After Life

Понедельник наступил с таким чувством, будто кто-то за выходные послушно выкрасил всё небо над Лос-Анджелесом в тусклый, грязновато-серый цвет и умышленно разбил гигантский градусник, выпустив наружу липкую, парализующую тяжесть. Всё воскресенье Кларк провела в каком-то полузабытьи — она пластом лежала на кровати, невидящим взглядом сверлила потолок и без конца прокручивала в голове их разговор с Финном. Он расписывал лондонское будущее так упоительно, так ярко, словно пытался продать ей путевку в рай. Там были лучшие катки, мировые специалисты, новая квартира, новая жизнь... Но чем глубже она вглядывалась в этот идеальный эскиз, тем сильнее леденело у неё внутри.  Она не хотела. Господи, она до тошноты, до паники не хотела в Лондон. Она не хотела оставлять маму, которая в последнее время казалась такой хрупкой и уставшей после своих бесконечных дежурств. Не хотела уезжать из этого шумного, пыльного города, где каждая улица, каждый поворот и каждая пальма были буквально пропитаны её прошлым. Но самое постыдное, самое невыносимое знание, в котором Кларк боялась признаться даже наедине с собой в глухой темноте, заключалось в другом. Огромной, непреодолимой якорем, державшей её здесь, была Лекса. Даже после того безразличия в клубе, после того, как Лекса буквально переступила через неё и ушла к своей безупречной блондинке, Кларк оставалась привязанной к ней невидимой, мазохистской нитью.  «Мне просто нужно тренироваться, — злобно твердила себе Кларк, с силой затягивая шнурки на кроссовках так, что пальцы побелели. — Я не видела лед целый месяц. Моё колено в порядке, врач дал зеленый свет. Я обязана вернуться на каток. Это просто моя работа. Ничего личного». Она взяла свои коньки. Кларк шла по длинному коридору дворца спорта, и каждый её шаг отдавался в грудной клетке тяжелым, болезненным стуком. Внутри неё рос неповоротливый, вязкий ком из глухой ярости и самого настоящего, первобытного страха. И больше всего Кларк боялась не того, что Лекса снова посмотрит на неё как на пустое место. Она до ужаса боялась самой себя. Боялась, что при первой же встрече, когда она снова увидит эти непроницаемые зеленые глаза, почувствует едва уловимый запах кедра и сигаретного дыма, который всегда исходил от Лексы, её напускная броня просто рассыплется в пыль. Боялась, что её предательское тело, её дрожащие губы или слишком частый вдох выдадут её с потрохами. Лекса сидела на деревянной лавке у самого выхода на лед. На ней были простые черные джинсы и свободная черная футболка, открывавшая бледные руки, а волосы были перехвачены в низкий, небрежный хвост. На груди тускло мерцала та самая подвеска на тонкой серебряной цепочке. Камень, отливающий глубокой синевой в холодном свете катка. Кларк зацепилась за него взглядом мгновенно. Рядом с Лексой лежала скакалка — черная, тяжелая, с пластиковыми ручками. Лекса сосредоточенно смотрела в экран телефона. Её лицо было абсолютно спокойным, почти безмятежным — ни тени того удушающего напряжения, которое сейчас скручивало внутренности Кларк в тугой узел. На ней не было лица человека, который совершил преступление. Будто не было той безумной ночи в клубе. Будто Кларк не кричала ей в лицо от боли, не отправляла злые сообщения, не стирала пальцы в кровь, надеясь на ответ. Будто вся эта неделя выжигающего душу молчания была лишь затянувшимся кошмаром Кларк.  Кларк подошла ближе, остановившись ровно в двух метрах. Лекса подняла голову — медленно, лениво. Её взгляд скользнул по Кларк равнодушно и мимолетно, словно перед ней стояла не её ученица, а случайная тень. — Бери скакалку и разминайся, — произнесла Лекса. Голос был ровным, сухим и острым, как свежезаточенное лезвие конька. Никаких «привет». Никаких вопросов о самочувствии. Кларк стиснула зубы так, что заболели скулы, но не проронила ни слова. Она шагнула вперед, резко подняла скакалку с лавки — её пальцы сжали холодный пластик ручек с такой силой, что побелели костяшки. Отошла к прорезиненному покрытию у бортика и начала прыгать. Ноги пружинили ритмично, тяжело ударяясь о резиновый пол. Кларк считала про себя, стараясь вбить эти цифры в мозг, чтобы заглушить кричащую обиду. Она краем глаза видела, что Лекса даже не подняла головы. Снова уткнулась в свой телефон, лениво листая экран. Ей было плевать. Абсолютно плевать, что Кларк здесь, что она задыхается от этого темпа и от собственного бессилия. Затем началась растяжка. Наклоны, глубокие выпады, шпагаты. Мышцы за месяц без полноценной нагрузки стали жесткими, сопротивлялись, но Кларк безжалостно заставляла свое тело подчиняться. Она гнулась до предела, чувствуя, как горит пресс, как натягиваются связки. Она хотела, чтобы это было больно. Хотела перекрыть ментальную боль физической. Лекса по-прежнему не проявляла к ней никакого интереса. Наконец Кларк ступила на лед. Острые лезвия с глухим, приятным хрустом вошли в замороженную поверхность. Этот холодный, скользящий звук, этот мгновенный поток морозного воздуха в лицо на секунду заставили её выдохнуть. Она оттолкнулась. Сильно, размашисто. Скорость пришла сразу, ветер растрепал выбившиеся из хвоста светлые пряди, холодя влажные от пота виски.  Раскатка. Круг за кругом, Кларк набирала ход, упиваясь этим чувством полета. Лекса наконец отложила телефон. Она подошла к бортику, скрестила руки на груди и уставилась на лед. Её взгляд — тяжелый, сканирующий, профессионально-холодный, Кларк почувствовала спиной, затылком, каждым волоском на теле. Кларк начала выполнять реберные шаги. Кросс-ролл, беговой шаг, перетяжка — чисто. Затем она зашла на спираль, вытянула руки в стороны, подняла свободную ногу высоко назад, фиксируя идеальную «ласточку». Корпус прямой, линия безупречна. Следом — винт. Простой, но скоростной, центровка была идеальной, ледяная крошка веером летела из-под конька. Тело слушалось. Лед принимал её. Но спустя час безумного темпа колено начало предательски ныть. Сначала это была глухая, едва заметная пульсация, но с каждым новым толчком она крепла, превращаясь в острую, горячую иглу. Кларк даже не подумала остановиться. Показать Лексе слабость? Сдаться на глазах у этой женщины? Ни за что на свете. Она упорно продолжала заходить на прыжки. Двойной тулуп — толчок, два оборота в воздухе, приземление. Колено отозвалось резкой вспышкой боли, но Кларк удержала выезд, лишь сильнее сжав челюсти. Высоты не хватало, прыжки получались тяжелыми, но она шла на них снова и снова.  Она начала собирать сложную дорожку шагов: резкие смены ребер, выходы во вращения, быстрые твизлы. На лице Кларк застыло глухое, злое напряжение. Зубы были стиснуты до скрежета, между бровей залегла глубокая, резкая складка боли и упрямства. Она каталась на грани риска, задыхаясь от ярости и изнеможения. — Кларк, отдохни, — негромко произнесла Лекса.  В её ровном, тренировочном тоне на долю секунды проскользнуло кое-что еще — едва заметная, крошечная трещина, сквозь которую пробилось тщательно подавляемое беспокойство.  Кларк сделала вид, что оглохла. Она лишь упрямее толкнула лед опорной ногой, заходя на очередной круг. Колено уже не просто ныло — оно пульсировало горячим, тупым током при каждом соприкосновении конька с поверхностью, но Кларк наслаждалась этой болью. Она заставляла её чувствовать себя живой. — Кларк, я же вижу, что у тебя болит колено, — повторила Лекса, на этот раз громче, и в её голосе звенящей струной натянулось раздражение вперемешку с тревогой. Снова мертвая тишина в ответ. Кларк пронеслась мимо бортика, обдав Лексу потоком холодного воздуха и даже не повернув головы в её сторону.  Лекса выдохнула — тяжело, шумно, сквозь сжатые зубы. Терпение подошло к концу. Когда Кларк в очередной раз попыталась проехать мимо, Лекса поднялась со скамейки и в один шаг преодолела расстояние до бортика. — Остановись! — крикнула Лекса. — Ты делаешь хуже только себе. Не мне. Кларк затормозила на середине арены, подняв веер ледяных брызг. Тяжело дыша, она медленно развернулась к бортику. Она смотрела на Лексу сверху вниз — со всей высоты своей упрямой злости, своей уязвленной гордости и той невыносимой боли, что копилась в ней целую неделю. — Отвали, — выплюнула Кларк.  Это слово легло прямо между ними, как звонкая, хлесткая пощечина. Острое, грубое, Лекса должна была прийти в ярость.  Но она даже не моргнула. Её лицо осталось неподвижным, лишь челюсть сжалась так сильно, что на скулах заиграли желваки. Она медленно скрестила руки на груди и посмотрела на Кларк своим фирменным, тяжелым, немигающим взглядом, от которого у большинства подкашивались ноги.  — Хочешь калечить себя — пожалуйста, — тихо, но с пугающей отчетливостью произнесла Лекса. — Но только не на моих глазах.  Кларк в ответ закатила глаза — медленно, демонстративно, вкладывая в этот жест всё свое пьяное отчаяние той ночи и всю злость за неделю. Чтобы Лекса точно поняла, насколько Кларк плевать на её правила. — Я всё видела, Гриффин, — голос Лексы упал почти до шепота, но от этого тихого, вибрирующего тона по спине Кларк побежали ледяные мурашки. — Еще раз закатишь глаза в моем присутствии — и эти тренировки для тебя закончатся навсегда. Будешь сама объяснять Эбби, почему тебе понадобился другой тренер. Кларк взглянула на Лексу. В холодных зеленых глазах Лексы не было ни капли сомнения или жалости. Она говорила абсолютно серьезно. Кларк знала: эта женщина способна нажать на курок. Она способна прямо сейчас развернуться и уйти, стерев Кларк из своей жизни навсегда, словно той никогда и не существовало. От этой мысли внутри всё болезненно сжалось, выбивая остатки воздуха из легких. Лекса, словно ставя жирную точку в их разговоре, демонстративно опустила взгляд обратно в свой телефон. Стена снова была возведена. Кларк судорожно вздохнула, стиснула зубы до боли и поехала к выходу с катка, едва волоча ногу — адреналин начал спадать, и колено отозвалось резкой, невыносимой вспышкой боли.  Она не стала садиться на лавку рядом с Лексой. Кларк сошла со льда, тяжело ступая на резиновое покрытие, и подошла на первый ряд пустых пластиковых трибун. Она буквально рухнула на холодное сиденье, откинула голову назад и закрыла глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца и не позволить слезам обиды хлынуть наружу. Трибуны встретили её привычной, оглушительной пустотой. Кларк сидела, обхватив себя руками за плечи, и уже немигающим взглядом смотрела на белое, ослепительно сияющее поле. Еще минуту назад оно казалось ей спасением, а теперь ощущалось как арена для пыток.  В груди всё горело и кипело от невыносимой, удушающей злости.  «Какая же ты сука, — думала Кларк, чувствуя, как ногти до боли впиваются в собственные предплечья сквозь ткань спортивной футболке поло. — Как у тебя получается сидеть там, уткнувшись в свой чертов экран, и делать вид, будто всё отлично». «Ты — не человек», — упрямо твердила она себе, сглатывая горькую слюну.  Кларк просидела на холодном пластике около пяти минут. Её дыхание постепенно выровнялось, хотя пульс по-прежнему стучал в висках тяжелыми ударами. Она сделала глубокий вдох, резко поднялась, поправила плотно сидящую форму и решительно зашагала обратно к спуску на лед.  В этот раз она не собиралась осторожничать. Внутри неё проснулось то самое темное, упрямое эго фигуристки, которое когда-то привело её на пьедестал. Кларк решила пойти на элементы посложнее. Она набрала скорость, заходя на тройной тулуп. Левая нога заскользила назад наружу, резкий толчок правой, группировка, три стремительных, смазанных оборота в воздухе — и жесткое, но уверенное приземление на ход назад наружу. Чисто. Практически безупречно для первого раза за месяц.  Но Лекса даже не подняла глаз от телефона. — Ты заваливаешь спину на выезде, — негромко, но отчетливо произнесла она, продолжая смотреть в экран. — И правое плечо уходит вперед. Из-за этого тебя клонит в сторону. — Никуда меня не клонит, — огрызнулась Кларк, тяжело дыша и убирая со лба мокрые от пота волосы. — Клонит, Гриффин, — Лекса наконец перевела на неё свой ледяной, сканирующий взгляд. Кларк развернулась и пошла на новый заход. И еще один. С каждым прыжком колено взрывалось всё более острой, пульсирующей болью, но она упорно игнорировала её, стискивая зубы до скрежета. Она буквально выжимала из себя силы, чувствуя, как пот заливает глаза. — Руки выше, — сухо скомандовала Лекса, когда Кларк вышла из очередного вращения. — Какие еще руки? — выдохнула Кларк, едва удерживаясь на ногах. — Те, которые болтаются у тебя вдоль корпуса, как мокрые плети. Прижми к груди сильнее. Кларк сквозь зубы тихо выругалась, но руки прижала, чувствуя, как плечи наливаются свинцом. — А теперь тяни носок, — раздался холодный голос у бортика. — Я тяну! — Недостаточно. Твоя стопа выглядит расхлябанной. Кларк резко затормозила всего в метре от Лексы. Коньки со свистом срезали верхний слой льда, обдав бортик мелкой снежной крошкой. Кларк тяжело, прерывисто дышала, её грудь лихорадочно вздымалась. Она в упор смотрела на Лексу — на её идеальную, раздражающую осанку, на спокойное лицо и на синий камень подвески, который мерно покачивался у неё на груди при каждом вдохе. Внутри Кларк всё горело от ярости. — Ты специально ко мне придираешься? — хрипло спросила она, делая шаг ближе к бортику. — Тебе просто доставляет удовольствие издеваться надо мной? Лекса медленно опустила телефон на деревянную поверхность бортика. Её зеленые глаза встретились со взглядом Кларк — прямо, без единой эмоции, словно между ними не было той пропасти из недосказанности и боли. — Я делаю свою работу, Кларк, — ответила она, и её голос прозвучал ровно и тяжело, как гранитная плита. — Твоя работа — доводить меня до безумия? — выплюнула Кларк, чувствуя, как к горлу снова подступают горячие слезы. — Моя работа — сделать так, чтобы ты не угробила себя, — Лекса сделала полшага вперед. — Но для этого тебе нужно научиться слушать мои указания, а не тратить силы на свои нелепые детские истерики. Дыхание Кларк было сбитым, на лбу выступил пот, а колено пульсировало так, что хотелось кричать. — Знаешь что, Лекса? — сказала она, и голос её дрожал — от злости, от боли, от всего, что накопилось за эту неделю. — Ты ведёшь себя так, будто я свалилась тебе на голову. — Не правда, — Лекса подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление. — Правда! — продолжала Кларк. — Ты молчишь неделями, игнорируешь сообщения, а потом ведёшь себя так, будто ничего не случилось. Будто это так, ерунда. — Ты говоришь чепуху, — тихо сказала Лекса. — Ну конечно, я знаю что в клубе ты смотрела только на меня, я… — Кларк не договорила. Она не могла. Слова застревали в горле. Лекса молчала. Её лицо было непроницаемым, но Кларк заметила, как побелели её пальцы, сжимающие телефон. Она сделала глубокий вдох, глядя прямо в эти застывшие зеленые глаза, и произнесла слова, которые должны были стать её спасательным кругом, но сейчас ощущались как окончательный приговор: — Я переезжаю. Навсегда. Скоро. Так что не волнуйся, больше не увидишь меня. Лекса замерла. Время для неё остановилось. Кларк видела, как лицо Лексы меняется — неуловимо, почти незаметно. Брови чуть приподнялись, глаза расширились, губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но не могла. В этом взгляде было удивление — чистое, незащищённое, такое, какого Кларк никогда не видела на лице Лексы. А потом маска вернулась. Ледяная, непроницаемая, знакомая до боли. — Ну, удачи тебе с этим, — сказала Лекса, и её голос был ровным, как будто Кларк сообщила, что на улице идёт дождь. Кларк хотела ответить что-то едкое. Хотела крикнуть, что Лекса — чёрствая, бездушная, которой плевать на всех. Хотела расплакаться — от бессилия, от обиды, от того, что она не может достучаться до неё. Но вместо этого она просто развернулась и поехала в центр катка. Она каталась ещё минут десять — механически, без души, делая элементы. Её дыхание было рваным, прерывистым, на лбу выступили крупные капли пота, а травмированное колено пульсировало такой дикой, ослепляющей болью, что хотелось просто упасть на лед и закричать во весь голос. Следующие десять минут превратились в механический ад. Кларк каталась на автопилоте, без мыслей, без души. А когда тренировка закончилась. Лекса просто развернулась и пошла к выходу, даже не бросив дежурного прощания. Кларк подъехала к бортику, дрожащими руками расшнуровала коньки переодеваясь в кроссовки. Когда она подняла голову, Лексы не было. Лишь черная скакалка осталась лежать на сиденье, заброшенная и ненужная. Кларк медленно подошла к скакалке и забрала её, следом вышла. Кларк смотрела на пустой коридор, и внутри неё всё переворачивалось, скручиваясь в тугой, болезненный узел. Она только что сказала Лексе, что уезжает на другой конец света. Навсегда. И всё, что она получила в ответ — это холодное, равнодушное «удачи». Ни единого вопроса. Ни тени сожаления. Ни «почему?», ни «когда?», ни тем более «останься». Просто «удачи». Она обессиленно опустилась на скамейку в раздевалке, мертвой хваткой вцепившись в ремень сумки с коньками. Тишина давила на уши. Кларк зажмурилась, но одна горячая, соленая слеза всё же проложила мокрую дорожку по её щеке, падая на колени. --- Лекса вылетела с парковки спортивного комплекса так, словно за ней гнались все демоны её прошлого.  Шины бешено взвизгнули по раскаленному асфальту, двигатель взревел раненым зверем, и темная машина резко вклинился в плотный поток машин, разрезая душный Лос-Анджелес. Лекса сжимала кожаную оплетку руля с такой неистовой силой, что костяшки пальцев побелели до синевы, а сухожилия на руках натянулись как гитарные струны. В груди клокотало что-то черное, тяжелое, удушливое — ярость, смешанная с диким, неконтролируемым страхом. «Я уезжаю. В Лондон. Навсегда. Скоро». Эти слова Кларк стояли в ушах непрекращающимся, оглушительным звоном. Лекса прокручивала их в голове снова и снова, и каждый раз внутри неё всё переворачивалось, словно внутренние органы скручивали холодными щипцами. Злость выжигала легкие, не давая сделать нормальный вдох. «Ну и катись, — упрямо шептал ей внутренний голос, пока она перестраивалась из ряда в ряд, игнорируя недовольные сигналы других водителей. — Катись на другой конец света. Мне плевать. Мне станет только легче». Но эта ложь была слишком дешевой. Лекса знала это. Знала, что обмануть себя не получится, как бы сильно она ни давила на педаль газа. Она резко затормозила у перекрестка, когда прямо перед носом загорелся красный свет. Этот светофор казался издевательством — секунды на табло тянулись невыносимо медленно, превращаясь в раскаленный свинец. Лекса лихорадочно смотрела на мигающие неоновые вывески магазинов, на безмятежные лица прохожих на переходе, на фары встречных машин, и чувствовала, как внутри неё закипает глухое, неуправляемое безумие.  — Твою мать! — выкрикнула она и со всей силы ударила ладонями по рулю. Звук удара получился глухим, жалким и беспомощным в замкнутом пространстве салона. Лекса шумно, рвано выдохнула через рот, роняя голову на руль. Волосы рассыпались по приборной панели. Её трясло. Ей казалось, что стены её тщательно выстроенного мира прямо сейчас рушатся, погребая её под обломками. Дрожащей рукой она потянулась к пассажирскому сиденью, схватила телефон и, почти не глядя на экран, нашла в контактах имя Анджелы. Нажала на вызов. Гудки казались вечностью. — Алло? — сонный, растерянный голос Анджелы ворвался в динамик. — Лекса? — Ты дома? — резко, без всяких приветствий выплюнула Лекса. Её голос был хриплым, надтреснутым и пугающе чужим. — Да, я… я только легла смотреть сериал. А что случи… Лекса сбросила вызов, не дав ей договорить. Ей не нужны были вопросы. Ей не нужны были разговоры. Ей нужно было заглушить этот нарастающий, воющий крик внутри себя. Нужно было уткнуться в кого-то чужого, бессмысленного, теплого — в кого-то, кто не заставлял её сердце кровоточить при каждом взгляде. Ей нужен был щит. Светофор наконец загорелся зеленым. Лекса резко выкрутила руль, разворачивая машину в противоположную от своего дома сторону.  Дорога до престижного квартала, где жила Анджела, заняла около двадцати минут. Двадцать минут наедине со своими мыслями, которые кружили над ней, как стервятники. Поясница ныла, но эта боль была ничем по сравнению с тем липким, удушающим ужасом, который сковал её разум.  Кларк уезжает. Действительно уезжает. Это значило, что больше не будет этой невыносимой, упрямой девчонки на льду. Не будет этих закатанных голубых глаз, этих тихих вздохов облегчения после удачных прыжков. Не будет глупых, теплых сообщений посреди ночи, которые Лекса тайно перечитывала по нескольку раз. Кларк просто сотрет себя из её вселенной. Оставит её один на один с её холодной, пустой квартирой, её таблетками и её неизлечимым одиночеством. Она припарковала машину у дома Анджелы, заглушила двигатель. Вокруг воцарилась дикая тишина. Лекса откинулась на кожаное сиденье, тяжело дыша, и впилась взглядом в лобовое стекло. Её пальцы до сих пор дрожали, отказываясь подчиняться разуму. Она вышла из машины не как прохожая, а как человек, у которого за спиной огонь. Постучала — и дверь открылась почти сразу, будто её ждали. Анджела стояла в проёме в длинной футболке и шортах, волосы распущены, лицо свежее, без макияжа — такая простая, домашняя, почти детская. Её глаза сразу расширились, в них мелькнул вопрос. — Лекса? Что случилось? Ты… — она не успела договорить. Лекса шагнула вперёд и притянула её за талию так резко, что мир вокруг исчез. Поцелуй был резким, жестким, требовательным, в нём не было той мягкой игры из клуба, был только порыв, отчаяние, необходимость заглушить другую мысль. Которую Лекса отчаянно пыталась вытеснить. Сначала Анджела застыла: губы её дрогнули, тело натянулось, руки упёрлись ладонями в грудь Лексы. Но вместо отторжения последовала слабая борьба, а затем — ответ. Она отдала поцелуй, сначала нерешительно, потом всё увереннее, её пальцы нашли шею Лексы, вплелись в волосы, и она прижалась всем телом, будто хотела удержать этот миг навсегда. — Ты уверена? — выдохнула Анджела, когда Лекса оторвалась и прижала её к дивану. В её голосе смешались любопытство и испуг. — Ты не пожалеешь? Лекса посмотрела на неё. В её взгляде была и решимость, и пустота, и усталая жестокость. Она знала, что потом пожалеет. Но сейчас это не имело значения. — Не сейчас, — прошептала она, честно, и это была вся правда, которую она могла себе позволить. Лекса снова погрузилась в поцелуй, медленнее, глубже. Их тела искали друг друга автоматически: руки скользили, футболка Анджелы задиралась, ткань сползала через плечи. Анджела отвечала, вздыхала, руки её находились на боках у Лексы.  Лекса сняла с Анджели футболку одним резким движением и на секунду замерла, рассматривая тёплую кожу, линию ключиц, дрожание дыхания. Она опустила губы к шее Анджелы, провела по ключице, задержалась там, чувствуя, как та отвечает на каждое прикосновение. Анджела застонала — тихо, инстинктивно, и её руки впились в плечи Лексы. Они медленно опустились на диван, вместе и одновременно, как два тела, не знающих, куда девать друг друга. — Лекса... — прошептала Анджела, выгибаясь навстречу. Лекса расстегнула лиф — пальцы дрожали, но она справилась. Грудь Анджелы открылась — мягкая, тёплая, с розовыми сосками. Лекса взяла один в рот, проводя языком вокруг, слегка прикусывая. Анджела застонала громче — её пальцы вцепились в плечи Лексы, ногти впились в кожу. Лекса усмехнулась — невесело, почти зло — и снова поцеловала её, на этот раз грубее. Её рука скользнула вниз, к поясу шорт Анджелы. Она стянула ткань вместе с кружевными трусами одним движением. Анджела была уже влажной — Лекса почувствовала это, когда провела пальцами по её складкам. Анджела всхлипнула, подалась бёдрами навстречу. — Пожалуйста... — прошептала она. Лекса не заставила себя ждать. Она ввела два пальца внутрь — медленно, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг них. Анджела выгнулась, запрокинув голову, и из её горла вырвался протяжный, низкий стон. — Да... — прошептала она, и в этом «да» было всё — и боль, и наслаждение, и благодарность. Лекса двигала пальцами — сначала медленно, потом быстрее, находя ритм, от которого Анджела начинала дрожать. Каждое движение отдавалось в теле Лексы — не физически, а как-то иначе. Она чувствовала, как Анджела сжимается вокруг её пальцев, как её дыхание становится прерывистым, как она царапает её спину через футболку оставляя красные полосы. И это было хорошо. Это было именно то, что нужно — чтобы забыться, чтобы не думать, чтобы не чувствовать. — Ещё, — простонала Анджела. — Не останавливайся. Лекса добавила третий палец, и Анджела вскрикнула — от удовольствия, от того, что внутри становилось тесно, от того, что Лекса заполняла её всю. Лекса ускорилась, её большой палец нашёл клитор и начал круговые движения — в такт пальцам, которые двигались внутри. Анджела кончила с громким, отчаянным стоном, выгибаясь дугой, сжимая бёдра, дрожа всем телом. Лекса чувствовала, как стенки пульсируют вокруг её пальцев, как Анджелу накрывает волна за волной. Она не останавливалась — продолжала двигаться, пока последние судороги не затихли. — Твоя очередь, — Анджела, превозмогая приятную слабость, приподнялась на локтях и потянулась ладонью к краю футболки Лексы, её глаза светились желанием ответить тем же. — Позволь мне... — Нет, — резко, как выстрел, отрезала Лекса, перехватывая её запястье и холодно убирая её руку от своего тела. — Не надо. Анджела замерла. Огонек в её глазах мгновенно погас, сменившись растерянностью и обидой. — Почему? — тихо спросила она, разглядывая каменное лицо Лексы. — Лекса, я ведь хочу, чтобы тебе тоже было хорошо... — Потому что я этого не хочу, — Лекса поднялась с дивана, даже не глядя на обнаженное тело девушки, и принялась приводить свою одежду в порядок. Её голос снова стал ровным, безжизненным и чужим. Анджела долго смотрела на неё — молча, внимательно, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь эту глухую, непробиваемую стену. Наконец она тихо вздохнула, притягивая к себе одежду, чтобы прикрыться. В глубине её голубых глаз промелькнула горькая, понимающая грусть. — Хорошо, — тихо ответила Анджела, отворачиваясь к стене. — Как скажешь. — Мне пора, — глухо бросила Лекса и по-прежнему не глядя на Анджелу, которая все еще куталась в простыню на диване. — Останься, — едва слышно, почти умоляюще попросила та. — Пожалуйста, Лекса. Хотя бы просто полежи со мной. Лекса замерла у самого выхода из гостиной. Взгляд её скользнул по тяжелой входной двери. Там, за порогом, её ждала лишь ледяная пустота собственного дома, темная ночная дорога и мысли, которые гарантированно сожрут её разум до рассвета. Спина отозвалась новой, тупой волной боли, напоминая, что её тело находится на пределе износа. Она медленно закрыла глаза, мысленно проклиная свою минутную слабость, и едва заметно кивнула. — Ладно. Анджела облегченно выдохнула. Она быстро поднялась, оделась полностью скрыв свое тело, и они перешли в спальню.  Когда они легли на кровать, Анджела тут же прильнула к Лексе всем телом. Она обняла её крепко, преданно, уткнувшись носом в изгиб шеи и закинув ногу на её бедра. В этом жесте было столько немой, трепетной нежности и надежды, словно между ними только что произошло что-то священное. Словно Лекса не просто использовала её как объект для срыва, а призналась в любви до гроба. Анджела держала её так, будто обрела своего спасителя, судорожно и часто вдыхая запах её кожи. А Лекса лежала неподвижно, вытянувшись в струну, и неотрывно смотрела в потолок.  В голове было оглушительно пусто. Лишь фантомным эхом всё еще звучали недавние стоны Анджелы, а на футболке Лексы осел приторный, удушливый запах чужих духов. Этот сладкий аромат ванили и карамели казался ей ядовитым. Он забивал легкие, не давая сделать нормальный вдох, напоминая о том, насколько всё это неправильно. Насколько чужой и далекой была эта женщина, засыпающая на её груди. «Ты пожалела?» — спросила она себя, и этот вопрос прозвучал в её сознании безжалостным, глухим приговором.  Конечно, пожалела. Секс без чувств не принес долгожданного облегчения, он лишь сделал её внутреннее одиночество еще более осязаемым, выделив его жирным черным контуром. Он не стер Кларк. Напротив, он заставил её тосковать по ней еще сильнее, до физической судороги под ребрами. «Она уезжает, — мысленно повторила Лекса, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного, парализующего ужаса. — Она улетает в Лондон. Навсегда». «И это правильно, — упрямо убеждала она себя, сжимая челюсти до боли. — Так будет лучше. Для нас обеих. Для её карьеры, для её будущего, для моего спокойствия». Она закрыла глаза, слушая мерное, счастливое дыхание Анджелы на своем плече, и попыталась поверить в собственную ложь. Она почти поверила в это. Почти.