Боевая братва: Краснолюд-edition

Дым костра был первым, что я по-настоящему понял. Не увидел — понял. Потому что до этого несколько часов существовал в состоянии сплошного, оглушительного шока. А шок, как оказалось, отлично лечится тремя вещами: диким, животным страхом, адреналином, выжигающим всё нутро, и — как закономерный финал — внезапной, неудержимой диареей. Так что сидел я, в кустах на корточках, со спущенными портками. Рядом, на подстилке из пожухлого папоротника, лежал мой эндгеймовый двуручный меч «Раздиратель». В игре он имел урон 85-120, +25% к пробиванию брони и сиял мягким голубым светом. Здесь он был просто здоровенным, чертовски тяжелым куском закаленной стали, на широкой полосе клинка которого засохли бурые пятна — то ли грязь, то ли кровь. Последнее казалось более вероятным, о первом же я не хотел думать вовсе. Даааа. Это явно не игра. В ней диареи не было предусмотрено. Вернее, была — в виде дебаффа «Дизентерия», минус двадцать к боевой готовности и минус пять к инициативе. Но не было этого… натурализма. И запаха. Боги, запаха. В игре после клика на иконку сортира раздавался вежливый звуковой эффект, и дебафф исчезал. Здесь же я, уже полчаса сидел в кустах, и мир вокруг не собирался перезагружаться. Пошутил я, конечно, в конце. Про себя. Ибо говорить вслух было страшно — а вдруг голос сорвется на фальцет. А вокруг, за стеной колючего ежевичника и молодого орешника, кипела жизнь. Жизнь за которую я ответственен, судя по всему. Шумели мои ребятушки — вернее, гремели, звякали и матерились на хриплом, гортанном наречии. Разжигали костер, ставили треноги для котлов, переругивались из-за места под спину. И ждали. Ждали, когда их командир, великий и ужасный Солгрим Гелиомах, предводитель отряда «Боевые Кабаны», наконец-то ослаблюсь и выползу из своего укрытия. Я — Попаданец. Прямо как в дешёвых романах, которые я пролистывал на смартфоне в метро, или в том странном аниме. Только вот ни крутящихся во тьме цифр, ни божественного голоса, объясняющего правила, ни даже таблички с характеристиками перед глазами не возникло. Был лишь резкий, обжигающий все нервы разряд — то ли молния, то ли сгусток чистой боли — и… вот это. Влажная земля под сапогами. Холодный вечерний воздух, щекочущий непокрытое задницей место. И реализм. Чёртов, гиперреалистичный, тактильный, вонючий реализм. Страшно? Да не то слово. Первые минуты был чистый, дикий ужас, сковывающий каждый мускул. Потом он схлынул, оставив после себя странную, нервную пустоту. А теперь, сквозь слабость в коленях и бурчание в свежеосвободившихся кишках, пробивалось что-то другое. Не в том месте откуда модно было подумать. Просто это было любопытство. Даже, чёрт побери, азарт. Опасный азарт картёжника, поставившего всё на кон и увидевшего первые карты на столе. Мир. Новый мир. Какой он? Где мы? Что за правила в этом мире? Было очень интерестно! Впрочем, страх никуда не делся. Он просто замаскировался, превратился в холодный, тяжёлый камень под ложечкой. Предчувствие. Предчувствие того, что «интересные приключения» здесь могут закончиться очень быстро и очень мерзко — с кишками, выпущенными на волю, или с головой, отделённой от плеч. Вдруг кусты впереди затрещали, и сквозь листву протиснулось бородатое лицо. Лицо, до боли знакомое по сотням часов геймплея. Широкая, как лопата, физиономия, вся заросшая чёрной с проседью бородой, заплетённой в две неуклюжие косы. Нос, не раз бывавший в драках, напоминал перезрелую картофелину. Из-под нахмуренных бровей смотрели маленькие, пронзительно-умные глазки-щёлочки. Исиль. Мой сержант. Костыль, на котором держалась вся дисциплина в отряде. В игре у него были статы: 78 к защите, 65 к атаке, талант «Неудержимый». Здесь же у него был лишь предельно тактичный, остекленевший взгляд, устремлённый куда-то в пространство над моей головой. — Командир, — его голос был низким, хриплым, как скрип несмазанных колёс. — Разрешите доложить обстановку. Лагерь разбиваем. Дозоры выставили. — Он делал вид, что не видит меня, в моём унизительном положении. Делал это нарочито грубо, на грани фола, но в этой грубости была своеобразная, солдатская чуткость. — Требуется… помощь? Я вздохнул. Вздох получился глубоким, прерывистым. От него заныли простуженные на холодной земле мышцы спины. — Исиль. — Командир? — Туалетной бумаги, старший сержант, в нашем славном отряде «Боевые Кабаны» не предусмотрено? Мгновение он молчал, переваривая. Его мозг, привыкший к прямым приказам явно буксовал на бытовухе. — Бумаги… нету, — наконец выдавил он. — Пергамент есть. Для карт и отчётов. — Пергамент не пойдёт, — буркнул я. — Жёсткий. Найди что-нибудь… подходящее. Тряпку. Мешковину там. Чистую. Бородатая физиономия в практичном, помятом шлеме кивнула и скрылась в кустах. Через пару секунд донёсся его хриплый окрик, обращённый к лагерю: — Эй, кабаны! У кого есть чем жопу подтереть? Командир Гелиомах требует! Послышалось оживлённое бормотание. Кто-то что-то предлагал, кто-то грубо ржал. Я зажмурился. Вот оно, величие Солгрима Гелиомаха. Командую сотней самых отборных головорезов, а первым приказом в новом мире запрашиваю у них тряпку для подтирки. Эпично. Не дождавшись, я, скрипя зубами, использовал то, что предлагала природа — несколько широких, относительно мягких листьев, похожих на лопухи. Процедура была душераздирающей и окончательно добила остатки пафоса. Одевшись и водрузив двуручный меч на плечо (боги, как же он ТЯЖЁЛЫЙ), я выбрался из кустов. Лагерь предстал передо мной во всей красе. Не идеальная круговая расстановка из игры, где каждый юнит стоял на своём месте, а живой, хаотичный организм. Два больших костра пылали в специально выкопанных ямах. Вокруг них копошились коренастые, приземистые фигуры. Краснолюды. Дварфы. Мои парни. Мои «Кабаны». Их было… много. Глазомер, натренированный годами тактической игры, сразу же начал подсчёт. Броня везде разная — у кого-то практичные бригантины из стальных пластин на кожаной основе, у кого-то тяжёлые латные нагрудники, покрытые матовой воронёной краской, чтобы не демаскировать бликами. Но у всех — железные, полностью закрывающие лицо шлемы с Т-образными прорезами для глаз, бороды, торчащие из-под забрал, и целый лес оружия: двуручные топоры, боевые молоты, алебарды с крюками. И знамя. У одного из фургонов воткнутое в землю древко, на котором висел стяг — на грязно-жёлтом поле чёрный, ощетинившийся кабан с окровавленными клыками. «Боевые Кабаны». Наша эмблема. Теперь она была не пиксельной иконкой, а настоящей тканью, трепавшейся на ветру. Исиль, увидев меня, быстро засеменил навстречу. В руках он сжимал несколько длинных полос не самого чистого полотна. Увидев мой выразительный взгляд, он неловко кашлянул и сунул тряпки за пояс. — Не сообразил сразу, командир, — засвистел он сквозь отсутствующие несколько зубов. Свист был его фирменной фишкой — смешной и одновременно устрашающий, странно, но факт. — Думал, может, для перевязки… — Всё в порядке, сержант, — перебил я его, стараясь говорить твёрдо, с командными нотками. — Построение. Перекличка. Хочу знать, с кем и чем мы располагаем. Не потеряли ли мы кого. — Слушаюсь! — Исиль развернулся к лагерю и, громко просвистев, проревел: — Подъём, стадо! К ноге! Гелиомах считать кабанов будет! Рядом со мной, словно из-под земли, выросла ещё одна массивная фигура. Шире Исиля, на полголовы выше (что для дворфа означало почти гигантизм). В руках он сжимал запасное древко со знаменем — тем самым, с кабаном. Вексель. Знаменосец. В его игровых характеристиках сила была под девяносто, а интеллект едва переваливал за двадцать. Идеальный кандидат для того, чтобы нести тяжёлую палку с тряпкой и не задавать лишних вопросов. Его лицо, похожее на добродушную, но туповатую глыбу песчаника, сейчас было сосредоточенным. — Знамя на месте, командир, — буркнул он басом, от которого задрожала медная заклёпка на моём наплечнике. — Молодец, Вексель. Стой здесь. Построение далось не сразу. Это не был чёткий щелчок мышью по иконке «Formation». Это был протяжный рёв Исиля, пинки, которыми он подгонял разленившихся, переругивания, звон железа. Но, в конце концов, строй — вернее, некое подобие строя — выстроился. Дварфы стояли не в линию, а кучно, как и привыкли в бою, плечом к плечу. Исиль начал перекличку, выкрикивая имена и прозвища. «Бронебрюх!», «Горлокрыш!», «Каменное Ведро!», «Гном с Сенной!». На каждый вызов раздавалось хриплое «Здесь!» или просто кивок шлема. Я мысленно ставил галочки. Большинство имён были знакомы. Это были мои ветераны, те, кого я, Солгрим, вынянчил с первого уровня, прокачал через десятки стычек. Когда последнее «Язь!» отозвалось с дальнего фланга, Исиль повернулся ко мне: — Все налицо, командир! Девяносто восемь бойцов в строю! Не считая маркитантов, обозных и той… поварихи. Девяносто восемь. Плюс человек десять небоевого состава. Ровно столько, сколько было у меня в отряде на момент… момента всего этого. Лимит в игре — двенадцать человек в ранней версии, шестнадцать — с DLC. В ваниле модно было сделать и больше, но у меня стояли моды. Моды, ломающие баланс, позволяющие собрать целую армию. Я радовался тогда, глядя, как моя стопятидесятисильная орда «Боевых Кабанов» сносит лагеря орков. Теперь же эта орда стояла передо мной, и её нужно было кормить, поить и вести куда-то. — Маркитанты, обоз? — спросил я. — При повозках, — кивнул Исиль. — Две большие телеги, запряжённые парами волов. Запасы… — он замолчал, видимо, не зная точных цифр. — Хорошо, — я сделал вид, что всё под контролем. — Отбой. Лагерь обустроить окончательно. Мне — палатку. Дозоры сменить через четыре часа. Кто сегодня в ночном карауле? — Вторая и пятая пятёрки, командир. Горлокрыш за старшего. — Удвоить бдительность. Мы не знаем, где мы. — Есть! Строй с грохотом разошёлся. Я остался стоять на небольшом пригорке, чувствуя, как наваливается усталость. Адреналин окончательно испарился. Руки дрожали от перенапряжения. Мысленно, почти по привычке, я попытался вызвать интерфейс. Инвентарь. И… он отозвался. Не так, как в игре. Не всплыло привычное окно с сеткой и иконками. Скорее, в сознании проявилась пустота. Чёткое, неоспоримое знание: на мне — тяжёлые латные доспехи (забрал в одном из древних курганов), на плече — «Раздиратель». В карманах, если они есть, — пусто. Ни золотых крон, ни лечебных трав, ни даже куска хлеба. Всё имущество отряда — в тех двух повозках. И ещё одно знание, пришедшее из глубин игровой механики: у меня, есть статы. Я чувствовал их, как чувствуешь собственные конечности. Сила, выносливость, навык владения двуручным оружием, защита… Они были со мной. Но были ли они тут… реальны? Вернее как их количество отражалость в реальности? Быстро вечерело. Солнце, жёлтое и холодное, катилось за зубчатый гребень далёких лесистых холмов. Небо из сизого превратилось в свинцово-серое. Стало заметно холоднее. Палатку мне, как и предполагалось, не поставили. Когда я подошёл к тому месту, где, по моему разумению, должен был быть мой шатёр, Исиль, виновато посвистывая, указал на расстеленный на земле толстый, потрёпанный войлочный ковёр, поверх которого был брошен овчинный тулуп. — Идеальный спальный мешок, командир, — отрапортовал он, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость. — Не промокает, не продувается. Лучше любой палатки. Я хотел было возмутиться, но вспомнил. В игре действительно была вкладка «Лагерные улучшения». Там можно было взять «Походные кузницы», «Алхимические столики», «Палатки для офицеров». Я, одержимый максимальной эффективностью в бою, вкладывал все очки в «Увеличение обоза» и «Дополнительных маркитантов». Чтобы больше тащить трофеев и быстрее лечиться после битв. Палатки? Нафиг не сдались. Пусть спят под открытым небом, закаляются. Ирония судьбинушки теперь щекотала мне бока холодным ветерком. — Отличная работа, сержант, — сухо сказал я. — Действительно, лучше не придумаешь. Лагерь потихоньку обрастал бытом. Кто-то точил оружие бруском, с тихим, мерным скрипом. Кто-то чинил порванное звено кольчуги. У костров грелись. Разговоры были негромкими, усталыми. Не было того самого разухабистого веселья, которое я ожидал услышать от толпы спасшихся от неминуемой (как они думали) гибели головорезов. Они вели себя как профессиональные солдаты после долгого перехода — молчаливо и буднично. Это обнадёживало и одновременно пугало. Они были слишком… реальными. Пролежав на своём «идеальном» ложе с полчаса и окончательно продрогнув, я понял, что голод — чувство, ничуть не уступающее по настойчивости недавним кишечным коликам. Со вздохом поднялся и пошёл на запах. Запах был божественным. Густой, наваристый, с дымком и пряностями. Он вёл меня к дальнему костру, где над огнём висел огромный, почерневший от копоти котёл. Вокруг него стояла толпа дворфов, давящих друг друга бородами. А перед ними, как грозный страж, с огромной поварёшкой в руке, стояла она. Повариха. Дворфиха. Ростом чуть повыше моего пояса, но в ширину почти не уступавшая Исилю. Лицо, которое и в хорошие-то дни вряд ли было нежным, сейчас пылало гневом. Рыжие, выбивающиеся из-под грязного платка волосы, нос картошкой (гномья черта, что ли?), глаза, сверкающие, как раскалённые угольки. — А ну отвалили, жлобы ненасытные! — орала она сиплым, простуженным голосом. — Всю похлёбку сожрёте, а завтра что есть будем? На подножном корму? Я вам не мамка, чтоб по пять раз на дню стряпать! Она ловко огрела поварёшкой по шлему ближайшего дворфа. Тот только глухо ухнул и отступил на шаг, но не ушёл. Голод был сильнее страха. Посмеявшись про себя (но только про себя — смеяться в открытую перед этой фурией было себе дороже), я, втиснулся в толпу. — Расступитесь! Командир идёт! Толпа замерла, затем неохотно раздалась, пропуская меня к котлу и к разъярённой дворфихе. Она увидела меня, на мгновение её взгляд стал оценивающим, затем на лице появилось что-то вроде подобия почтительности. Не той, которую проявляют к начальнику, а той, которую выказывают хозяину, который может и зарплату задержать, и по морде дать. — Командир Гелиомах, — крякнула она. — Объясни этим оболтусам, что припасы на дереве не растут. Земли незнаемые. Ни селений вокруг, ни дорог толком не видать. А они жрут, будто на пиру у короля! Всю овсянку за день слопают, а потом с пустыми животами воевать будем? С голодным брюхом и меч эльфийский тяжёл! Её речь была простой, грубой, полной простонародных словах. Но в ней чувствовался трезвый, хозяйский расчёт. За моей спиной поднялся возмущённый свист. Это был Исиль. — Да ты что, Гретхен, язык распустила! — засвистел он, протискиваясь вперёд. — Люди с боем, со смертью лицом к лицу ходили! Чудесным образом целыми остались! Мораль поднять надо, боевой дух! А ты им похлёбку экономишь! Какая нафиг экономия, когда неизвестно, что завтра будет? — А вдруг завтра будет бой, болван, вот что будешь делать? — парировала Гретхен, размахивая поварёшкой. — И сражаться вы будете идиоты не на сытый желудок! Не будет похлёбки — будут дохлые все, вот и весь боевой дух! Оба замолчали и уставились на меня. На меня, смотрели и десятки глаз из толпы. Взгляды были голодными, умоляющими, но и понимающими. Они ждали вердикта. Солдаты ждали разрешения на праздник, интендант — на жёсткую экономию. А я, их командир, до недавнего времени лишь игрок за монитором, должен был решить. От моего слова зависело не абстрактное «настроение отряда», а вполне конкретные вещи: будут ли они довольно или нет, доверят ли мне дальше или начнут роптать. Я задумался. Но ненадолго. — Гретхен, — сказал я тихо. Толпа затаила дыхание. — Покажи мне припасы. Все. Она удивлённо хмыкнула, но кивнула. — Пойдёмте, командир. Всё в повозках. Мы двинулись к двум массивным, крытым брезентом фурам, стоявшим в стороне от костров, в кольце из нескольких воинов — караул охранял своё кровное. За нами, как стая голодных псов, поплелась и часть дворфов. Я слышал, как у них урчали животы. Звук был таким громким и дружным, что казалось, это рычит какое-то огромное, многоголовое чудище. Гретхен откинула брезент на первой повозке. Внутри, аккуратно уложенные в деревянные ящики, лежали припасы. Мешки с овсяной крутой, с горохом, с сушёной свининой, бочонки с солониной. Была мука, соль, немного лука и чеснока. Всё это выглядело… скромно. На большую ораву «Боевых Кабанов» в сотню глоток — более чем скромно. — На сколько? — спросил я, уже догадываясь о ответе. — На неделю, командир, — ответила Гретхен без радости. — Если не жрать как последние свиньи. А если по нормам — дней на десять. — А во второй? — Во второй — пиво. И брага. И немного вина, что с последней стоянки взяли. И инструменты. И запасные детали для брони. И ткани, бинты, иглы. Я вздохнул. Так и есть. Я, как типичный метагеймер, максимизировал полезность. Пива и инструментов — завались, чтобы держать «боевой дух» и «готовность снаряжения» на максимуме. А еды — по минимуму, рассчитывая постоянно пополнять запасы с побеждённых врагов. Здесь же не было кнопки «автопополнение после боя». Здесь нужно было либо покупать, либо отнимать. И то, и другое требовало знаний о местности, контактов, денег. А их у нас не было. Я обернулся к толпе. К ожидающим, напряжённым лицам. Они прошли через ад (пусть даже цифровой, но для них он, выходит, был самым что ни на есть реальным). Они были здесь, со мной. Они были моим единственным активом, моей силой, моей… семьёй, как ни пафосно это звучало. — Исиль, — сказал я громко. — Командир? — Ты прав. Боевой дух — дело важное. Глаза у дворфов загорелись надеждой. Гретхен угрюмо нахмурилась. — Но и Гретхен права. Надежда в глазах сменилась настороженностью. — Поэтому слушай приказ, — мой голос, набрал твёрдости, командных ноток, которых я сам от себя не ожидал. — Сегодня — тройная пайка. И по кружке пива на брата. Не больше. Празднуем наше… чудесное прибытие. Завтра — режим жёсткой экономии до выяснения обстановки. Все выдачи — только через Гретхен и с моего личного одобрения. Понятно? Мгновение тишины. А потом лагерь взорвался громовым, раскатистым рёвом. — УРАААААА! — Да здравствует Гелиомах! — Да здравствуют «Боевые Кабаны»! — Пива! Мяса! Толпа бросилась к повозкам, но Исиль и несколько старших солдат быстро навели порядок, выстроив очередь. Радость была грубой, простой, но искренней. Особенно радовался Вексель. Он так высоко подпрыгнул от счастья, что древко знамени с кабаном описало широкую дугу и со всего размаха приложилось по шлемам трёх ближайших товарищей. Те рухнули без чувств. На их счастье, Вексель, увидев это, немедленно забыл о пиве и бросился их поднимать, что-то мыча и извиняясь. Я отвернулся, скрывая улыбку. Ночь обещала быть долгой, шумной и пьяной.