After Life

Ресторан «Лайя» находился в Голливуде. Внутри благоухает свежей мятой, петрушкой и лимонной цедрой, которые добавляют в мезе и салаты. Интерьер стильного ресторана в приглушенных, землистых тонах. В центре — глубокая арочная ниша с фактурной каменной кладкой и мягкой контурной подсветкой. Вокруг лаконичного деревянного стола стоят уютные серые диваны и минималистичные кресла. Атмосферу дополняют массивные глиняные вазы. Кларк сидела напротив Финна и крутила в пальцах бокал с белым вином — «Тиморассо», которое она не особо любила, но пила, потому что это было «по-итальянски». Финн заказал себе тёмное пиво и теперь задумчиво рассматривал этикетку, будто она могла рассказать ему что-то важное. Вечер был уютным: приглушённый свет, тихий звон столовых приборов и далёкий гул города за окном создавали идеальную атмосферу. Но Кларк чувствовала, что между ними что-то не так. Финн весь вечер крутил в руках салфетку, его взгляд то и дело соскальзывал с лица Кларк на бокал, а улыбки казались короткими и натянутыми. — Ты сегодня подозрительно молчалив, — заметила Кларк, отставляя бокал, беря в руку вилку, и внимательно глядя на него. — Мы сидим здесь уже полчаса, а ты едва сказал пару слов. Финн медленно поднял на неё глаза. В их глубине Кларк заметила странное смятение, которое никак не вязалось с его привычным образом уверенного в себе парня. Он глубоко вздохнул, будто собираясь с духом перед прыжком. — Прости, Кларк, — он наконец отпустил многострадальную салфетку и подался вперёд, сцепив пальцы в замок. — Я пытался вести себя как обычно, но мысли постоянно улетают в другую сторону. Просто... у меня есть новость. И я не совсем понимаю, как ты её воспримешь. — Хорошая или плохая? — Хорошая. Для меня. — Он усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Меня пригласили на соревнования в Лондон на следующей неделе. И я там… надолго Кларк замерла с вилкой в руке. На тарелке остывала паста с морепродуктами — её любимая, с креветками и мидиями, которую готовили так, что пальчики оближешь. — Лондон? — переспросила она.  — Да. — Финн отставил пиво и положил руки на стол. — Это очень престижно, Кларк. Я не могу отказаться. — Я и не прошу отказываться, — быстро сказала Кларк, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто... неожиданно. Кларк почувствовала, как внутри отозвался тихий укол разочарования — мимолетный и почти невесомый, словно первый иней на стекле. Она ждала, что эта новость пробьет в её планах огромную брешь, что ей станет не по себе от предстоящей тишины. Но, к своему собственному удивлению, она поймала себя на мысли, что возникшее чувство было... пугающе поверхностным. В нем не было ни веса, ни настоящей горечи.  Это было похоже на крошечную царапину на идеально гладком льду — досадный, но едва заметный дефект, который исчезнет сам собой после первой же раскатки. Она понимала, что к утру от этой легкой грусти не останется и следа, и эта странная эмоциональная легкость пугала её сейчас гораздо сильнее, чем сама перспектива разлуки. Она смотрела на Финна, понимая, что его отсутствие не оставит в её жизни того вакуума, который должен был бы возникнуть у влюбленной девушки. Это было просто небольшое изменение в расписании, не более. — Поздравляю, — сказала она. — Это здорово. Ты заслужил. — Ты правда не злишься? — Финн наклонил голову, вглядываясь в её лицо. — А должна? — Кларк пожала плечами и отправила в рот креветку. — У тебя карьера, Финн. Я не буду стоять у тебя на пути. Он замолчал на мгновение, вглядываясь в её лицо, словно пытаясь запомнить каждую черточку перед разлукой. Затем он медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей. Его кожа была привычно тёплой, и надёжной — за три года этот жест стал для Кларк чем-то вроде автоматического сигнала «ты дома, ты в безопасности». Эта рука поддерживала её после провальных прокатов, вытирала слёзы разочарования и сжимала её пальцы во время прогулок по ночному городу. Три года истории, вшитой в линии его ладони. Но в этот раз что-то внутри Кларк дало сбой. Вместо привычного умиротворения она почувствовала странное, почти физическое покалывание, переходящее в желание незаметно высвободить руку. Тепло его кожи вдруг показалось ей слишком навязчивым, а уют — тесным. — Я уже начинаю скучать, — тихо произнёс Финн, и в его голосе прозвучала такая искренняя, неприкрытая нежность, что Кларк стало почти больно. Он смотрел на неё с тем обожанием, которое всегда её обезоруживало. — Буду считать часы до возвращения. Обещаю звонить тебе каждый день. Каждое утро, перед тем как ты пойдёшь на тренировку, и каждый вечер. Кларк заставила себя улыбнуться, стараясь, чтобы эта улыбка не выглядела натянутой. Ей хотелось ответить ему тем же градусом чувств, но слова казались какими-то блёклыми. — Каждый день — это слишком много, Финн, — она мягко усмехнулась, пытаясь перевести всё в шутку. — Давай хотя бы через день? Иначе мы обсудим всё в первый же вечер, и к твоему приезду нам просто не о чем будет говорить. Финн на мгновение сжал её пальцы чуть крепче, и в его глазах мелькнула тень грустной усмешки. Он покачал головой, не отрывая от неё влюблённого взгляда. — Всё такая же упрямая, — прошептал он, и в этом слове было больше любви, чем в самом длинном признании. — Даже в любви ты пытаешься выстроить чёткий график и правила. Она смотрела на него, понимая, что он — идеальный. Добрый, любящий, верный. Но почему-то в её памяти внезапно всплыл холодный бирюзовый свет приборной панели и запах горького кофе, который казался ей сейчас гораздо более реальным, чем этот уютный ужин. Она осторожно погладила большим пальцем его руку, пытаясь заглушить это предательское чувство отстранённости. Они замолчали. Официант принёс десерт — панна-котту с ягодным джемом, которую Кларк так ждала. Она взяла ложку, но Финн вдруг снова заговорил — тихо, почти нехотя: — Кларк… мне нужно сказать ещё кое-что. Это важно, — Финн произнёс это тише, и его тон заставил её насторожиться. — Что такое? — она подняла на него глаза, стараясь сохранить непринуждённый вид, но внутри всё внезапно сжалось в тугой узел. — Это касается Лексы. Маленькая десертная ложечка замерла в сантиметре от нежного мусса. Звуки ресторана — приглушённый смех за соседними столиками, звон бокалов, негромкий джаз — вдруг стали до боли отчётливыми, словно реальность вокруг Кларк натянулась до предела. — И что с ней не так? — голос Кларк прозвучал ровно, почти буднично, но пальцы, сжимавшие столовый прибор, заметно напряглись. — Я всё не могу забыть наш вчерашний разговор. Когда ты была в её машине, — Финн говорил медленно, подбирая слова с осторожностью хирурга. Кларк нахмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает странное чувство вины, смешанное с раздражением. — Ты клонишь к тому, что я… что? — она пристально посмотрела на него. — Ты думаешь, я от тебя что-то скрываю? — Нет, конечно нет, — Финн поспешно покачал головой и накрыл её свободную руку своей, пытаясь вернуть прежнюю теплоту. — Я переживаю. Кларк замолчала. Снова перед её глазами, как плохие воспоминания которые не хотят уходить, появился бирюзовый свет приборной панели её машины, дым, медленно тающий в воздухе, и едва заметная, горькая усмешка Лексы. Она вспомнила, как ей было тепло в той машине — не только от печки, но и от этого странного, запретного чувства сопричастности к чужой тайне. — Мы просто говорили о моей матери, Финн, — ответила она, стараясь, чтобы её голос не дрогнул.  Финн посмотрел на неё — долго и грустно, словно видел в её глазах то, что она сама ещё боялась признать. — Надеюсь, что так, — тихо произнёс он, и его пальцы слегка сжали её руку. — Просто… будь осторожна, Кларк. Эта девушка, Лекса… она умеет быть очень убедительной, особенно когда показывает свою уязвимость. Иногда это самая опасная её ловушка. — Она мой тренер, Финн, — Кларк почувствовала, как внутри закипает уже знакомое раздражение. — Не психопатка. — Я этого не говорил. — Ты это подразумеваешь. Они замолчали. Где-то за соседним столиком смеялась компания — громко, беззаботно, и этот смех казался Кларк издевательством. — Послушай, — Финн смотрит прямо на Кларк. — Я не хочу ссориться. Я просто переживаю. Ты для меня важна, Кларк. И я не хочу, чтобы ты пострадала. — Пострадала от чего? — Кларк высвободила свою руку из его пальцев, и в её голосе прозвучало неприкрытое раздражение. Она смотрела на него с вызовом, пытаясь понять, чего он на самом деле боится. Финн откинулся на спинку стула. Его лицо в полумраке ресторана казалось чужим — непривычно серьёзным, почти суровым. — Ты уже защищаешь её, — сказал он. — Даже не заметила? Кларк открыла рот, чтобы возразить — и закрыла. Потому что он был прав. Она только что защищала Лексу. Горячо, почти агрессивно. Словно Финн напал не на обычного знакомого, а на кого-то близкого. — Я просто... — она выдохнула, стараясь успокоиться. — Я просто устала от того, что ты постоянно её критикуешь. Ты даже не дал ей шанса. — Я знаю её, — тихо сказал Финн. — Дольше, чем ты. И я видел, что она делает с людьми. — Что делает? — Кларк вскинула бровь.  — Использует, — ответил Финн, и в его голосе прозвучала горечь. — Она использует людей, Кларк. Кларк молчала. Слова Финна ложились на её собственные страхи — те, о которых она не хотела думать. Но рядом с этим страхом в ней росло другое чувство — упрямое, почти детское желание доказать, что Лекса не такая. Но она только кивнула и взяла ложку. — Я буду осторожна, — сказала она, отправляя в рот панна-котту. — Обещаю. Финн смотрел на неё ещё несколько секунд, потом вздохнул и тоже взялся за десерт. — Ладно, — сказал он. — Я верю тебе. Но в его глазах Кларк увидела то, что он не сказал вслух: «Я не верю ей». Домой она вернулась поздно. Финн проводил её до двери, поцеловал на прощание — долго, почти автоматически — и уехал в такси. Кларк стояла у двери, смотрела вслед удаляющимся огням и чувствовала странную пустоту. Не от того, что Финн уезжает в Лондон. От того, что она не расстроилась так, как должна была. «Что со мной не так?» — подумала она в который раз за последние дни. Вопрос остался без ответа. --- Через три дня солнце наконец вернулось — словно извиняясь за недели ливней и серости. Оно заливало улицы золотистым, ещё по-весеннему робким светом, заставляя лужи сверкать, как россыпи мелких бриллиантов. Воздух был чистым и свежим, пахло мокрым асфальтом и первыми почками на деревьях. Кларк сидела на кухне, пила кофе и смотрела в окно, вновь прокручивая в голове слова Финна о том, что Лекса просто использует людей, но тут же твёрдо сказала себе, что это неправда, когда Эбби вышла из своей комнаты — в халате, с чашкой травяного чая в руках. — Доброе утро, соня, — Эбби поставила перед дочерью чашку с горячим кофе, внимательно изучая её лицо. — Как спалось? Как вообще дела, если не считать того, что ты вчера едва приползла с катка? Кларк с трудом сфокусировала взгляд на матери, щурясь от яркого утреннего света, заливающего кухню. Она сделала медленный глоток, чувствуя, как бодрящий аромат кофе постепенно проясняет мысли. — Если честно, я почти не спала, — призналась она, едва подавив очередной зевок. — Проболтала с Финном по телефону полночи. Кажется, мы пытались обсудить абсолютно всё перед его отъездом, от его планов на неделю до погоды. Так что я не выспалась, но в целом... всё довольно неплохо. Просто голова немного тяжелая от всех этих разговоров. Эбби понимающе улыбнулась, присаживаясь напротив. — Романтика в ущерб сну — классика жанра, — заметила она, прихлебывая свой чай. — Главное, чтобы на тренировке ты не начала засыпать прямо во время вращений. Лекса вряд ли оценит твою самоотверженность на ниве личной жизни. Дальше они обе молчали. Эбби отпила чай, поставила чашку на стол и посмотрела на дочь тем самым взглядом — тяжёлым, врачебным, который всегда означал, что она знает больше, чем говорит. — У неё сегодня день рождения, — негромко сказала Эбби. Кларк замерла с чашкой у губ. — Что? — День рождения. — Эбби покачала головой. — Я хотела ей позвонить, но она не берёт трубку. Как обычно. — Сегодня двадцать четвёртое марта? Эбби кивнула, растирая пальцами висок: — Да. Кларк рассеянно провела пальцем по ободку чашки. Она совсем потерялась в датах — в череде тревожных дней и бессонных ночей календарь превратился в размытое пятно. Но теперь цифра встала на место: двадцать четвёртое марта. День рождения Лексы. Перед глазами вдруг всплыла картинка из прошлого — ей четырнадцать, в комнате плакат с той самой фигуристкой, и она сидит на кровати, поджав колени, и шепчет в пустоту: «С днём рождения, Лекса», искренне веря, что та её слышит, ведь Лекса была не просто спортсменкой — она была её личной фавориткой на льду, недосягаемой и прекрасной. Кларк поставила чашку на стол. Внутри что-то ёкнуло — странное, необъяснимое чувство, похожее на желание что-то сделать, исправить, вмешаться. — Она празднует? — спросила Кларк. — Лекса? — Эбби рассмеялась — коротко, безрадостно. — Она ненавидит дни рождения. Говорит, что это напоминание о времени, которое она уже не вернёт. Я пару раз пыталась пригласить её в гости, устроить что-то вроде ужина... но она всегда отказывалась. Кларк смотрела в окно. Солнце светило так ярко, что глазам было больно. — Где она сейчас? — спросила она. — Во дворце, наверное. — Эбби пожала плечами. — Где же ещё? Она там живёт почти. Кларк кивнула, допила кофе одним глотком и поднялась. — Ты куда? — спросила Эбби, но в её голосе не было удивления — только усталая материнская покорность. — Подышать воздухом, — бросила Кларк, уже натягивая куртку. --- Маленькая кондитерская на углу пахла ванилью, корицей и чем-то ещё — сладким, детским, почти забытым. Кларк стояла у витрины, рассматривая пирожные, торты, эклеры, и чувствовала себя нелепо. «Что дарят человеку, у которого ничего нет? — думала она. — Или у которого есть всё, но он не хочет это замечать?» Она заказала маленький торт — шоколадный, с глазурью, блестящей как зеркало. Попросила одну свечку — тонкую, золотистую, похожую на солнечный луч. Продавщица улыбнулась, подумала, что для ребёнка. Кларк не стала объяснять. Дорога до дворца заняла двадцать минут. Солнце грело спину, птицы устроили такой оглушительный и радостный концерт, будто праздновали окончание дождей, и Кларк впервые за долгое время чувствовала себя почти счастливой — от этого простого весеннего дня, от того, что она несла в руках маленькую коробочку с тортом, от того, что собиралась сделать что-то... необязательное. Просто так. Турникет был пуст. Охранник, плотный мужчина с сонным лицом, узнал её, кивнул и махнул рукой: «она там, наверху». «Наверху» означало верхние трибуны. Кларк пошла по коридору, держа коробку перед собой, как щит. Её кроссовки тихо шаркали по бетонным ступеням, и этот звук эхом разносился под куполом пустого зала. Лекса сидела на самом верхнем ряду, и смотрела на лёд. На ней была снова чёрная водолазка, и тёмные джинсы. Волосы — длинные, гладкие — струились по плечам. Солнце пробивалось сквозь огромные окна дворца, падало на лёд, превращая его в сверкающее зеркало. Тени от стропил ложились на арену полосами, как нотный стан. — Я не ждала тебя сегодня, — сказала Лекса, не оборачиваясь. Голос её звучал глухо, равнодушно, но Кларк заметила, как напряглись её плечи. — Я знаю, — ответила Кларк, подходя ближе. — Тренировки нет. Я просто... Она замолчала, внезапно осознав, насколько неуклюжими могут быть любые слова в этой звенящей тишине. Просто дежурно поздравить — казалось слишком формальным и плоским, почти легкомысленным для такого монументального человека, как Лекса. Сказать, что она долго выбирала именно этот торт — значило выдать собственное волнение и значимость этого жеста. А фраза «я просто подумала, что в такой день тебе не стоит быть одной» и вовсе застряла в горле, напугав Кларк своей внезапной глубиной и тем, насколько пугающе интимно она могла прозвучать в этих пустых стенах. Она стояла, прижимая к себе коробку, и чувствовала, как тишина между ними медленно превращается в нечто большее, чем просто отсутствие звуков. Она просто села рядом, на ту же скамью, оставив между ними полметра. Коробку с тортом поставила на колени. — Что это? — Лекса наконец повернула голову, и её взгляд упал на коробку. — Торт, — сказала Кларк. — Шоколадный. Лекса молчала. Её лицо оставалось непроницаемым — только в глазах, в этих зелёных льдинках, мелькнуло что-то похожее на... растерянность. — Кто тебе сказал? — спросила она. — Мама, — честно ответила Кларк. — Она переживает, что ты не берёшь трубку. — Я не беру трубку ни от кого в этот день, — сказала Лекса, и в её голосе проскользнула привычная колкость. — Это традиция. — Странная традиция. — Я странный человек. Кларк усмехнулась. Она открыла коробку, достала маленький торт — аккуратный, шоколадный, с глазурью, в которой отражалось солнце. Воткнула в него золотистую свечку. — Слушай, — сказала она, поворачиваясь к Лексе. — Я знаю, что ты ненавидишь дни рождения. Мама сказала, но я всё равно пришла, потому что... Она запнулась, решаясь это сказать. — Потому что никто не должен быть один в свой день рождения. Лекса смотрела на неё. Долго, внимательно, словно видела впервые. Солнце падало на её лицо, её зеленые глаза стали изумрудными, такими яркими, что Кларк на мгновение забыла, как дышать. В этом свете они также казались прозрачными, лишенными привычной настороженности и льда, обнажая что-то настолько глубокое и личное, что смотреть было почти больно. В золотистых лучах, прорезавших воздух зала, Лекса выглядела иначе — её черты смягчились, а в уголках глаз затаилась усталость, которую она больше не пыталась прятать под маской суровости. Она смотрела на Кларк так, словно этот простой жест с тортом был для неё не просто подарком, а чем-то невозможным, нарушающим все законы её привычного, герметичного мира.  — Твоя мама слишком много обо мне рассказывает, — наконец сказала Лекса, но в её голосе не было злости. Только усталость. Они замолчали. Внизу, на льду, работала машина для заливки,она медленно ползла по арене, оставляя за собой идеально гладкую, блестящую поверхность. Гул мотора заполнял тишину, делая её менее пугающей. — Зажигай, — сказала Лекса, кивнув на свечку. — Что?  — Свечку. Ты же для этого пришла, да? Чтобы я задула её и загадала желание, как в детстве? — В голосе Лексы прозвучала усмешка, но не злая — скорее, грустная. Кларк кивнула. Она достала зажигалку — дешёвую, пластиковую, купленную в киоске по пути — и поднесла к фитилю. Пламя вспыхнуло маленьким, дрожащим язычком. Оно было почти прозрачным на солнце, и Кларк видела, как огонь колышется от её дыхания. — Ну, загадывай желание, — сказала Кларк.  Лекса смотрела на свечку. Её лицо в этом неровном, живом свете стало другим — мягче, уязвимее. Кларк видела, как в зелёных глазах отражается пламя, как оно танцует в них, как будто пытается согреть что-то давно замёрзшее. Секунды тянулись. Пять. Десять. Пятнадцать. Лекса медленно подняла руку — не наклоняясь, не приближая губ к пламени, и просто зажала фитиль двумя пальцами. Огонь погас, оставив после себя тонкую струйку дыма, которая растворилась в воздухе. Кларк смотрела на это, открыв рот. Она никогда не видела, чтобы кто-то тушил свечку пальцами. Это было... больно. И очень по-лексиному. — Загадала, — сказала Лекса, глядя на прикопченные пальцы. — И вряд ли кто-нибудь его выполнит. — Откуда ты знаешь? — спросила Кларк. — Может, выполнит. — Потому что я загадала то, что нельзя купить, украсть или выпросить, — Лекса подняла на неё глаза. — А в чудеса я не верю давно Кларк хотела спросить, что именно она загадала, но язык не повернулся. Вместо этого она просто протянула Лексе торт. — Держи. Хоть поешь. Лекса взяла коробку, посмотрела на торт, на глазурь, на то, как солнце играет в шоколадных боках. Потом отломила маленький кусочек пальцами и положила в рот. — Сладко, — сказала она. — Торт должен быть сладким, — ответила Кларк. — Идиотизм. — Согласна. Лекса отломила ещё кусочек торта, почти механически отправляя его в рот. Она жевала медленно, задумчиво, словно пытаясь вникнуть в каждый оттенок вкуса, забыв, когда последний раз ела что-то просто так, без цели, без расчёта — только ради удовольствия. — Спасибо, — негромко сказала она, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, на пустой, отполированный до блеска лёд. — Не за что, — ответила Кларк, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в тёплой улыбке. Они сидели на верхней трибуне, в тишине, нарушаемой лишь далёким гулом вентиляции. Солнце всё ещё золотило края арены, освещая сцену, где машина для заливки медленно, методично ползла по льду, оставляя за собой идеально гладкую дорожку. В этом молчании не было ни намёка на неловкость — только странное, непривычное чувство покоя, словно они обе наконец-то нашли место, где можно просто быть собой, без масок и амбиций. — Знаешь, Лекса… — Кларк нерешительно начала, не зная, как подступиться к главной части своего плана. — А поехали… Лекса непонимающе повернула к ней голову, вопросительно подняв бровь. — Поехали куда? — спросила она, на этот раз взгляд её был прямым и немного настороженным. — К нам. К маме. Она будет готовить ужин, — Кларк почувствовала, как внутри всё слегка сжалось от волнения, но решила идти до конца. — Это ведь… ну, ты знаешь. Лекса лишь коротко вздохнула и покачала головой. — Нет, Кларк. — Но мама будет настаивать, — Кларк решила перейти в наступление. — Она ведь тебя звала к нам уже много раз. На этот раз она точно не даст тебе отмазаться. Она очень хотела, чтобы ты пришла. Лекса немного поерзала на сиденье, словно вела внутреннюю борьбу, но затем, после недолгой паузы, наконец сдалась. — Ладно, — выдохнула она. — Ладно, Гриффин. Идём на ужин. Кларк улыбнулась — и это не была та выверенная, «пластмассовая» улыбка, которую она привыкла демонстрировать спонсорам и прессе на пьедестале. Это была настоящая, сокрушительная радость: широкая, почти детская, а в глубине зрачков зажечь тот самый живой огонь, который невозможно подделать. Лекса невольно засмотрелась на это преображение, ощущая внутри странное, почти пугающее волнение. Ей казалось, что она стоит на самом пороге чего-то нестерпимо тёплого — того самого чувства, которое она годами методично выжигала из себя, выстраивая ледяные стены. Это тепло манило и пугало одновременно, грозя растопить ту тщательно оберегаемую пустоту, ставшую для неё привычным домом. Она вдруг осознала, что слишком долго запрещала себе даже смотреть в сторону этой жизни, а теперь эта жизнь сидела рядом и улыбалась ей так, будто никаких преград никогда не существовало. — Я сейчас, — сказала Кларк, доставая телефон. — Только маме позвоню. Она отошла на несколько шагов, хотя в пустом зале всё равно было слышно каждое слово. Лекса не вслушивалась — или делала вид, что не вслушивается, но голос Кларк, звонкий и взволнованный, разносился под куполом, как птичий щебет. — Мам, привет! — Кларк пританцовывала на месте, и её кроссовки тихо скрипели по бетонному полу. — Слушай, Лекса согласилась. Да, на ужин. Хорошо. Да, я поняла.  Кларк нажала на «отбой» и медленно повернулась к Лексе. В её глазах плескалось такое искреннее, бьющее через край торжество, что казалось, будто она только что завершила самый триумфальный прокат в своей жизни и теперь ждёт оценок, стоя на высшей ступени пьедестала. В этот момент победа в их маленьком споре об ужине явно значила для неё гораздо больше, чем любые золотые медали — она выглядела как человек, сумевший покорить вершину, которая до этого считалась абсолютно неприступной. — Мама просила заехать в магазин, — сказала Кларк, пряча телефон в карман джинсов. — У неё не хватает кое-каких продуктов. Ты не против? — У меня нет выбора, — ответила Лекса, поднимаясь со скамьи. Спина привычно кольнула, но она проигнорировала сигнал. — Смирись, — усмехнулась Кларк, подхватывая пустую коробку. — У тебя не было ни единого шанса устоять, Лекса. Ты просто любишь до последнего делать вид, что всё идёт по твоему плану. Лекса промолчала, лишь снова качнула головой в своём излюбленном жесте «ты невозможна» и направилась к выходу с трибун. Она шла впереди, всё такая же прямая и собранная, но Кларк, следуя за ней, чувствовала, что каменная броня наконец-то дала трещину. Кларк почти летела следом. Её шаги были пружинистыми, радостными, словно она не спускалась по ступеням, а исполняла самую лёгкую и вдохновенную дорожку шагов в своей жизни. Это маленькое торжество отражалось в каждом её движении, делая походку почти танцующей. --- Магазин находился в десяти минутах езды от дворца спорта — обычный супермаркет с яркими вывесками, тележками на колёсиках, которые вечно скрипели, и запахом свежей выпечки у входа. Лекса припарковалась на стоянке, заглушила двигатель и посмотрела на стеклянные двери, за которыми кипела обычная, ничем не примечательная жизнь. Люди с пакетами, дети, просящие сладкое, усталые кассирши — всё это было таким далёким от её привычного мира пустых катков и ночных поездок по пустым трассам. — Ты идёшь? — Кларк уже стояла снаружи, заглядывая в окно машины. Её дыхание оставляло лёгкий пар в холодном воздухе, хотя солнце всё ещё светило. — Иду, — ответила Лекса, открывая дверь. Внутри супермаркета было шумно и непривычно ярко после полумрака катка. Воздух здесь был пропитан ароматом свежей выпечки и терпким запахом цитрусовых. Кларк с каким-то азартным воодушевлением схватила тележку и, даже не взглянув на Лексу, решительно направила её в сторону рядов с овощами. — Так, посмотрим, — Кларк на ходу сверялась с экраном телефона, её пальцы быстро прокручивали список. — Мама велела взять самые сочные помидоры, огурцы, много зелени... И ещё сыр, вино, что-нибудь к чаю. Лекса шла следом, засунув руки в карманы джинсов. В этом обычном, суетливом месте она выглядела немного чужеродно — слишком прямая, слишком сосредоточенная, словно даже среди полок с консервами ожидала подвоха. — Твоя мама собралась кормить армию или просто решила скупить половину магазина? — сухо спросила Лекса, скептически наблюдая за тем, как Кларк методично забрасывает в тележку упаковки с рукколой. Кларк остановилась у лотка с томатами и обернулась. Она внимательно посмотрела на Лексу. — Нет, не армию, — Кларк лукаво прищурилась, перекладывая помидор из руки в руку. — По тебе видно, что ты ничего не ешь, к тому же, в нашей семье принято накрывать большой сытный стол.  — Я питаюсь абсолютно нормально, Гриффин, — отрезала Лекса, хотя в её голосе проскользнула едва заметная оборонительная нотка. Она отвела взгляд, делая вид, что её крайне заинтересовал ассортимент оливкового масла на соседней полке. — Врёшь, — усмехнулась Кларк, отправляя овощи в тележку и продолжая путь. — Кофе и пачка сигарет не входят в понятие «нормального питания».   Лекса лишь едва слышно вздохнула и покачала головой, но послушно последовала за тележкой, чувствуя, как её привычный контроль над ситуацией окончательно тает под натиском этого простого, житейского упрямства Кларк. — Эти слишком мягкие, — бормотала она, перебирая томаты. — А эти зелёные сбоку. А эти... — Кларк, — голос Лексы прозвучал ровно, но с лёгкой ноткой усталости. — Они все одинаковые. — Нет! — Кларк возмущённо посмотрела на неё. — Вот этот — идеальный. Смотри, какой упругий, и цвет насыщенный, и плодоножка свежая. А этот... — Бери любой, — перебила Лекса, и в её голосе проскользнула тень усмешки. — Если ты выберешь не те, твоя мама всё равно сделает вид, что это лучшие помидоры в её жизни. Потому что она — твоя мама. Кларк усмехнулась, тень улыбки коснулась уголков губ. Она неторопливо перебирала помидоры, покачивая каждый в ладони и отбрасывая мягкие или помятые, — аккуратно складывала в пакет только плотные, румяные.    — Несвежие помидоры невкусные. Они прошли ещё несколько рядов. Кларк выбирала сыр, следом вино, советовалась с Лексой, но та только пожимала плечами — она не пила вино, только виски, и разбиралась в нём намного лучше. --- Дом Гриффинов стоял в тихом районе, в окружении таких же двухэтажных зданий с аккуратными газонами и подъездными дорожками. Белая краска на фасаде чуть облупилась, но это придавало дому не запущенный, а скорее обжитый вид — такой, какой бывает у мест, где живут долго и с любовью. Лекса выключила двигатель, и в салоне воцарилась внезапная, почти осязаемая тишина. Она несколько секунд просто смотрела на фасад дома, где в окнах дрожал тёплый, манящий жёлтый свет. Когда они обе вышли из машины и подошли к открывшемуся багажнику, Лекса протянула руку, чтобы помочь и взять один из самых увесистых пакетов с продуктами.  Кларк отреагировала мгновенно и совершенно неосознанно: каким-то защитным инстинктом, она несильно, но отчетливо хлопнула Лексу по тыльной стороне руки, пресекая её попытку. Лекса замерла, её пальцы так и остались висеть в воздухе, а брови поползли вверх от искреннего, нескрываемого изумления. Никто и никогда не позволял себе подобных вольностей по отношению к ней.  Кларк почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодный разряд, а внутри всё буквально вспыхнуло от жгучего стыда.  «Гриффин, ты что творишь? — бешено забилось в голове. — Она тебе не подружка, идиотка!». Делая вид, что ничего не произошло, Кларк лихорадочно подхватила все пакеты сама, нагружая руки до предела, лишь бы не дать ей поднять хоть килограмм лишнего веса при её больной спине. — Я сама всё донесу, — быстро, почти скороговоркой проговорила Кларк, упорно избегая встречного взгляда изумрудных глаз. — Мама уже заждалась. Она выпалила это на одном дыхании и, не оборачиваясь, стремительно направилась в сторону дома. Лекса осталась стоять у машины, всё еще глядя на свою руку. А через несколько секунд закрыла багажник машины и двинулась к Кларк.  Они поднялись на крыльцо. Кларк открыла дверь своим ключом и сразу закричала: — Мам! Мы приехали! — Я слышу! — голос Эбби донёсся из глубины дома, тёплый, чуть запыхавшийся. — Проходите, я сейчас. Кларк пропустила Лексу вперёд. Та переступила порог и остановилась, оглядываясь. Прихожая оказалась небольшой, но уютной. На вешалке висело несколько курток – одна из них, с выцветшим логотипом знакомого клуба, сразу бросилась в глаза Лексе – это была куртка Кларк. На полу аккуратно стояли кроссовки разных размеров, в углу примостились пара зонтов, а воздух был наполнен тонким ароматом свежих цветов и чем-то восхитительно вкусным, доносящимся с кухни. Но внимание Лексы привлекли не вещи. На стене, словно взывая из прошлого, висели две фотографии. На первой, в ярком, переливающемся желтом платье для выступления, стояла совсем юная, восьмилетняя Кларк. Её спина была гордо выпрямлена, а на груди сияла золотая медаль – доказательство её триумфа на первом месте. На второй фотографии, явно семейной, обнимались Эбби и Кларк. Девочка на снимке выглядела лет на пятнадцать – та же упрямая искра в глазах, но ещё с детской безмятежностью в улыбке. — Сними обувь, — сказала Кларк, уже стаскивая свои кроссовки. — У нас тут ковры везде, мама ругается, если ходишь в кроссовках по дому. Эбби вышла из кухни, вытирая руки о фартук. На ней был светло-голубой свитер и джинсы, волосы собраны в небрежный пучок. Она выглядела уставшей, но счастливой — тем особенным счастьем, которое приходит, когда дом наконец наполняется близкими людьми. — Лекса! — она подошла и, не спрашивая разрешения, обняла её. Лекса замерла. Объятия были для неё чем-то чужим — слишком тёплым, слишком близким. Но Эбби не смутилась её напряжённой спины. Она просто обняла — крепко, по-матерински, так, как обнимают тех, о ком волнуются. — С днём рождения, дорогая, — сказала Эбби, отстраняясь и заглядывая Лексе в глаза. — Рада, что ты приехала. — Спасибо, — ответила Лекса, и её голос прозвучал тише обычного. Эбби поцеловала её в щеку — тепло, без тени неловкости, словно делала это каждый день. Лекса просто стояла, принимая эту заботу, как принимают дождь — зная, что он всё равно закончится. — Я помогу приготовить ужин, — неожиданно для себя сказала Лекса. — Ну уж нет! — Эбби махнула рукой. — Ты гостья. Кларк, покажи Лексе дом, а я пока закончу с ужином. — Мам, — Кларк закатила глаза. — Ей не нужен тур. — Кларк Гриффин, — голос Эбби стал тем самым тоном, который не терпел возражений, — будь добра. Человек впервые в нашем доме. Покажи. Кларк вздохнула, но послушалась. Дом оказался больше, чем казался снаружи. Кларк вела Лексу по первому этажу, небрежно кидая названия комнат, словно сдавала экзамен, который ей не нравился. — Это гостиная, — она махнула рукой в сторону просторной комнаты с большим диваном, креслами и телевизором на стене. На журнальном столике лежали пульты и несколько книг. — Тут мы смотрим кино. Иногда. — А иногда? — Иногда спорим, что смотреть, и в итоге никто ничего не смотрит. Лекса шагнула дальше в комнату, и её взгляд упал на беспорядочную кучу фотографий на стене — глянцевые квадраты, лица и моменты, захваченные на бегу, как маленькие фрагменты чьей‑то жизни. — Ты умеешь играть на гитаре? — спросила Лекса, не отрываясь от фотографий. Кларк немного смутилась, отводя взгляд в сторону, затем пожала плечами и улыбнулась скромной улыбкой.  — Умею, — сказала она тихо. — Но очень редко играю. Столовая была отдельной от кухни — небольшая, почти камерная комната, но очень уютная: светлое дерево мебели, большая люстра над столом делали её домашней и обжитой. На столе на шесть персон стояла дорожка и вазочка с белыми цветами, стулья были с мягкими подушками и ленточками, у стены — комод и картина Аиста, — всё выглядело так, будто здесь часто собираются за долгими разговорами. Зайдя на кухню, оттуда пахнуло чем-то невероятно вкусным — картошкой, зеленью, чем-то мясным. Эбби стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. — Не подглядывайте! — сказала она, не оборачиваясь. — Сюрприз. Кларк развернулась и за собой повела Лексу к лестнице, будто возвращая их в какую‑то частную, укрытую от мира часть дома. Лестница скрипела тихо, каждый шаг издавал знакомый, почти домашний звук — как будто дом сам вздыхал и принимал гостей. Свет сверху был приглушённый, тёплый, в воздухе чувствовался лёгкий запах старой древесины и недавно вымытых полов, смешанный с едва уловимым ароматом кофе, который ещё держался из столовой. Кларк шла спокойно, не торопясь, её рука иногда скользнула по перилам, пальцы проводили по знакомым вмятинам на лаке, на лице — неторопливое выражение, будто она показывала Лексе не просто этажи, а маленькие кусочки своей жизни. Лексa шла рядом, погружённая в наблюдение: шаги, свет, шорох одежды — всё складывалось в мягкую, уютную рутину. Наверху было три двери, выстроенные по одну сторону коридора, каждая в светлой раме и с аккуратной фурнитурой, как будто ждала своего человека. Потолок здесь был чуть ниже, коридор — чуть уже, и это делало пространство защищённым, как будто за этими дверями жили приватные истории. — Это комната мамы, — Кларк кивнула на первую дверь. — Туда не заходим, если не хотим получить лекцию о порядке. — А это, — она открыла вторую дверь, — моя. Комната Кларк была... хаотичной.  Постель не заправлена, на полу — стопка журналов и пара брошенных кофт, на стенах — постеры с легендарными фигуристками. Лекса невольно замерла, заметив среди них и себя: на снимке она застыла в финальной позе своего самого известного номера, за который когда-то получила рекордные баллы. На подоконнике теснились сухие цветы — когда-то пышный букет, теперь просто хрупкая память. Повсюду книги, диски и пара старых коньков, которые Кларк давно собиралась выкинуть, но так и не смогла поднять на них руку. Лекса медленно прошла вглубь комнаты и опустилась на край незаправленной кровати. Матрас мягко прогнулся под её весом. Она выглядела здесь слишком правильно, слишком «отглаженно» на фоне этого творческого беспорядка. Кларк тут же начала суетиться: подхватила вещи с пола, быстро заталкивая их в шкаф, и попыталась расправить журналы на столе. — Не суди строго, — бросила Кларк, чувствуя, как щёки начинают гореть. Присутствие Лексы в её святая святых вызывало странную смесь паники и трепета. — Я понимаю, что у тебя всё по стерильности, каждая вещь лежит под линейку. — У меня не все так гладко, — негромко поправила Лекса.  Её взгляд переместился на полку над столом. Там, среди учебников и безделушек, стояли два золотых кубка. Лекса узнала гравировку на одном из них — это был сложный региональный турнир. Она едва заметно, почти призрачно улыбнулась, вспоминая, какой ценой давались победы в том возрасте, но не сказала ни слова, оставляя этот момент между ними немым. — Это я и имела в виду, — выдохнула Кларк, останавливаясь с охапкой книг в руках. Она посмотрела на Лексу, сидящую в самом центре её личного хаоса, и внутри всё сжалось.  Атмосфера в комнате стала густой и тягучей. С одной стороны, это был уют — мягкий свет от солнца, просачивался через полузакрытые шторы, запах старой бумаги и дома. С другой — между ними вибрировало напряжение, рожденное этой неожиданной близостью. Лекса казалась чем-то невозможным, галлюцинацией.  — Зачем ты хранишь старые коньки? — спросила Лекса, нарушая тишину. Её голос звучал мягче, чем обычно, лишившись стальных ноток. — Напоминают, с чего всё началось, — Кларк неловко присела на стул напротив, не зная, куда деть руки. Лекса провела ладонью по покрывалу, ощущая текстуру ткани. В этой комнате было «слишком много» всего — слишком много жизни, слишком много чувств. И это пугало её не меньше, чем Кларк пугала тишина. Лекса сейчас находилась на чужой территории, и этот безмолвный диалог среди разбросанных вещей значил куда больше, чем любая тренировка. Они провели в этой комнате почти час, и это время текло странно — то замирая в неловких паузах, то ускоряясь, когда разговор касался чего-то, помимо льда.  Кларк закончила суетиться с вещами и теперь сидела на ковре, прислонившись спиной к шкафу. Лекса так и не встала с кровати. Она сидела, чуть откинувшись назад и опираясь на локти, что позволяло её измученной спине немного расслабиться. — Ты много рисуешь, — Лекса не спрашивала, она констатировала факт, кивнув на стопку альбомов на нижней полке. Кларк замялась, а потом, поддавшись импульсу, протянула один из скетчбуков. Лекса медленно листала страницы. Там не было пейзажей — только анатомия движений. Застывшие прыжки, линии рук, изгибы шеи. На одной из страниц Лекса узнала себя — точнее, свою тень на льду. Это был быстрый, но пугающе точный набросок: одинокий силуэт на фоне огромного катка. — Это помогает мне понять элемент, — тихо пояснила Кларк. — Если я могу это нарисовать, значит, я понимаю, как должно работать тело. Лекса закрыла альбом и посмотрела на неё. В её взгляде не было привычного анализа, только какое-то глубокое, затаенное раздумье. Прошло минут сорок. Напряжение в воздухе постепенно сменялось каким-то вязким, уютным спокойствием. Лекса внезапно поморщилась и чуть изменила позу, прижав ладонь к пояснице. Кларк тут же подобралась. — Сильно болит? — спросила она, и в её голосе было столько искреннего беспокойства, что Лекса даже не нашлась с резким ответом. — Терпимо, — коротко бросила она, но всё же приняла предложенную Кларк декоративную подушку, подложив её под спину. — Мама говорит, что ты слишком упряма, когда дело касается врачей. — Что еще Эбби рассказала про меня? — Лекса закрыла глаза на секунду, вдыхая запах этой комнаты: смесь ванили, старой бумаги и чего-то цитрусового. Они просидели в тишине еще около десяти минут. Кларк перебирала струны гитары, не извлекая мелодии, а просто касаясь их кончиками пальцев. Лекса наблюдала за её руками. Для Кларк этот час был испытанием — находиться так близко к человеку, который был её кумиром и наставником одновременно. А для Лексы это было редким моментом в мире, где она всегда должна была быть «железной». — Кларк! Лекса! Ужин готов! — голос Эбби с первого этажа разрезал тишину, заставив обеих вздрогнуть. Лекса медленно поднялась, её движения были осторожными. Она оправила свою кофту и на мгновение задержала взгляд на Кларк, которая всё еще сидела на полу.  — Идем, Гриффин. Иначе твоя мама решит, что я тебя тут пытаю внеурочно. Кларк усмехнулась, поднимаясь на ноги. Она чувствовала, что за этот час в её комнате что-то неуловимо изменилось. Стены, которые раньше казались просто её территорией, теперь хранили в себе присутствие Лексы, и этот факт делал её комнату... другой. Более взрослой. Или просто менее одинокой. Они спустились вниз. Эбби всё ещё была на кухне, но теперь она возилась с салатами, раскладывая их по красивым салатницам. — Могу я чем-то помочь? — спросила Лекса, останавливаясь в дверях. — Нет, нет, — Эбби махнула рукой. — Садитесь, отдыхайте. — Я пойду руки вымою.  Кларк вышла, и на кухне повисла тишина. Эбби выключила воду, вытерла руки и повернулась к Лексе. В её глазах уже не было той лёгкой, праздничной радости. Только серьёзность, которую Лекса узнавала слишком хорошо — врачебная серьёзность, которая не терпела полуправды. — Лекса, — тихо сказала Эбби, подходя ближе. — Нам нужно поговорить. Пока Кларк нет. — О твоей спине. — Эбби села напротив, сложив руки на столе. — Маркус сказал, ты отказалась от операции.  Лекса почувствовала, как внутри всё сжимается. — Операция нужна. И чем раньше, тем лучше. — Я не буду делать операцию, — голос Лексы был ровным, почти холодным. — Я уже говорила. — Но почему? — Эбби подалась вперёд, и в её голосе прозвучала та самая нотка, которую Лекса слышала, когда Эбби говорила о пациентах, которые отказывались от лечения. Боль. Беспомощность. — Маркус — лучший. Он сделает всё аккуратно. Ты встанешь на ноги, перестанешь хромать, боль уйдёт... — Боль не уйдёт, — перебила Лекса. — Она никогда не уйдет. Эбби замолчала. В её глазах мелькнула тень чего-то похожего на отчаяние. — Но это же шанс, Лекса, — сказала она тихо. — Шанс жить нормальной жизнью. — Моя жизнь не будет нормальной, — ответила Лекса, и её голос дрогнул — впервые за этот разговор. — Никогда. Даже если я сделаю операцию. Даже если боль уйдёт. Я всё равно останусь той, кем являюсь. И никакой Маркус это не исправит. Эбби сжала руку Лексы. Её рука была тёплой, живой, и Лекса вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я помогу с деньгами, — сказала Эбби. — Не отказывайся. У меня есть сбережения, Кларк уже взрослая, я могу... — Нет, — Лекса резко отдёрнула руку. — Нет, Эбби. Не надо. — Но почему?! — Потому что я не могу, — Лекса посмотрела ей прямо в глаза, и в её взгляде была та же сталь, что и на льду. — Ты и так сделала для меня слишком много.  Эбби хотела возразить, но в этот момент послышались шаги. Кларк возвращалась. Разговор оборвался так же внезапно, как начался. Эбби быстро улыбнулась — той дежурной, спокойной улыбкой, которая должна была скрыть всё, что только что произошло. --- Ужин прошёл в тёплой, почти семейной атмосфере. Эбби накрыла на стол — белая скатерть, красивые тарелки, салфетки, которые она сложила веером. — Выглядит очень торжественно, — заметила Лекса. — Это особенный вечер, — ответила Эбби, разливая вино по бокалам. Себе и Кларк. Лексе она протянула стакан с виски — один кубик льда, никакого тоника. — Ты помнишь, — сказала Лекса, и в её голосе прозвучало что-то похожее на удивление. — Я всё помню, — ответила Эбби. — Ты пьёшь только виски. И не выносишь сладкие коктейли. Они подняли бокалы. Эбби произнесла тост — короткий, тёплый, без пафоса: — За Лексу. За то, что она с нами. За то, чтобы в её жизни было больше таких вечеров. — За Лексу, — повторила Кларк. Лекса молчала. Она смотрела на свой стакан, на янтарную жидкость, в которой отражался свет, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое — не от виски, нет. От чего-то другого. Она сделала глоток. Виски обжёг горло, прокатился вниз привычной, почти родной волной. --- Ели долго. Эбби приготовила картофель по-домашнему, салаты — греческий и цезарь, запечённую курицу с травами, и на десерт — яблочный пирог, который пах корицей и детством. Эбби вспоминала, как Кларк в пять лет требовала, чтобы её называли «принцессой льда», и отказывалась выходить на лёд, если ей не завязывали бант. Эта история заставила Лексу рассмеяться, а Кларк краснеть.  Часы пробили два ночи, когда Эбби наконец встала из-за стола. — Всё, — сказала она, собирая тарелки. — Я больше не могу сидеть. Эбби поставила тарелки в раковину и повернулась к Лексе:  — Ты остаёшься. Это был не вопрос. Утверждение. Лекса открыла рот, чтобы отказаться, но Эбби её перебила: — Не спорь. Ты выпила, за руль нельзя, Кларк даст тебе пижаму. — Эбби посмотрела на Кларк, которая помогла все убрать со стола, и продолжила: — И девочки, не сидите долго. Она подошла к Лексе и снова поцеловала её в щеку — легко, и потом поцеловала в макушку Кларк.  — Спокойной ночи, — сказала она. — И с днём рождения ещё раз. — Спокойной ночи, — ответила Лекса, и её голос прозвучал тихо, почти беззвучно. --- После того как Эбби ушла, в гостиной стало тихо. Кларк выключила основной свет, оставив только торшер в углу — мягкий, жёлтый, почти свечной. Телевизор работал без звука, показывая какой-то старый фильм — чёрно-белый, с актёрами в шляпах и длинных пальто. Лекса сидела на диване, держа в руках почти пустой стакан с виски. Кларк устроилась рядом — на расстоянии, но не слишком далёком. Она допивала своё вино, уже тёплое, и смотрела на мерцающий экран. — Ты когда-нибудь смотрела старые фильмы? — спросила она. — Нет, — ответила Лекса. — Не было времени. — А сейчас есть? Лекса посмотрела на неё. В полумраке лицо Кларк казалось мягче, моложе — без дерзости, без вызова. Просто девушка, которая сидит на диване и смотрит телевизор. Как все нормальные люди. — Наверное, — сказала Лекса. Они замолчали, погружённые в полумрак гостиной. На экране старый чёрно-белый фильм шёл своим чередом: мужчина в идеально сидящей шляпе что-то говорил женщине в шубе, её глаза блестели от слёз, а затем они начали медленно кружиться в танце прямо посреди проливного дождя, забывчиво к миру вокруг. — Это же глупо, — пробормотала Кларк, не удержавшись. Она свернулась калачиком на диване, подтянув колени к груди. — Серьёзно, зачем танцевать под ливнем? Можно же просто простудиться, а потом свалиться на месяц. Это непрактично. Лекса негромко выдохнула. — Это романтика, Гриффин, — ответила она, и в её голосе Кларк уловила едва заметную, сухую иронию. — В мире романтики все простужаются. И умирают молодыми. Эффектно. Кларк усмехнулась, повернув голову к Лексе. Она сидела ровно, облокачиваясь на подушки дивана. — Значит, ты романтик? — спросила Кларк с искренним любопытством. Идея того, что Лекса, со всей её отстранённостью и железным самоконтролем, могла хоть в какой-то мере быть романтиком, казалась диковинной. — Нет, — отрезала Лекса. — Я реалист. — Реалисты не сидят в два часа ночи, смотря старые фильмы, — парировала Кларк, и в её голосе заиграло легкое, почти дерзкое веселье. — Они спят, чтобы быть продуктивными. Лекса промолчала, а затем медленно повернула голову к окну, за которым шумели деревья. — Я смотрю не фильм, — тихо сказала она. — Я смотрю в окно. Кларк тоже повернулась. За стеклом действительно было на что посмотреть. Низкая, полная луна висела над самыми крышами домов, огромная и жёлтая, заливая окрестности призрачным серебряным светом. В её свете мокрые ветви деревьев, только что отряхивающие последние капли дождя, казались выкованными из чистого серебра, а тени лежали длинными, извилистыми узорами на ещё влажном газоне. Ночной воздух был чист и свеж. — Красиво, — выдохнула Кларк, пораженная внезапной открывшейся панорамой. Этот вид был таким спокойным и величественным после шума и суеты прошедшего дня. — Да, — ответила Лекса, и в её голосе прозвучало что-то неуловимо мягкое, почти личное, что-то, что Кларк никогда прежде не слышала. Они снова замолчали. Но молчание было не тяжёлым — скорее, уютным, как старое одеяло, в которое заворачиваешься холодной зимой. Кларк допила остатки вина, сладковато-терпкий вкус которого медленно разливался по телу, усиливая накатывающую дремоту. Она осторожно поставила пустой бокал на журнальный столик, стараясь не разбудить тишину, и откинулась на мягкую спинку дивана. Веки тяжелели с каждой секундой, мысли путались, но она отчаянно цеплялась за реальность, не желая упускать этот странный, почти волшебный момент, зависший между ночью и рассветом. Она чувствовала, как её тело, измотанное тренировкой, расслабилось, но разум отказывался сдаваться. — Расскажи что-нибудь, — прошептала Кларк, её голос был хрипловат от усталости, а слова едва слышны. Она даже не повернулась к Лексе, просто уставившись в окно, где луна медленно плыла по небу. — О чём? — голос Лексы прозвучал из темноты, низкий и спокойный, словно отголосок далёкого эха. — О чём хочешь, — Кларк прикрыла глаза, и темнота тут же начала затягивать её в свои объятия. — О себе. О том… что было до всего. О том, что будет после. Лекса задумалась, и в этой паузе была какая-то глубокая, почти космическая тишина. Слышалось только лёгкое потрескивание углей в камине и шелест листьев за окном. — После, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Я не говорю, что будет после. — Почему? — спросила Кларк, уже почти проваливаясь в сон. — Потому что его не существует, Гриффин, — ответила Лекса. В её голосе звучала непоколебимая убеждённость. — Есть только сейчас. И то, что было до. А «после» — это иллюзия, которая заставляет тебя ждать, вместо того чтобы жить. Ты всегда гонишься за чем-то, что будет «после»: после тренировки, после победы, после того, как станешь идеальной. Но жизнь — это «сейчас». Только сейчас. Кларк открыла глаза и посмотрела на Лексу. Та сидела, выпрямившись, с пустым стаканом в руке, и смотрела в окно. Её профиль в жёлтом свете торшера казался высеченным из камня — только глаза иногда блестели, выдавая, что внутри неё всё ещё живёт человек, а не памятник самой себе. — Ты очень одинока, да? — спросила Кларк, и вопрос прозвучал не как обвинение, а как констатация факта. Лекса медленно повернула голову. — А ты всегда задаёшь такие вопросы? — Только когда хочу узнать правду. — Правда в том, — Лекса сделала паузу, словно взвешивала каждое слово, — что моё одиночество — это выбор. Как и всё остальное. — Ты выбрала быть одна? — Да.  Кларк хотела спросить ещё что-то, но сон накрыл её, как волна. Она почувствовала, как голова тяжелеет, как веки становятся свинцовыми, и не стала сопротивляться. «Только минуту, — подумала она. — Только одну минуту». Она закрыла глаза и провалилась в темноту. --- Лекса заметила, что Кларк уснула, не сразу. Сначала дыхание девушки стало глубже, ровнее. Потом её голова склонилась в сторону — туда, где сидела Лекса. Потом она медленно, почти незаметно, наклонилась всем корпусом и прижалась плечом к плечу Лексы. Она замерла. Тепло Кларк было живым, настоящим — оно проникало сквозь ткань водолазки, согревая то, что Лекса считала давно остывшим. Она могла отодвинуться. Могла разбудить девушку. Могла сделать что угодно, чтобы восстановить расстояние. Но она не сделала. Лекса сидела неподвижно, чувствуя, как дыхание Кларк становится спокойнее, как её ресницы подрагивают во сне. Телевизор всё ещё работал без звука, показывая какой-то фильм — теперь там была погоня, машины, дым. «Это лучший день рождения в моей жизни, — подумала Лекса. — Странно. Нелепо. Но лучший». Она сделала глоток виски. Он уже почти не обжигал — только согревал изнутри, разгоняя тот холод, который поселился в ней много лет назад. Лекса не спала. Она смотрела на экран, где чёрно-белые люди жили своей чёрно-белой жизнью, и думала о том, что, возможно, всё ещё не потеряно. Возможно, ещё есть шанс. Не на нормальную жизнь — такую, как у всех, — а на что-то другое. Что-то, что она не умела называть. --- Прошло около двух часов. Кларк завозилась, тяжело вздохнула и наконец открыла глаза — мутные, отяжелевшие от глубокого сна, еще совершенно не понимающие, где она находится. Гостиная тонула в серых, призрачных сумерках предрассветного часа, и только синее свечение экрана телевизора, на котором давно застыло меню диска, слабо освещало комнату. — Что... — прошептала она, пытаясь выпрямиться. Тело затекло, а во рту была сухость. — Который час? — Четыре, — ответила Лекса. Её голос был едва слышным, сухим и каким-то надтреснутым, словно она долгое время не решалась пошевелить даже связками. — Четыре утра? — Кларк в ужасе потерла лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки сна. — Боже, я просто вырубилась... Почему ты меня не разбудила? — Ты спала слишком крепко, — Лекса даже не повернула головы. — И храпела. — Я не храплю! — возмутилась Кларк, чувствуя, как лицо обдает жаром. — Весьма самоотверженно, Гриффин. Я почти поверила, что в комнате работает ледозаливочная машина. Кларк хотела огрызнуться, но в этот момент осознала, насколько близко они сидят. Их плечи плотно соприкасались, и она чувствовала жар, исходящий от Лексы. В ночной тишине эта близость показалась ей оглушительной. Кларк мгновенно смутилась и поспешно отодвинулась на край дивана, стараясь пригладить растрепанные волосы. Но как только она отстранилась, её взгляд упал на Лексу, и всё веселье мгновенно испарилось.  Лекса сидела неестественно, пугающе прямо, словно её позвоночник превратился в стальной штырь. Её лицо в предрассветных сумерках казалось пепельно-серым, почти прозрачным, а на висках выступили мелкие капли холодного пота. Кларк заметила, как сильно дрожат её пальцы. В правой руке Лекса до белых костяшек сжимала пустую, до хруста смятую пластинку от сильных обезболивающих. Все ячейки были выдавлены. Кларк похолодела. Она поняла, что пока она спала, уткнувшись в чужое плечо, Лекса проходила через личный ад. Боль, которую та сдерживала в машине и на ужине, теперь явно вышла из-под контроля, выжигая остатки сил. — Лекса... — Кларк подалась вперед, забыв о неловкости. — Твоя спина. Тебе совсем плохо, да? Лекса не ответила, лишь сильнее стиснула пустой блистер, и в тишине гостиной этот звук прозвучал как сухой треск ломающегося льда. Она не просто не спала эти два часа — она выживала, не позволяя себе даже вскрикнуть, чтобы не потревожить сон Кларк.  Кларк осторожно поднялась с дивана, стараясь не задеть Лексу. В тишине предрассветного часа её шаги по паркету казались слишком громкими. Она быстро направилась в ванную комнату, её мозг лихорадочно искал что-то, что могло бы облегчить страдания Лексы. На полке в ванной, среди привычных тюбиков и баночек, она нашла то, что искала – большую тубу с густой, охлаждающей мазью. Вернувшись в гостиную, Кларк протянула Лексе тюбик. — Вот, — её голос звучал немного неуверенно. — Это сильная мазь. Мне её мама выписывала, когда у меня была очень сильное растяжение. Мне она всегда хорошо помогает. Попробуй, может, и тебе облегчит. Лекса взяла тюбик, её пальцы дрогнули. Она не отрывая взгляда от тюбика, выдавила немного мази на свою ладонь, но затем замерла, прежде чем начать растирать её. — Спасибо, — тихо произнесла она, но её тон был уже более привычно сдержанным, хоть и с нотками усталости. Через двадцать минут, боль действительно начала притупляться. Лекса отдала тюбик мази обратно, и Кларк положила его на диван. Они поднялись на второй этаж. Шаги Кларк были лёгкими и неслышными, Лекса же старалась ступать осторожно, чтобы не усугубить боль. Кларк открыла вторую дверь направо, пропуская Лексу вперед. Она подошла к комоду и вытащила из ящика аккуратно сложенные вещи: мягкие синие шорты и такую же свободную футболку. — Пижама, — пояснила Кларк, протягивая их Лексе. — Должно подойти.  Лекса взяла одежду, ощущая мягкость ткани под пальцами. Непроизвольно она посмотрела на Кларк, и в этот раз её взгляд задержался чуть дольше. — Спокойной ночи, Гриффин, — тихо сказала Лекса, и в её голосе проскользнула необычная нотка, смесь удивления и чего-то еще, что Кларк не смогла бы расшифровать. — Спокойной ночи, Лекса, — ответила Кларк, и её улыбка была такой тёплой, что на мгновение осветила всю комнату. Она развернулась и бесшумно вышла, оставляя Лексу одну в комнате.  Она села на край кровати, потом легла. Матрас был мягче, чем её собственный, и Лекса почувствовала, как мышцы спины начинают расслабляться — медленно, неохотно, словно сдаваясь после долгой осады. Она закрыла глаза. Пахло здесь Кларк — чем-то сладким, цветочным, совсем не похожим на запах её собственной квартиры, где пахло табаком, коньяком и лекарствами. Она не знала, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. Сон не шёл — тело было слишком напряжено, несмотря на уют и мягкость. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала, как тихо скрипит диван внизу — Кларк ворочалась, не могла уснуть. Лекса перевернулась на бок и закрыла глаза. В темноте век сразу возник образ Кларк — её тёплый взгляд и едва заметная улыбка, — и с этим видением Лекса не заметила, что всё же уснула.