Как выколоть из глаз воспоминанье?»

      — Не волнуйтесь, генерал. Как левые, так и правые радикалы в своём репертуаре. У нас ведь свобода слова. Вы же знаете, я не могу ничего сделать, даже когда газетчики хулят меня.       Так он сказал тогда тебе, исполненному возмущения из-за коммунистической брошюрки. Ты принёс её ему, как охотничий пёс приносит хозяину дичь.       — Знаю. И я хотел бы, чтобы вы знали: меня искренне возмущают все эти льющие грязь писаки, господин президент, — очень искренне и серьёзно ответил ты. Разве не делился ты этим возмущением с сослуживцами до этого? Газеты позволяли себе слишком многое. Если бы тогда он прислушался к тебе…       …В тот самый день, ранним утром одиннадцатого сентября, ты наведываешься в гости к Аугусто, чтобы посмотреть на своих спящих внуков.       «Ты Божий солдат, Аугусто» — произнесённые лет сорок назад слова матушки звенят в голове грозным набатом. А солдату не положены сантименты. Ты должен выжечь марксистскую заразу, как архангел Михаил низвергнул Люцифера в бездну. Белые перчатки — не просто деталь формы, это символ чистоты помыслов. Даже они будут обагрены кровью того, кто возомнил себя мессией для нищих.       Ты стоишь над кроватками, вслушиваясь в мирное дыхание, и чувствуешь, как внутри каменеет решимость. Чтобы они жили, кто-то должен умереть. Всё это ради них. Ради их будущего, ради спасения страны от хаоса, ради порядка, который никто, кроме тебя, не установит. Ты — Авраам, занёсший нож над тем, кого любил, потому что голос долга был громче голоса сердца. Это намного важнее, чем…       — Господин президент, вы можете быть уверены, в том, что я готов отдать свою жизнь за защиту конституционного правительства, которое вы представляете, — сказал ты ему тем августовским днём, когда конгресс смел выразить недовольство. Его взгляд тогда был полон такой безоружной, почти нежной признательности, что тебе на миг стало душно. Так смотрят не на подчинённого, а на единственную опору в рушащемся мире.       Говорят, его дочь беременна.       Всё решено окончательно. Вальпараисо. Да станет ваша общая колыбель портом, который первым выплюнет сталь, чтобы раздавить его мир.       Если бы он прислушался к тебе…

***

      — Альенде был законным президентом. Её отец погиб, защищая его права и сопротивляясь вашему перевороту.       Она никогда не удостоит своим посещением твои похороны.       Женщина-президент. Что может быть нелепее.       — Он был марксистким лунатиком.       И заставлял тебя сопровождать Кастро к памятнику Че Геваре.       Он был марксистким лунатиком, вёл страну в пропасть и погиб в безнадёжной попытке защитить свой дворец.       Если бы он прислушался к тебе, он мог бы…       Ты разбомбил его дворец, и сам сел на его место, присвоив себе окровавленную президентскую ленту и растолкав собственных сообщников. Ты подарил стране семнадцать лет стабильности и процветания. Ты зажёг вечный огонь свободы перед дворцом в память об этой великолепной победе. Они потушат огонь и воздвигнут ему памятник.       Как оказалось, в отремонтированной Ла Монеде слишком много зеркал и слишком много теней. Дворец пах свежим лаком, дорогой кожей и новой властью, но это не помогло. Сколько раз, замирая в ночной тишине кабинета, ты ловил себя на мысли сколь постыдной, столь и безумной. Ты вглядывался в тёмные углы, словно на самом деле надеясь увидеть там…       Если бы об этом узнали глупые заграничные журналистишки-леваки, они, конечно бы многозначительно закивали: узурпатора и диктатора мучает совесть, тень законного президента-мученика не даёт ему покоя! На самом деле тебе не в чем каяться перед мертвецом. Однако во всём мире только один человек имел право судить тебя. Только он один знал истинную цену твоей власти.       Знакомый силуэт в роговых очках так ни разу и не появился. Сильная закалённая психика не подвела. Ты сделал то, на что у него никогда не хватило бы духа, однако тебе никогда не увидеть в призрачных глазах хотя бы искру понимания и признания.       Ты вытравил марксистскую заразу из экономики, как калёным железом выжигают гангрену, вернув стране право на свободный рынок и здравый смысл. Но медь — ту самую медь, за которую он цеплялся с фанатизмом безумца — ты не отдал никому. Главный трофей, его единственная удача, достались тебе. В этом было твоё негласное, высшее торжество: ты стал лучшим хозяином его достижений, чем когда-либо был он сам.       …Твоя внучка встречается с его внуком в телеэфире. Они пожимают друг другу руки. Всего двести или триста лет назад их поженили бы ради мира и единства в стране, даже не спрашивая их согласия. Твоя бойкая кровь смешалась бы с его голубой, слабой и суицидальной, и ваши общие потомки правили бы на этой благословенной Богом земле вместе. Были бы у общего правнука его глаза?       Его сестра хотела вернуться в страну чтобы убить тебя. Само собой, ты её не впустил. Она тоже убила себя.       Его слабая дочь, милостиво выпущенная тобой из осаждённого дворца с его внуком в животе, покончила с собой на Кубе. У неё не было его глаз, это была вылитая мать.       Это марксизм отравил их аристократическую кровь, сделал их слабыми. Слава Богу, что твоё потомство, собирающееся делить заграничные счета, сильное.       Его другая, более сильная дочь, также выпущенная когда-то из дворца, теперь сенатор. Её тёзка и кузина в своих знаменитых книгах настаивает на том, чтобы называть тебя диктатором или генералом, а не президентом.       В президентском дворце нет твоего бюста. Между ним и Эйлвином пустота. Пустота длиной семнадцать лет.       Глупость. Неблагодарность. Это же ты сделал его мучеником. Это ты великодушно предложил ему самолёт, в робкой надежде, что он предпочтёт Москву или Кубу, точно так же, как предпочёл изгнание позже вернувшийся Алессандри. Но он решил уподобиться Бальмаседе. Ты бы хотел, чтобы он оказался трусом. Ты молился, чтобы он сел на самолёт, чтобы ты мог возненавидеть его, чтобы ты мог назвать его слабаком и поверить в это. Идея удержать его, сделать марионеточным президентом, построить под Ла Монедой бункер и держать его там в одиночной камере, была уж слишком сентиментальной, и ты решительно отогнал её как недостойную.       В какой момент он узнал о твоей измене? Говорил ли он об этом со своими отвратительными порочными «личными друзьями»? Позже ты даже не удержишься и придёшь на пытки выживших «личных друзей» просто чтобы узнать это. Чтобы с удовлетворением услышать, что он до последнего беспокоился о своём бедном верном Пиночете, как покажет одно из коммунистических отродий перед тем, как сдохнуть. Что было в его взгляде, когда он всё-таки всё осознал?       — Вы что все о себе думаете, вы, чёртовы предатели! Да засуньте себе в задницу этот самолёт! Ты разговариваешь с президентом республики! Президенты, избранные народом, не сбегают!       Ты знаешь, это не его марксистские бредни придали ему такую силу. Это его благородная кровь взыграла в нём, и он вспомнил, что царственный пурпур — лучший саван. Чтобы отомстить тебе, чтобы покарать тебя, чтобы дотянуться спустя много лет.       —…когда измена рвётся к власти.       В его последних словах нет ни намёка на твоё имя, но обращены они прежде всего к тебе. К человеку, который обещал обеспечить его безопасность. Он не уподобился Алессандри, и царственный пурпур обагряет твои руки, спрятанные в белых перчатках.       Его вдова, вернувшаяся по твоей милости, устроила ему подобающие похороны спустя семнадцать лет. Ты ловишь себя на желании побывать там. Потом они снова потревожат его, чтобы окончательно выяснить, убил ли его всё-таки ты или он сам убил себя. Неужели он никогда не обретёт покоя? Если бы он прислушался к тебе, может быть…       Ты видел, как его окровавленное тело выносили из дворца. Ты повелел тайно похоронить его в месте, известном только тебе и особо доверенным помощникам. Если бы он выжил, победил и стал каудильо, его бы похоронили много лет спустя, забальзамировали и воздвигли прекрасный мавзолей.       Ты смотришь на цифры, на графики, на чистые улицы Сантьяго и чувствуешь эту холодную, острую, как лезвие, правоту. Говорят, Кромвель открывал гроб с телом обезглавленного короля. Тебе порой до боли хотелось выкопать его, открыть гроб, и заставить его увидеть. Увидеть, как гниющая под его руководством страна процветает в твоё правление. А может, просто чтобы посмотреть на него ещё раз? Да уж, ты определённо понимаешь королеву Хуану и короля Педру.       Даже он — этот вечный мечтатель — должен был бы в итоге признать, что ты стал для этой страны лучшим правителем, чем когда-либо был ему генералом.       Ортенсия может считать себя идеальной вдовой. Глупцы Пратс и Бачелет могли считать, что до конца сохранили верность ему и Конституции и не изменили присяге. Однако это именно ты позаботился о том, что он оставил тебе в наследство. Именно ты законный преемник перед Богом и людьми, именно твоё имя будет стоять рядом с его во всех энциклопедиях и учебниках истории. Всякий раз, когда кто-то будет вспоминать Альенде, будут вспоминать и Пиночета. Разве это не значит намного больше, чем красивое вдовство и ненарушенная присяга, разве ваша связь не теснее? Ну и что, что кровь вопиёт от земли. Эта кровь сделала тебя тем, кто ты есть.       Твой русский пёс, усмехаясь тонкими губами, говорит, что потомки обязательно оценят по достоинству и возблагодарят вас всех. Русские. Это всё произошло из-за русских. Это они отравили его ядом марксизма. А потом солгали, что ты убил его, и весь мир поверил им. Если бы не они, он был бы хорошим президентом, а ты был бы его самым верным генералом. Вы оба вышли из одного солёного тумана Вальпараисо, вы дышали одним воздухом портовых окраин. Давным-давно вы обменивались тайными знаками в ложе. Тебе это уже тогда казалось игрой, нелепой забавой, которая очень вскоре тебе наскучила, тогда как для него это было святыней.       Кто как не ты защищал его, кто настаивал на жёстком подавлении танкетасо? В старые добрые времена ты принёс бы ему голову полковника Супера, а он увенчал бы тебя лавровым венцом. Его взгляд — взгляд человека, вверившего тебе свою жизнь без остатка — тогда весил больше любого венца. Этот взгляд до сих пор находит тебя в темноте. Если бы он прислушался к тебе…       Забавно. Вместо этого ты сам возложил на него терновый венец мученика. Ты сделал его святым для дураков по всему миру, а сам остался в тени нести на плечах крест несоизмеримо более тяжкий, чем подаренный Кастро автомат. Семнадцать лет против тысячи дней.       Проклятый Пратс предпочёл тогда переговоры. Естественно, все лавры достались ему. Его надо было убить только за это.       Твой русский пёс будет гнить в тюрьме без тебя, и, может статься, там и умрёт. Они осудят других твоих мальчиков без тебя.       Ты завещаешь похоронить твой прах на территории семейных владений.