After Life

Ночь была бескрайней, тяжелой и душной, как сырой асфальт после грозы.  Кларк лежала на спине, уставившись в потолок. В абсолютной темноте спальни он казался бездонным небом, с которого кто-то безжалостно стер все звезды, оставив лишь пугающую, холодную пустоту. Её руки были сложены на животе, пальцы крепко переплетены в замок. Она ловила себя на том, что неосознанно, методично водит большим пальцем по животу. Этот жест она переняла от Эбби еще в глубоком детстве. Когда Кларк была маленькой и просыпалась от ночных кошмаров, мама садилась на край её кровати, брала её крошечную, дрожащую ладошку в свои теплые руки и вот так же гладила её кожу, убаюкивая тихими, добрыми сказками.  Но сейчас это больше не работало. Была только звенящая, давящая на уши тишина и Рейвен, которая спала на другой половине кровати. Она свернулась калачиком, подтянув под себя ноги, как испуганный еж, и время от времени что-то неразборчиво бормотала во сне — скомканно, смешно. В любой другой момент Кларк обязательно улыбнулась бы, глядя на неё, но сейчас внутри неё выжгло всё до самого основания. Ей было не до смеха. Прошли ровно сутки с их встречи в «ЛА Ноар». Целые сутки Кларк существовала словно в вязком, сером тумане. Она механически двигалась, молчала за завтраком, бессмысленно смотрела в одну точку и упорно игнорировала телефон. Впрочем, вздрагивать от каждого уведомления больше не приходилось — там царила глухая, мертвая тишина. Финн по-прежнему молчал, Лекса… Лекса стерла её из реальности.  Эбби, конечно, заметила эту перемену. Как не заметить, когда твоя дочь превращается в призрак, который часами гоняет ложкой остывшую овсянку по тарелке и смотрит сквозь стены? Но она списала всё на скорый отъезд Рейвен назад в академию. «Ты просто переутомилась, Кларк, — мягко сказала она вечером, целуя её в макушку. — И Рейвен уезжает, я знаю, как тебе тяжело с ней прощаться». Кларк со вздохом перевернулась на бок, поджав колени к животу и обняв подушку. В полумраке она видела мирные очертания спящей Рейвен. «Были ли мы друзьями?» — Этот вопрос всплыл из глубин сознания, горький и едкий, как яд. Кларк сжала край простыни, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Ответ пришел мгновенно, холодный и беспощадный, не оставляющий места для иллюзий. Нет. Дружбы не было. Потому что дружба — это когда двери открыты с обеих сторон. А Лекса была за крепостью, окруженной рвом, в который Кларк раз за разом прыгала, надеясь научиться плавать в ледяной воде. Она приносила этот нелепый торт, чтобы сделать приятное Лексе, она пыталась общаться с ней через сообщения, задавая глупые вопросы, Лекса должна была посмеяться с них, Кларк считала это сблизит. Она пыталась согреть женщину, которая, казалось, сама была создана из вечной мерзлоты. Кларк уткнулась лицом в подушку, вдыхая фантомный запах того самого вечера. Лекса спала здесь, в этой самой постели. Она выглядела тогда такой беззащитной, такой пугающе человечной. Кларк вспомнила, как стояла, боясь пошевелиться, и смотрела на мерные движения её лопаток. Взгляд тогда сам собой зацепился за шрам на её спине — немое свидетельство боли, о которой Лекса никогда не рассказывала. И именно тогда Кларк поняла самое страшное: глядя на эту отметину на бледной коже, Кларк чувствовала, как внутри неё рождается неистовое, сокрушительное желание. Она хотела защитить Лексу. Хотела закрыть её собой от всего мира, а самое главное — защитить её от её же собственного прошлого, которое выжгло в этой женщине всё живое, оставив лишь пепел и шрамы. «Может, я просто всё придумала? — Кларк зажмурилась, чувствуя, как горячие слезы просачиваются сквозь ресницы. — Может, ей действительно всё равно? Может, для неё я — капризная девчонка, которая возомнила себе лишнего и грубо нарушила дистанцию?  Кларк провела ладонью по лицу, размазывая слезы по щекам. Кожа горела. В этой душной темноте, под тихое сопение лучшей подруги, Кларк  впервые в жизни чувствовала себя настолько оглушительно, невыносимо одинокой. В голове всплыло лицо Лексы, когда та смотрела на неё в клубе. Взгляд, скользнувший по платью. Задержавшийся на вырезе. Слишком долго, слишком откровенно — для того, кому всё равно. «Нет, — сказала себе Кларк. — Мне показалось. Я была пьяна. Всё показалось». Она закрыла глаза, пытаясь заснуть, но сон не шёл. В голове крутились обрывки разговоров, лица, жесты. Лекса, отворачивающаяся к Анджеле. Лекса, идущая к выходу. Утро началось со свинцовой тяжести в затылке и мерзкого, сухого привкуса во рту. Кларк с трудом заставила себя подняться с кровати, чувствуя, как при каждом движении голова отзывается глухими ударами. Зеркало в ванной безжалостно зафиксировало масштаб катастрофы: бледная, почти прозрачная кожа, припухшие веки и темные тени под глазами. Даже две чашки обжигающе горячего черного кофе, выпитые одна за другой прямо у кухонной стойки, не смогли прогнать этот плотный, липкий туман в голове. — Ну и видок у тебя. Прямо живой манифест против алкоголизма, — негромко заметила Рейвен, входя на кухню. На ней уже была её военная одежда — простая футболка болотного цвета и армейские штаны. Кларк лишь неопределенно замычала, утыкаясь носом в чашку и избегая смотреть подруге в глаза. Ей было невыносимо стыдно за то, какая она сейчас слабая, разбитая и жалкая. Рейвен знала Кларк слишком хорошо, чтобы лезть с допросами в такой момент. Вместо этого она молча забрала у нее кружку, плеснула туда щедрую порцию жирных сливок и вернула обратно. Сборы вышли короткими. Рейвен всегда путешествовала налегке — сказывалась армейская привычка брать только самое необходимое. Один чемодан, рюкзак через плечо и прощание с Эбби, которое пролетело быстрым, смазанным кадром, потому что той нужно бежать на работу. Аэропорт встретил их суматохой, гулом сотен голосов и резким запахом дешевого кофе. Толпы людей текли во всех направлениях: кто-то смеялся, обсуждая предстоящий отпуск, кто-то раздраженно проверял билеты, где-то капризничал ребенок. Мир вокруг жил своей суетливой, равнодушной жизнью, пока Кларк и Рейвен стояли у стойки регистрации, чувствуя, как время между ними растягивается, превращаясь в липкую, неправильную патоку. Рейвен попыталась улыбнуться, но уголки её губ предательски дрогнули. — Пора, — сиплым, сорванным голосом сказала Кларк. В горле мгновенно образовался болезненный, удушливый спазм. Они шагнули навстречу друг другу. Сначала это должно было быть дежурное, быстрое объятие, чтобы не расплакаться прямо посреди терминала на глазах у сотен незнакомцев. Но как только руки Рейвен сомкнулись на её спине, Кларк сломалась. Она уткнулась носом в кожу её шеи, вдыхая знакомый запах стирального порошка, дорожной пыли и родного тепла. Рейвен сжала её в ответ с такой неистовой силой, словно пыталась удержать, не дать её треснувшему телу окончательно развалиться на куски. Они стояли так минуту, две, три, полностью игнорируя спешащих мимо пассажиров с тяжелыми чемоданами. — Не плачь, слышишь меня? — горячий шепот Рейвен обжег ухо Кларк. Её ладонь успокаивающе задвигалась по лопаткам подруги, пытаясь унять её дрожь. — Не смей лить слезы из-за них. Ни одна их чертова выходка этого не стоит. — Из-за кого?.. — выдохнула Кларк, хотя обе они прекрасно знали ответ. Голос сорвался на жалкий, беззащитный писк. — Из-за Лексы. Из-за Финна. Из-за всех этих эмоциональных калек, которые не умеют ценить то, что им дают, — Рейвен отстранилась на долю секунды, чтобы заглянуть Кларк прямо в глаза, крепко удерживая её за плечи. — Забей на них, Кларк. Пускай они варятся в своем эгоизме сами. У тебя своя жизнь. Ты — Кларк Гриффин. И тебе не нужен никто, чтобы чувствовать себя сильной. Слышишь меня? Ты сама себе опора. — Знаю, — Кларк судорожно сглотнула подступившие слезы, кивая. — Поговори с матерью, — твердо продолжила Рейвен, и в её взгляде прорезалась суровая армейская решимость. — Насчет другого тренера. Прямо сегодня, Кларк. Не тяни. Если Милдред решила поиграть в молчанку и вести себя как трусливый ребенок, то к черту её. Пусть тренирует свою пластиковую блондинку. Найди того, кто будет ценить твой талант и твою душу. Обещай мне, что сделаешь это. Кларк шмыгнула носом, чувствуя, как по бледной щеке катится горячая, соленая капля. Она заставила себя посмотреть Рейвен в глаза. — Обещаю. — Вот и умница, — Рейвен быстро, крепко поцеловала её в макушку, вдыхая запах её волос. В её собственных темных глазах на секунду блеснула влага, но она тут же заставила себя сморгнуть её. Военные не плачут. Или делают вид, что умеют сдерживать бурю. Она сделала шаг назад, подхватила ручку чемодана и, больше не оборачиваясь, быстро пошла к зоне досмотра. Кларк стояла посреди гудящего зала ожидания, обхватив себя руками за плечи, и смотрела вслед удаляющейся фигуре единственного человека, который по-настоящему её понимал. Она смотрела до тех пор, пока Рейвен окончательно не растворилась в безликой, спешащей толпе.  Одиночество накрыло Кларк с головой — тяжелое, холодное и окончательное, как лед под лезвиями её коньков. «Поговори с матерью», — крутилось в голове. — «Насчёт другого тренера». Мысль была логичной. Разумной. Взрослой. Кларк знала, что Рейвен права. Если человек игнорирует тебя — значит, ему не нужно твоё присутствие. Значит, не стоит тратить время, нервы и слёзы на того, кто даже не удостаивает тебя ответом. Но внутри всё сопротивлялось. Теплилась надежда — глупая, детская, нелогичная, что Лекса напишет, позвонит, придёт, скажет: «Извини, я была не права. Давай поговорим». Надежда умирала последней. Но сегодня она была похожа на умирающую — бледная, слабая, почти не дышащая. --- Лекса сидела в ледяной воде уже больше получаса. Вода давно утратила прозрачность, превратившись в безжизненную, серую массу, а кубики льда, которые она с такой яростью высыпала в ванну, растаяли, оставив после себя лишь пробирающий до костей холод. Но этот холод не приносил долгожданного онемения. Он лишь подчеркивал другую боль — ту, что жила глубоко в позвоночнике, вгрызаясь в мышцы и связки раскаленными зубами. Лекса подтянула колени к груди, обхватила их дрожащими руками и с силой уткнулась лицом в мокрую кожу. Тяжелые, пропитанные ледяной водой волосы упали на её плечи и спину, закрывая мир вокруг, словно плотный траурный занавес. Её била мелкая, конвульсивная дрожь, но не от температуры воды. Внутри неё, за ребрами, вибрировало что-то такое, с чем она не могла справиться ни волей, ни таблетками. Спина горела. Каждое неловкое движение отзывалось острой, пульсирующей вспышкой, от которой темнело в глазах. Горсть обезболивающих, проглоченных час назад, не помогла — они уже давно перестали справляться с тем хаосом, в который она превратила свой организм. Но сейчас физическая пытка была почти желанной. Она отвлекала от мыслей, которые были куда страшнее. «Я думала, мы друзья». Лекса слышала эту фразу в каждом ударе своего сердца. Друзья. Она почти горько усмехнулась, сжимая челюсти так, что зубы заскрипели. У неё не было друзей. Были соперники, коллеги, случайные спутники, но никогда — друзья. Дружба подразумевала уязвимость, открытые тылы, право другого человека подойти достаточно близко, чтобы вонзить нож. Одной было легче, проще, безопаснее. Не нужно было оправдываться за свое молчание, за «неправильный» взгляд, за внезапные исчезновения. Проще быть гранитной скалой, чем живым человеком, который может истечь кровью от одного неосторожного слова. Но вчера в «ЛА Ноар» скала дала трещину. Лекса видела лицо Кларк. Это было лицо человека, которого предали самым подлым образом — тишиной. Растерянность в её глазах, влажный блеск ресниц, эти сжатые в тонкую линию винные губы… И платье. Это проклятое черное платье, которое не скрывало ничего, подчеркивая каждую линию её тела. Лекса смотрела на неё в ту ночь дольше, чем позволял профессиональный этикет, дольше, чем позволял здравый смысл. Она смотрела с жадностью, которую не могла скрыть даже от самой себя, и ненавидела каждую секунду этого предательского влечения. «Тебя не должно было там быть, — методично, словно молотом, вбивала она себе в голову. — Ты должна была остаться в своей квартире». Но она пошла. Она позволила Анджеле увлечь себя в этот клуб, малодушно надеясь, что чужое присутствие станет надежным щитом от мыслей о Кларк. Какая глупость. Ошибка, за которую пришлось заплатить слишком дорогую цену. Присутствие Анджелы, которая крутилась рядом все эти невыносимые четыре дня, лишь с беспощадной, уродливой ясностью подчеркнуло то, от чего Лекса так отчаянно бежала: Анджела не была Кларк. И никогда ею не станет.  Она могла улыбаться своей безупречной улыбкой, касаться её руки, щебетать о пустяках и заказывать сладкие коктейли, но внутри Лексы не отзывался ни один нерв. Полная, мертвая пустота. К Анджеле она не чувствовала ровным счетом ничего — ни привязанности, ни желания, ни даже простейшего тепла. Она была удобным манекеном.  Зато Кларк… Кларк правила её сознанием вопреки всякой логике и здравому смыслу.  Лекса чувствовала, будто между ними натянуты невидимые, тонкие, но прочные, как стальные канаты, нити. И эти нити с каждым днем, с каждым тяжелым вдохом всё сильнее и неумолимее тянули её назад, к этой невыносимой светловолосой девчонке. Тянули так яростно, что Лексе казалось, будто она физически скользит по гладкому полу навстречу Кларк, и ей приходится судорожно, до крови, до содранных ногтей хвататься за тяжелую мебель, за углы, за холодный пластик стен своей одинокой крепости — лишь бы остановиться. Лишь бы удержать себя на месте и не сорваться в эту бездну. Но мебель ломалась под её пальцами, а стены крошились, не в силах сдержать это глухое, первобытное притяжение. В памяти всплыл танец Кларк. Текучие движения бедер, запрокинутая голова, рука, медленно скользящая по открытому бедру. Внутренний голос Лексы, который она так старательно заглушала, теперь торжествующе шептал: «Она танцевала для тебя. Не для толпы, не для тех парней у бара. Для тебя. Она знала, что ты смотришь, и она выставляла свою боль и красоту на обозрение, как оружие». Лекса с силой запустила пальцы в свои волосы, оттягивая корни так, что кожа на черепе заныла. Эта резкая, понятная боль была спасением. Она была реальной, в отличие от того запутанного клубка чувств, который Кларк Гриффин разматывала в её душе. Она пыталась убедить себя, что ей всё равно. Но ледяная вода в ванне не могла унять жар в её груди. Кларк была той единственной чертой, которую Лекса поклялась никогда не переступать, и которую, как оказалось, она перешла уже давным-давно, сама того не заметив. «Ты сама оттолкнула её, Лекса. Собственными руками, — эта мысль пульсировала в висках в такт рваному ритму сердца. — Ты выбрала это молчание. Ты выбрала этот холод. Ты ведь убеждала себя, что так будет правильно. Что дистанция — это твое спасение, а субординация — единственное, что удерживает тебя от падения в бездну» А теперь она сидела в ледяной воде, и её тело сотрясала такая крупная дрожь, что зубы стучали друг о друга. Ненависть к себе была густой и липкой, она разъедала изнутри сильнее, чем любая физическая травма. «Но я не могу её впустить, — прошептала Лекса, и её голос утонул в плеске воды. — Не могу. Потому что если я позволю ей подойти, а потом она уйдет... я... не хочу чтобы это повторялось». Она знала это каждой клеткой своего измученного тела. И всё равно продолжала сидеть в ледяной ванне, чувствуя, что только что совершила самую страшную ошибку в своей жизни, потеряв то единственное живое, что еще тянулось к ней. Лекса аккуратно выпрямилась, преодолевая сопротивление мышц. Позвонок за позвонком, сдерживая рвущийся наружу стон, она медленно легла в воду, насколько позволяло пространство ванны. Ноги оставались согнутыми, а ледяная вода дошла до самого подбородка. Она вцепилась пальцами в бортики так сильно, что костяшки побелели. Сердце колотилось в горле — быстро, неровно, с пугающими пропусками. В груди зарождалась знакомая паника. Та самая, которая приходила каждую ночь, когда боль в спине становилась невыносимым. «Если сейчас случится приступ, — отстраненно подумала Лекса, — я просто уйду под воду. В этот раз я точно захлебнусь». И она поймала себя на том, что ей почти всё равно. В этом был бы какой-то покой. Конец этой вечной, изнуряющей войне с самой собой. Она закрыла глаза. В темноте за веками, как кадры старой пленки, мелькало лицо Кларк. Её горькая, израненная улыбка. Её глаза, полные слез и ярости. Её голос, сорвавшийся на крик: «Ты ведешь себя как малолетняя дура!» Лекса сжала веки еще сильнее. Она заслужила это. И гораздо большее. Наконец она открыла глаза и с трудом поднялась. Вода стекала по её телу тяжелыми, холодными струями. Ноги подкашивались, в голове звенело от пустоты. Даже не вытираясь, она накинула на мокрое тело первую попавшуюся серую футболку. Ткань мгновенно пропиталась влагой и неприятно прилипла к коже. Лекса побрела на кухню, оставляя за собой мокрые следы на кафеле. Блистер с таблетками лежал на краю стола. Лекса дрожащими пальцами выковыряла две капсулы и проглотила их, запивая водой. Спина выла от боли. Сердце ныло еще сильнее. В голове было звонко. Она дошла до дивана, тяжело опустилась на него и свернулась калачиком, уткнувшись носом в подушку. Сон не шел, но она продолжала лежать неподвижно, зажмурившись, пытаясь притвориться, что её нет. Что она ничего не чувствует. Что она не слышит, как внутри неё с тихим звоном рассыпается на осколки всё то, что она так долго и старательно строила. Она была разбита. И в этот раз, кажется, окончательно. --- Еще одни бесконечные, серые сутки прошли.  Кларк сидела в гостиной, бездумно листая бесконечную ленту в телефоне. Картинки, чужие лица, дурацкие посты — всё это сливалось в одну сплошную мазню. Она ждала, сама не знала чего. Какого-то глупого чуда? Звонка? Короткого сообщения, которое разом перечеркнуло бы ту холодную жестокость, с которой её вышвырнули из чужой жизни? Но телефон оставался мертвым. Внезапный, резкий звонок в дверь заставил её вздрогнуть. Сердце испуганной птицей забилось в грудную клетку.  Кларк не побежала открывать сразу. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, она подошла к двери и посмотрела в глазок.  Воздух застрял у неё в горле.  На крыльце стоял Финн. В его руках был огромный, почти вызывающе роскошный букет из алых роз и белоснежных ромашек, завернутый в шуршащую глянцевую бумагу. Он выглядел уставшим после долгого перелета, с легкой темной щетиной на лице, но его глаза горели тем самым знакомым, уверенным блеском. Кларк медленно потянула ручку и открыла дверь. — Привет, — тихо сказал Финн, делая шаг вперед и протягивая ей цветы. На его губах блуждала мягкая, виноватая улыбка. — Пожалуйста, прости меня. Кларк перевела взгляд с его лица на пышный букет. Приторный, тяжелый аромат цветов мгновенно заполнил прихожую, вызывая у нее легкую тошноту. Первая реакция была дикой и простой — с силой захлопнуть эту дверь прямо перед его носом. Кларк уже начала движение, но Финн среагировал мгновенно. Он быстро выставил ладонь, упираясь в тяжелое дерево. — Кларк, стой. Пожалуйста, выслушай меня. Я всё объясню. — Подари их Арии, — холодно процедила Кларк, делая шаг назад в глубь коридора и скрещивая руки на груди. Финн тяжело, шумно вздохнул. Он вошел в дом, аккуратно прикрыл за собой дверь и положил тяжелый букет на комод у зеркала. Повернувшись к ней, он устало потер переносицу. — Ты ревнуешь. Ладно, я понимаю. Я вел себя как последний придурок и действительно дал тебе повод так думать. Прости меня, Кларк. Но между мной и Арией ничего нет. Клянусь тебе всем, что у меня есть. Она просто мой партнер по льду. — Тогда почему ты не брал трубку? — её голос задрожал, с трудом удерживая равновесие. — Почему ты игнорировал мои сообщения сутками? Почему я должна была узнавать о том, где ты и с кем, из чужих инстаграмов, Финн? Ты хоть представляешь, каково мне было здесь? — Потому что я был занят по горло, Кларк! — он нервно провел ладонью по своим темным волосам, взъерошив их. — Эти бесконечные тренировки, бесконечные показы, спонсорские интервью после соревнований. Ария действительно попросила меня остаться еще на пару дней, она хочет переехать в Лондон, и она просила помочь ей освоиться, погулять по Лондону. Я не мог ей отказать, мы катаемся в паре, от нашего доверия зависит результат. И потом… эти дни не прошли даром. Я познакомился там с потрясающими людьми. Спортивные чиновники, топовые фигуристы, тренеры. Там подготовка на совершенно другом уровне, Кларк. Нам здесь такое даже не снилось. —Зачем тебе оставаться с ней, если она уедет?  — Кларк прищурилась, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие. Финн подошел ближе. Он посмотрел на нее долгим, серьезным взглядом, словно просчитывал её реакцию наперед, а затем осторожно взял её за холодные плечи. — Она предлагает переезд, Кларк. Насовсем. В Лондон. Там потрясающие катки, лучшие специалисты мира, невероятные перспективы. И не только для меня. Но и для тебя тоже. Земля под домашними тапочками Кларк словно зашаталась, уходя куда-то вниз, в бездну. — Что ты имеешь в виду? При чем тут я? — Я говорил с их главным тренером, — Финн сжал её плечи чуть сильнее, его голос зазвучал воодушевленно, быстро. — Я показал ему видео твоих лучших прокатов. Он готов взять тебя в свою команду, Кларк! Они помогут. Мы могли бы быть вместе. Тренироваться на одном льду, жить в нормальной квартире, начать всё сначала. В новом месте. Кларк смотрела на него и не могла дышать. Её грудная клетка словно окаменела.  Лондон. Туманный, чужой, огромный город на другом конце планеты. Другой каток. Другой тренер. Совсем другая жизнь. Жизнь, в которой не будет маминых тихих шагов по утрам, запаха свежего кофе и корицы из любимой кондитерской на углу. И самое страшное… там не будет Лексы.  Кларк должна радоваться. Она ведь сама этого хотела — сбежать, сменить тренера. И вот судьба, иронично ухмыльнувшись, преподнесла ей всё на блюдечке. Переезд, Лондон. Ей должно быть всё равно. Это логично. Это профессионально. Это то, к чему она шла, стирая ноги в кровь. Но внутри всё выжжено. Кларк стоит посреди своих амбиций и чувствует себя поломанной, неправильной. Будто она украла чужую жизнь, а свою — настоящую, пульсирующую рядом с Лексой, собственноручно заперла в камере хранения и потеряла ключ.  Кларк стояла перед Финном, глядя в его полные надежды глаза, и понимала, что её мир только что рухнул во третий раз за последние сутки. — Как ты на это смотришь, Кларк? — спросил Финн, и в его глазах вспыхнул такой искренний, такой болезненно знакомый свет надежды, что Кларк едва не зажмурилась. Она молчала. Её взгляд упал на букет — огромный, пышный, кричащий: «это твой шанс!». Он был дорогим, несомненно. Но почему-то казался ей безвкусным, чужим. Приторный запах цветов, смешавшийся с легким ароматом его одеколона, душил. Внутри Кларк, словно запертая птица, билась паника. «Я не хочу уезжать», — эта мысль была внезапной и кристально ясной, она ударила Кларк с такой силой, что перехватило дыхание. — Мне нужно… мне нужно подумать, Финн, — сказала Кларк, и её голос прозвучал глухо. Финн кивнул, его улыбка слегка померкла, но надежда в глазах не погасла полностью. Он протянул букет снова, на этот раз настойчивее. Кларк взяла его. Машинально. Пальцы едва чувствовали стебли, обернутые в холодную бумагу. Она даже не посмотрела на цветы. — Я люблю тебя, Кларк, — сказал Финн, шагнув ближе. Он взял её лицо в свои ладони, осторожно, словно она была хрупкой фарфоровой куклой, и поцеловал. Кларк ответила. Она позволила его губам скользнуть по своим. Потому что так было правильно. Так было ожидаемо. Потому что Финн был её парнем, с которым они вместе прошли так много лет. Потому что он прилетел, привез цветы, попросил прощения, предложил ей будущее — стабильное, понятное, их будущее. Любая другая девушка на её месте сейчас упала бы в его объятия, залилась бы слезами счастья, забыла бы обо всем на свете. Любая. Но не Кларк. Она чувствовала только пустоту. Огромную пустоту внутри, которую не мог заполнить ни один поцелуй. И страх перед будущим, которое внезапно казалось нежеланным. И где-то очень-очень глубоко, в самом потаенном уголке её разбитого сердца, тлела крошечная, упрямая искра надежды, которая, несмотря ни на что, отказывалась умирать.